Мартышка без Кота

Маришка мается. Надоедливые мухи трогают лапками её лицо, и она отфыркивается, отмахивается, а они всё лезут и лезут. «Мухами засиженная», — слышит Маришка насмешливый голос Кота. Это он в первую встречу придумал обидное объяснение её веснушкам, которые вылезают вовсе не из-за мух, а из-за солнца. Дедушка говорит: «Ты у нас солнышком поцелованная», а Кот… Она его побила тогда, этого Кота. Расцарапала ему наглую физиономию и поставила синяк. А потом Кот сам побил Митьку с соседней улицы, толстого и косолапого, который обозвал Маришку рябой. Маришка до сих пор удивляется. Странный он, этот Кот. Сам обзывается, а другим не разрешает. Собственник. Маришка сидит верхом на развилке грецкого ореха. По светло-серому стволу ползут деловито муравьи, и Маришка никак не может понять, что им нужно на дереве. Она пытается подставлять пальцы, чтобы вынудить муравьиную армию сменить маршрут, но это быстро наскучивает. Маришка тянется, чтобы открутить незрелый, пахнущий йодом орех в зелёной кожуре. Если её надгрызть, соком можно рисовать на коже индейские узоры. Кот однажды разрисовал всю Маришку с головы до пят, ух, как же дедушка ругался! Маришка колупает кожуру ногтем и пытается себя раскрасить, но узоры получаются скучные. Маришка швыряет орех в траву, вытирает пальцы о подол платья и спускается с дерева. От платья и от пальцев теперь пахнет йодом. За кустами калины виднеется дедушкина панамка. То и дело мелькает лезвие косы. — Я в магазин! — кричит Маришка и взбегает на крыльцо. В доме прохладно и пусто. Маришка хватает авоську и деньги, смотрится в кривое облупленное зеркало и приглаживает волосы. Хлопает за спиной тяжёлая дверь, босые ноги стучат по твёрдой, потрескавшейся от жары земле. — Табак купи! — кричит дедушка. Маришка открывает калитку. На одном из столбиков сидит большой кузнечик. Маришка аккуратно трогает пальцем его спину, и кузнечик выстреливает зелёной стрелой в траву. Маришка хочет поймать его, чтобы было чем похвастаться перед Котом, опускается на четвереньки, мнёт полынь, гусиные лапки и пастушью сумку, но кузнечик насмешливо стрекочет и в два прыжка исчезает за забором, в зарослях соседской малины. Маришка поднимается, отряхивает зелень с коленок и подбирает уроненную в пыль авоську. Монетки звенят в кармане. Кота не видно ни у змеиного кустарника (Маришка заглядывает под развесистые плети с жёсткими листьями и мелкими бледно-сиреневыми цветочками в поисках ужей), ни у спуска к пруду (Маришка идёт по стволу поваленной ивы до самой воды и всматривается в волнистое песчаное дно, но не видит ни головастиков, ни мальков, ни даже какой-нибудь самой завалящей улитки). В магазине никого нет, кроме сонной продавщицы тёти Любы: утренний хлеб уже распродали, а вечерний ещё не привезли. Маришка вежливо отвечает на тёти-Любины вопросы и покупает табак для дедушки и подушечки с какао для себя — и для Кота, чего уж. Уже на выходе она сталкивается с отцом Кота, дядей Колей, робеет, опускает взгляд и бормочет без пауз: — Здрасьте-а-где-Костя? Отец Кота выглядит ещё жёстче обычного, изучающе смотрит сверху вниз, и Маришке хочется провалиться сквозь землю. — Приболел, — наконец говорит он. Маришка пулей вылетает из магазина. Ноги сами несут её к дому Кота, а воображение рисует за спиной тяжёлое дыхание и грозную фигуру дяди Коли. Полупустая авоська путается под ногами, и Маришка наматывает её на кулак, прижимает к груди. Сад у Кота заросший: рук не хватает, всё внимание достаётся огороду и курам. Под замшелыми яблонями процветают белена и дурман, чернеет несъедобными ягодами паслён. Маришка на мгновение замирает возле роскошных цветов дурмана, всматривается в них и почти забывает, зачем пришла. С трудом стряхивает наваждение, крадётся к раскрытому окошку. По клетчатым занавескам ползают мухи. Маришка приподнимается на цыпочки, заглядывает в комнату. Она не успевает толком разглядеть ничего. Кажется, на кровати в дальнем углу кто-то лежит, кажется, даже Кот, но Маришка виновато вздрагивает и отшатывается, услышав треск ветки где-то вдалеке. Она снова крадётся по саду, на этот раз зажмуривается, чтобы не смотреть на дурман, и запинается, летит вперёд, вспахивает коленями пересохшую землю. Сквозь сетку авоськи разлетаются из раскрывшегося коричневого пакетика карамельки. Маришка перемахивает через забор и мчится домой. — Черти за тобой гонятся, что ли, — ворчит дедушка. Маришка вынимает из авоськи табак и пакетик, в котором осталось всего шесть припудренных какао подушечек. Она слюнит пальцы и макает их в осыпавшееся какао, а карамельки не трогает. Пусть будут. — Котьки давно не видно, — замечает дедушка и набивает трубку. — Приболел, — откликается Маришка. Вечером, когда привозят хлеб, она снова идёт в магазин, а по пути