твои возлюбленные

1990 год, ноябрь. Шиничиро Сано девять лет, и он не очень счастлив ходить в школу. Весной было еще терпимо, когда каждый день было солнце, на улицах цвела роскошная сакура и было тепло. Сейчас же сезон дождей, холодно, сыро, а солнце, и так редко появляющееся в этот сезон, ничуть не греет. На уроке противный Аято опять кидался в Шиничиро мелким мусором и скомканными бумажками с карикатурами него, где внизу неизменно было выведено красивым — гадство! — почерком «слабак». Слабак — слово, которое мальчику успело приесться за четыре года начальной школы и, к сожалению, укрепилось за ним. Шиничиро всякий раз возмущался и недоумевал, чем же он так не угодил однокласснику, что тот вдруг объявил ему войну. Раздражало, что Аято никогда не делали по этому поводу замечаний, ведь он «милый мальчик из достойной, порядочной семьи, очень воспитанный ребенок», и потому чувствовал полную безнаказанность. Что бы о Сано ни говорили, как бы его ни называли, он не жаловался дома: родители и дедушка такого не приемлют. После школы его потащили за ранец в безлюдную улицу с заброшенными или сдающимися в аренду домами и квартирами. Откровенная неприязнь одноклассников сегодня достигла своего пика, и они разом набросились на Шиничиро, разорвали рукав его рубашки, оставили на худом теле и лице синяки, пока тот защищал руками голову, как в одном фильме про драки, который он смотрел на днях. Шиничиро жалел, что не мог ответить обидчикам так же круто, как и главный герой. — Слабый, слабый, сла-а-абы-ы-ый, — дразнил Аято, толкая в грудь и поваливая на землю. Он очень устал. Так устал, что хочется только одного — лечь и прикрыть глаза, пока им не надоест. Лохматый, грязный, изрядно побитый, но он снова находит силы встать. «Держись. Не плачь, не смей плакать», — повторял мальчик про себя. Черные глаза начали слезиться от сильных болей. Он ждал, когда Аято и его прихвостни вдоволь насытятся собственной жестокостью и наконец разойдутся по домам. Одноклассники вдруг останавливаются и смотрят на кого-то за его спиной. Сано видит, как дрожат их губы, как они пытаются что-то произнести, но из горла доносятся короткие, обрывочные звуки, будто у них во рту вода. В нос ударил запах стирального порошка и сладких духов. — Эй, я красивая? Крики мальчиков будут преследовать его долгие месяцы. Это были крики истинного ужаса, Шиничиро не знал, что дети могут кричать так, будто они какие-то иноземные существа. Они сбежали, толкая друг друга и спотыкаясь, оставили его одного. Шиничиро обернулся и открыл рот, не в силах даже вздохнуть. Над ним возвышалась молодая женщина с неестественно бледной кожей. Взгляд леденил сердце: сам воздух из-за него потяжелел и стал холоднее. С уха свисала белая медицинская маска, открывая вид на разрезанный рот; неровные шрамы тянулись от губ до скул. Можно было заметить, что они совсем… свежие. Неудивительно, что Шиничиро забыл, как дышать. Слезы разом высохли. — Я красивая? — повторила она вопрос, как ни в чем ни бывало. Кутисаке-онна — так называлась городская легенда, женщина с разрезанным ртом. Конечно, среди детей ходила эта страшилка, и Шиничиро заявлял, что это неправда и выдумки взрослых, чтобы пугать их, но в глубине души почему-то чувствовал, что мрачная фигура кутисакэ-онна ходит по улицам Токио и прячется в тени, пугая особенно везучих детей. И вот она, стоит перед ним и смотрит сверху вниз, как на насекомое, которое нужно как можно скорее раздавить тяжелой подошвой обуви и размазать по асфальту. Она убьет его. Как хорошо, думал Сано, что он перед выходом из дома попрощался с домочадцами. По крайней мере, перед смертью он ничем их не расстроил и запомнится им таким, каким он знали его все эти годы. — В-вы… Вы н-нормально выглядите, кутисаке-онна. О Боже, его смелости хватило на то, чтобы ей ответить, не верится. Но он не врал. Шрам женщины не умалял её красоты ни на йоту. У неё красивые и шелковистые на вид волосы, приятные черты лица, умные, пусть и пугающие