И падёт Константинов град

      Дворец был и вправду огромен. Направляясь в логово врага, Иоанн и предположить не мог, что оно будет настолько гигантским. Мальчик даже и не смел поднимать глаза, лишь глядел куда-то в сторону, изображая покорность и полное подчинение султану. Он глядел в пол, пока Мехмед изучал нового обитателя дворца, не пропуская ни единого сантиметра юного тела.       — Тебя ведь зовут Иоанном, не так ли? — спросил он, с упоением разглядывая стоящего напротив.       — Да, господин, — тихо ответил Иоанн.       Сфрандзи стало тошно от своих же слов. Он чуть не провалился сквозь землю от стыда, но это было единственным способом остаться в живых. Мальчик был готов пасть, чтобы подняться в самую высь, готов стать рабом, чтобы превратиться в властелина, готов называть султана господином, дабы тот и пальцем не тронул ту, которую обещал защищать.       — Что ж, славно, — продолжал султан, улыбнувшись. — Я слышал, твой отец был именитым летописцем.       — Так и есть, мой господин. Мой отец был одним из приближённых людей императора.       Вспоминая отца, Иоанн впадал в глубокую печаль. И даже сейчас, рассказывая о любимом человеке, он еле сдерживал слёзы, пытаясь не показывать слабость перед врагом.       Иоанн нарочно стоял, опустив голову, в надежде, что его густые кудри смогут спрятать слёзы тоски. Мехмед надавил на больное, и, будто бы осознав это, он успокаивающе положил руку на хрупкое плечо.        — Не печалься, мальчик мой, боль пройдёт. Я знаю, каково это, — терять отца.       «Ничего ты не знаешь!» — хотел прокричать мальчишка, однако не посмел.       Сглотнув ком, Иоанн осмелился поднять голову и посмотреть прямо в глаза правителю. В карих глазах больше не было той искрящейся ярости, лишь отчаяние. Безусловно, он всё так же ненавидел Мехмеда, но вида не подавал, мастерски изображая благодарность, чтобы быть угодным.       — Я очень сожалею о вашей утрате, мой повелитель, да пребудет душа Вашего отца в раю.        — Аминь, — только и ответил султан.        Иоанну показалось, что Мехмеда совсем не огорчала смерть отца, напротив, думалось, что он был рад такому раскладу событий, ведь ответ его был сухим. Но осуждать его за это мальчишка не собирался, да и до чувств султана не было никакого дела.       Мехмед молчал. Молчал до тех пор, пока в величественные покои не ворвался мужчина, который изогнулся в уважительном поклоне.       — Прошу прощения за беспокойство, мой повелитель, — произнёс он, — принц Раду просит вашей аудиенции.       Мехмед удивился.       — Раду? С ним что-то случилось?       — Не знаю, повелитель. Принц ничего не сообщил.       Султан шумно выдохнул.       — Пусть войдёт.        Мужчина вновь склонился в поклоне, а после вышел, вновь оставив их одних. Султан изменился в лице. Стал более радостным, словно ждал этого Раду. Мехмед святился совсем как ребёнок, которому предложили сладость. Но не успел Иоанн даже подумать об этом загадочном человеке, как он увидел его во всей красе. Этот Раду оказался юношей очень приятной наружности. Небесно-голубые очи, кудри цвета каштана, гранатовые губы и детский румянец на щеках. Ангел — не иначе.       Раду застыл, увидев незнакомого мальчишку рядом с султаном.       — Мой повелитель, я помешал Вам?       — Вовсе нет, Раду. Я закончил, — султан посмотрел на Иоанна, и тот всё понял.       — С вашего позволения, — склонившись в поклоне, мальчишка ринулся к двери, чтобы наконец избавиться от сковывающего взгляда повелителя. Меж тем Раду провожал Сфрандзи недобрым взглядом, пока тот пытался выскользнуть с покоев.       Внутри принца разгорелось незнакомое чувство. Будто бы, лишь увидев этого оборванца рядом с султаном, тот почувствовал небывалую злость и печаль в одном лице, словно сердце пронзил клинок. Ревность ли это? Раду не знал или же просто не хотел признавать. Ведь как можно ревновать того, кто имеет столько красивых девиц, а юнцов и подавно. Валашский принц должен был свыкнуться, но он не свыкся.       К счастью, Иоанну удалось сбежать от Мехмеда, но он не знал, надолго ли это. В конце концов, он не простой человек, а султан. Султаны же, как всем известно, могли вызывать к себе кого угодно и когда угодно.       Дойдя до покоев, что так любезно предоставил сам повелитель, мальчик словно только пришёл в себя. Глядя на этого юношу, он будто бы смотрел в зеркало. Различия между ним и Раду были настолько мелочными, что, стой они рядом, их бы запросто приняли за братьев. Будь рядом Тамар, Иоанн побежал бы к ней, чтобы рассказать о незнакомце, а она бы тихо засмеялась, увидев ошарашенное лицо брата.       Вспомнив о сестрице, Сфрандзи снова загрустил.       — Как ты там, моя смелая сестрица?