пробирается мимо ядовитых цветов к окошку с клетчатыми занавесками. На этот раз она убеждается, что Кот действительно лежит в кровати, закутанный в одеяло и несчастный. Маришка хочет выкинуть какую-нибудь глупость, например, зарядить ему в лоб орехом из рогатки, чтобы развеселить, или хоть крикнуть что-нибудь дурацкое, но Кот спит, и Маришка уходит. Она приносит из магазина две буханки душистого белого хлеба и даже не надкусывает горбушку. — Чудеса, — смеётся дедушка. Маришка равнодушно дёргает плечом. Перед сном, умываясь под скупой тёплой струйкой рукомойника, она то и дело оборачивается, будто надеется, что Кот нарисуется привычно на заборе и скажет какую-нибудь колкость. Обычно его длинный язык раздражает, иногда даже доводит Маришку до слёз, но сейчас ей очень хочется, чтобы всё было по-старому. Без Кота плохо. Ночью Маришка не выдерживает, вылезает в раскрытое окно, впопыхах надев платье шиворот-навыворот, и крадётся по тёмной улице к дому с запущенным садом. Дурман, кажется, склоняет свою голову, шепчет Маришке что-то вкрадчиво, кивая большими цветами, которые и в темноте сияют белым. Пахнет удушливо, сладко, головокружительно, Маришка вот-вот свалится без чувств. «Эх ты, Мартышка», — слышит она насмешливый голос и заставляет себя идти дальше. В окно совсем ничего не разглядеть, но Маришка слышит прерывистое, растревоженное дыхание. Хочется закрыть окно или хоть задёрнуть занавески, чтобы дурман не добрался до Кота. Маришка даже нащупывает в темноте ставню, но петли отзываются ужасающим скрипом, заставляют отдёрнуть руку. Маришка несётся прочь, уже за забором оборачивается и видит красный огонёк сигареты на крыльце. Следующим утром Маришка утаскивает у дедушки из сундука бинокль и взгромождается на клён во дворе у Дьячихи. Сквозь резную занавесь листьев ей видно, как отец Кота ходит по комнате, садится в ветхое кресло, закрывает глаза, а потом снова срывается и ходит кругами. Маришке кажется, он вот-вот начнёт нетерпеливо лупить себя хвостом по бокам. Ещё ей кажется, будто дядю Колю кто-то запер в доме, хотя окно открыто настежь. Он мечется и мечется, не находя покоя. А Котовой кровати с клёна не видно. Дьячиха наконец замечает вторжение и сгоняет Маришку с дерева, но Маришка и сама уже собиралась уходить. От бездействия всё тело зудит, хочется кричать. Дурман уже не пугает, Маришка привычно прошмыгивает мимо, кивнув ему по пути, и подкрадывается к окну. Заглянуть не решается, только слушает, прижавшись к облупленным доскам фасада. Дядя Коля куда-то уходит. Маришка слышит, как открывается дверь, а потом ветерок доносит запах табачного дыма. Маришка пользуется моментом и заглядывает в окно. Кот, кажется, не спит, и Маришку это радует. Она машет рукой, пытаясь привлечь внимание. Кот скользит по ней невидящим взглядом и отворачивается. Маришке становится страшно. Отец Кота возвращается, Маришка едва успевает снова спрятаться под окном. Она слышит, как он опять ходит туда-сюда, но уже, кажется, не бесцельно: выдвигает ящики, чем-то шуршит, плещется, скрипит пружинами кровати. Потом говорит: — Погоди, Коть. Не вертись. Тон у него мягкий, Маришка впервые слышит, чтобы он так говорил, и не выдерживает, вытягивает шею, заглядывает в комнату. Дядя Коля сидит на краешке кровати и осторожно отирает Кота влажной губкой, а тот мычит, вяло отбивается, будто любое прикосновение причиняет невыносимую боль. Маришка хочет кинуться на дядю Колю и прогнать его, чтобы не мучил больше Кота. — Потерпи, — говорит дядя Коля. Кот тихонько и очень беспомощно хнычет. Мартышке становится страшно, очень страшно. Она не убегает, потому что страх придавливает её к земле когтистой лапой. Она бредёт прочь, с трудом переставляя ноги и опустив голову, ссутулившись под невидимой ношей. Когда Кот прыгал с зонтиком с крыши сарая и сломал руку, Маришке было страшно. И когда она однажды подслушала, как дядя Коля порет Кота проводом. И когда Кот вроде бы в шутку сунул ногу между шпалами на переезде и застрял по-настоящему. Ей много раз было страшно за Кота или из-за Кота, но это всегда был живой, замешанный на адреналине страх, а не безнадёжное тоскливое ожидание. Маришка бредёт домой, и сердце её рвётся и осыпается на рассохшуюся пыльную дорожку, как давно увядшая роза. Дедушка не ругается за взятый без спросу бинокль, не ворчит, что Маришка забыла сходить в магазин, не отсылает её полоть грядки. Он спрашивает: — Как там Котька? И Маришка выдыхает: — Плохо. Дедушка молча кивает, спускается в погреб, достаёт банку варенья — грушевого, самого вкусного. — На, отнеси ему. Пусть выздоравливает. Маришка идёт обратно, прижимая банку к груди. Сердце, ещё недавно умиравшее, робко трепещет. Маришка поднимается на крыльцо, перехватывает банку поудобнее и стучит в дверь.