глаза, опрятная и подобранная со вкусом одежда — язык не поворачивался назвать её страшной или неухоженной. — Это шутка? Сано помотал головой. — Ты совсем меня не боишься? — Немного, но уже не так сильно, — признался он. — Можно спросить, кто это с вами сделал? Вам очень больно? Ты таращишься на мальчика и молчишь. Что за странный ребенок, он в своем уме? Аргх, надо взять себя в руки и не позволять какому-то сосунку потешаться над тобой. — Какая тебе разница? Хочешь, чтобы я подправила твою мордашку? Он мотает головой, напуганный еще больше. То-то же. — А хотите, я побью того, кто это сделал с вами? — вдруг осмелел он. — Я дедушку тоже позову, он тренер по тхэквондо! И папу, он очень сильный. Ладно, с таким ты сталкиваешься впервые. Не похоже, что он так уж боится, скорее… Стесняется? Растерян? Что? Что именно? Какого черта этот ребенок до сих не убегает и смеет предлагать тебе какую-то помощь? — Мне ничья помощь не нужна, понятно тебе? — резкий тон заставляет его вздрогнуть. — Простите. Ему правда жаль, или тебе кажется? — Меня зовут Шиничиро Сано. А вас как? И бровью не повел. Инстинкт самосохранения у него напрочь отсутствует, вот дела. Ты сдерживаешься, чтобы не цокнуть и не закатить глаза. — (Твое имя). Точно не кутисаке-онна. Шиничиро по-детски радуется из-за того, что ты ему ответила. — Вам не больно, когда вы едите, (Твое имя)? У вас же, ну… разрезы. — Порезы, а не разрезы. Не больно. И я не особо нуждаюсь в пище и воде. Надо бы по-хорошему уже прогнать мальчика и пойти пугать других детей, более нормальных и пугливых, но ты этого не делаешь. Как давно ты не общалась с людьми? Двадцать лет, вроде бы. Двадцать лет назад ты не была городской легендой — тогда ты была живым человеком. Вспоминая отрывки из той жизни, скучаешь по этому времени и людям, которые любили тебя. Быть беспокойным духом — тяжелое бремя. Сано достаёт из недр школьного ранца конфеты и протягивает их тебе. Он не боится подойти ближе. Слишком доверчивый. Но до чего же странный. — Угощайтесь, пожалуйста. Нерешительно касаешься ледяными пальцами детских ладоней, когда берёшь сладости. Ты и забыла, как люди теплые и мягкие наощупь. Закидываешь в рот одну конфету и расслабляешься, брови больше не нахмурены. Так сладко. Тебе редко доводится что-то есть, но приятно, что еда может всё еще радовать и доставлять удовольствие. — Нравится? — с надеждой интересуется он. — Неплохо. Кхм, спасибо… Шиничиро. — Не за что, — заметно воодушевился мальчик. — Хотите, я в следующий раз еще принесу? Ой, а вам нравится бенто? Мама очень вкусно готовит. «Сомневаюсь, что мы увидимся второй раз. Стоит ли огорчать тебя сейчас в столь нежном возрасте? Ведь и давать ложную надежду тоже нехорошо. Я не могу так жестоко обманывать тебя». — Я не возражаю. Подожди, эти дурачки тебе рубашку порвали. В тот вечер ты привела его с свой дом, заброшенный, но прибранный и незахламленный. Промыв Шиничиро ссадины, ты взялась зашивать порванный рукав его школьной рубашки. Мальчик без умолку болтал и осыпал тебя вопросами, на которые ты уклончиво, но честно отвечала. Пока он рассказывал о своих домочадцах, друзьях и мечте создать собственную банду — здесь ты всё-таки закатила глаза, — тебя не покидало ощущение уюта. Десятилетия одиночества, когда некому было даже пожелать доброго утра, нечем себя занять, когда ты только и делала, что наблюдала из тени за другими и пугала детей, чтобы те распространяли слухи о тебе — и вот, вот оно, единственное хорошее событие за эти годы скитания по безлюдным улицам Токио. Если вера в твое существование и страх к твоей персоне ослабнут и с концами исчезнут, исчезнешь и ты, но теперь уже не жалеешь об этом. Пусть на один вечер, но ты здорово провела время с этим мальчиком Сано Шиничиро. Ох, будь проклят день, когда из-за ревнивого бывшего мужа ты стала мстительным духом. Он изуродовал тебя, заколол ножом до смерти и лишил покоя надолго. Хорошо, что он в пьяном состоянии попал под колеса автомобиля и сдох. — Шиничиро, — зовешь ты, стоя уже у порога дома. — Что? — Расскажешь обо мне своей семье? Стоит ли надеяться… — Расскажу, конечно! Мы еще увидимся, (Твое имя?)