***

      Гарем султана был поистине огромен в своих маштабах. Тамар была восхищена и напугана одновременно. Столько девушек в одном месте она никогда не видела.       — Боже милостивый… — шепнула Сфрандзи.       Девочка так и стояла, разинув рот. Что-то внутри сжалось от страха, словно та была зверем, загнанным в угол, пока остальные бестыдно глазели с высока, с презрением.       — Чего стоишь? — гаркнул мужчина, заставив девочку дёрнуться на месте. — Не стой без дела, ты сюда не отдыхать приехала!       Тамар виновато склонила голову.       — Я… простите, господин.       Мужчина ядовито усмехнулся, сверкнув глазами-сапфирами. Девочка еле сглотнула ком в горле, ощущая его пристальный взгляд всем телом. Его усмешка казалось настолько гадкой, что прошлась мурашками по телу. Поняв, что давления она больше не выдержит, поспешила сделать то, что от неё требовалось.       Юсуф-ага пристально наблюдал за новой рабыней, прожигая её недобрым взглядом. Вынув из ведра тряпку, та присела на колени, с усердием протирая пол. Такого унижения она не испытавала никогда, и лишь факт того, что делала это девочка не одна, давал ей некое упокоение.       «Может, всё не так уж и плохо?» — думала она в тщетных попытках успокоиться.       Ложь. Наглая ложь. Сколько бы Тамар ни пыталась убедить себя в том, что всё действительно хорошо, в глубине души она знала, что всё это просто ужасно. Они с братом стали рабами, не имеющими своего голоса и мнения. Безмолвные овечки, бездушные куклы строптивого султана.       — Как ты там, мой милый братец? — шепнула Сфрандзи, сжимая в руках маленький крестик.       Девочка усердно прятала свой крест, думая, что если они увидят его, то точно отберут у неё, а саму девочку непременно выпорят. Но к большому счастью Сфрандзи, никому не удавалось застать её с поличным, а если и видели, то те были такие же рабыни, как она сама, которые также не предали веру, молясь Христу.       — О, Господь всемогущий, прошу, пожалей детей своих грешных. Молю, сохрани Григориева сына Иоанна…— по щеке покатилась одинокая слеза, которую та утёрла, не давая скатиться дальше по подбородку.        «— Ты что, плачешь?»       «— Вовсе нет!»       Тогда Иоанн удевлённо хмыкнул, после провёл рукой по щекам, утирая рукавом оставшееся капли. На это Тамар недовольно мотнула головой.       «— Прекрати, хватит. Я уже не маленькая, господин Сфрандзи!»       Иоанн довольно усмехнулся, теребя её за пухлые сладкие щёки.       «—Как скажешь, императрица петрушка».       Оскорбившись обращением брата, Сфрандзи ткнула его локтем, от чего тот и вовсе разразился детским хохотом.       «—Ах это я петрушка?! Скйчас я тебе покажу императрицу петрушку, ой как покажу!»       … Именно так брат с сестрой и пускались вдогонку, не обращая внимания на слуг и правила приличия. Григорий был горд своими детьми, дорожил ими, дети же любили его в ответ. А милосердный император Константин не держал на них великого зла.       «—Простите, мой господин», — стыдливо произносил летописец, на что Константин радостно отвечал:        «—Не переживай, мой старый друг, они всего лишь маленькие детки. Наше время уже прошло и его не вернуть. Так позволь детям побыть детьми, мой дорогой Георгий».       «— Вы правы, мой император, — летописец томно выдохнул. — Я и вправду слишком строг к ним. Порой я забываю, что они ещё слишком малы, чтобы понять, насколько жесток этот мир».       «— Рано или поздно они поймут всю суть мироздания, Сфрандзи. Человек — одно из удивительных творений Господа. Он понимает всё лишь тогда, когда окажется на самом краю обрыва. И даже самый смелый рыцарь всех времён и народов будет молиться, когда окажется возле логова настоящего дракона».       И дети действительно всё поняли. Однако осознание пришло к ним лишь тогда, когда те остались совершенно одни. Ни отца, ни матери, ни Константина, ни города, который Сфрандзи считали своим домом, больше нет. Всё ценное поглотил чудовищный огонь, который изрыгнул с себя свирепый дракон, пленив всех в ужасно-огромном дворце. Пути назад уже нет, ведь это дети не просто на краю обрыва. Они упали с него прямо вниз, прямо к острым пикам, они не просто возле логова северного дракона…       ....Они уже внутри.