? — смотрит так доверчиво, готовый внимать каждому твоему слову. — Я не знаю. Я… — я исчезну, если в меня не будут верить. Твои рассказы посчитают выдумкой, потому что ты ребенок, но я хочу надеяться, что взрослые спохватятся и подкрепят слухи обо мне, я же городская легенда, я существую за их счет. Но я не собираюсь разбивать твое маленькое сердце, Сано Шиничиро. В меня мало кто верит, но постарайся, прошу. — Так что? — Может быть, увидимся. Приходи сюда, когда захочешь. — Да? Здорово-о! — мальчик резко обнимает тебя и отстраняется. — До свидания, (Твое имя)! — Пока-пока. Август 2003 года. Шиничиро Сано двадцать три года. Четырнадцать лет он не встречал женщину из городской легенды, как бы ни искал её. Он уже окончил школу, успел создать и позже распустить самую известную и влиятельную банду в столице, открыл свою мотомастерскую. Но Сано не забывал эту женщину и как мог распространял о ней слухи, особенно с появлением младших братьев и сестры в его жизни. Однако кутисаке-онна так и не явилась ни разу. Но почему? Шиничиро же столько говорил о ней, часто пугая детей и получая за это по затылку от взрослых и друзей. В конце концов, и он, и Макото с дружками видели её своими глазами. Почему кутисаке-онна все еще нет? Что пошло не так? И, что его волнует сейчас больше всего — какого черта у его мастерской собралась куча людей, полицейские машины и скорая? Что-то произошло? Похоже, кого-то увозят на скорой. Неужели кто-то пострадал? Опять малолетки подрались, удрученно подумал он. Думал, пока не увидел себя на каталке, бледного и с кровавой струей на все лицо. — М-майки… — Шиничиро оборачивается на голос. Баджи плачет, пока Майки таращится на него и Казутору. У обоих его друзей наручники на тонких запястьях, полицейские сажают их в машину и увозят, пока парень круглыми глазами провожает карету «скорой помощи». Майки, его горячо любимый младший брат, смотрит перед собой стеклянным взглядом и молчит, открыв рот. Его глаза потемнели и уже ничего не выражают. Стоящие рядом люди пытаются привести его в себя и разговаривают с ним, сажают рядом с собой на асфальт, где почище, но мальчик не изменился в лице. Что за чертовщина здесь происходит? Что за дурацкий сон? Он что, умер? Правда умер? Как? А как же его семья? Его дедушка, Майки, Эмма, Изана? Что с ними будет? Что будет с Вакасой, Бенкеем и Такеоми? Голова ощущалась пустой, несмотря на мысли, повторяющиеся из раза в раз. Легкость ощущалась и в теле Шиничиро. Когда подбородок и шею начало по-странному неприятно щекотать, он дотронулся пальцами до этих частей и понял, что плачет. Души тоже могут плакать, надо же, невесело подумал парень. В нос неожиданно ударил запах стирального порошка и карамели, и на его макушку легла та самая рука, медленно и ласково поглаживая черные волосы. — Они справятся с этим. Обычно все с этим справляются. Несомненно, это была она, это её голос. Как и четырнадцать лет назад, уже взрослый Шиничиро оборачивается и видит (твое имя), наводящую страх городскую легенду. Раньше она казалась ему взрослой женщиной, но сейчас он видит, какая она молодая, едва ли старше его самого. Всё та же одежда, та же белая медицинская маска на лице, тот же уверенный, серьезный, но добрый взгляд. — (Твое имя)? — Привет, Шиничиро. Давно не виделись. Ты берёшь его за руку и гладишь его пальцы. — Пойдем со мной в лучший мир? Нам с тобой пора идти, особенно мне. Давно пора. Парень вытирает слезы и последний раз оборачивается на своего брата. Он треплет Майки по голове, пусть тот ничего и не чувствует, и целует в макушку. Прощай, Майки. Мне будет вас всех не хватать. — Если ты будешь там со мной, то я не против, — он улыбается и сжимает в ответ твою руку. Шиничиро много говорил о тебе своей семье и друзьям, но кое в чем он не признался даже им: ты занимала у него особенное место не только в голове.