У меня послание для братьев Сальваторе: «Игра началась»
Странная фраза, что доносится до Кэролайн прежде чем мир погружается во тьму, а воздуха становится катастрофически мало.
Через призму паники и тчетных попыток выдернуть свою жизнь из каменных тисков клона старшей Гилберт, она с ироничным хохотом где-то глубоко внутри отмечает —
чертова ирония.
Где бы она не находилось и что бы не делала, смерть посредством удушения остается неизменной чертой её существования.
Кэролайн с остервенением впивается в чужую кожу на последнем мгновении жизни, отказываясь принимать и это как данность. Делать все наперекор это клятой предначертаности — вот её способ скалить зубы ублюдской судьбе!
И она вновь умирает.
И вновь она открывает глаза.
С отстраненным удивлением Форбс встречает знакомый еще несколько лет назад потолок и чувствует четрово
дежавю. Приветствует светящие лампы приступом острой головной боли — тако силы что, дайте ей скальпель и хирургическую пилу — сама вскроет черепную коробку.
В следующее более-менее ясное представление окружающего её пространства, без танцующих предметов мебели и прыгающих пятен, приходит голод.
И в эту секунду нечто неизведанное рождается в её помутненном сознании, нечто зверское и горящее адским пламенем прямо между ребер.
Страшное и чудовищное воплощение, чья жажда превращает Кэролайн в то, чего она до дрожи боялась сама.
Потому, как только резь в деснах проходит, как только радужка перестает жечь и гореть, непередаваемое чувство
эйфории накрывает ее буйным потоком.
Тело случайной медсестры валяется у её ног безвольной тушей, в то время как губы её, теперь навсегда красные и испачканные тянутся и рассекают лицо, искривляя в нечеловеческой гримасе.
Кэролайн Форбс умирает вечером, в палате больницы города Мистик-Фолз в свои семнадцать лет.
НеКэролайн умирает от удушья во второй раз и опять в больнице.
То что просыпается вместо этого — нечто давно оставленное и забытое в глубинах перекроенной памяти.
***
Когда она впервые возвращено себе воспоминания, параллельно впиваясь и раздирая пальцами следы чьих-то укусов на своем теле, она содрогается в ужасающем приступе паники. Неверия и отрицания.
У Кэролайн уже столько раз меняется картина мира с ног на голову, что считать она отказывается. Пусть этот счетчик закрепят в её личном деле психологи. Не зря же эта женщина столько на них тратит? Разговоры с ними всегда так скучны и муторны, что хотелось взять старый добренький ТТ и выстрелить прямохонько между бровей.
Тогда Форбс впервые захотела сама набрать своему психотерапевту, лишь бы он уверел — это просто очередной ее приход или припадок. Злая шутка подсознания, что за ее поступки просто мстит так. Подленько и гадко.
Вампирская хунта, оказывается не её личной галлюцинацией, а жестокой реальностью,
что так хорошо имеет её последний пару лет.
Затем приходит ярость и на её топливе Кэролайн только и может жить. Только благодаря ей не вздрагивает в страшных конвульсиях и параллельно пытается что-то и Елене в голову вбить. Гвоздик за гвоздиком. Аккуратно постукивая молоточком, будто работает так с мрамором, а не с мясом и костями.
—
Упыри
Ей должно быть смешно, от такой подлянки.
Потому как став упырем самой, ей открывается мир доселе ей порицаемый и отвергнутый.
Сколько бы не проходило лет, надо понимает, что
неКэролайн окружающее ее пространство игнорирует и посылает на самые разные буквы.
Она ненавидит не то что свою жизнь, а сам факт собственного существования.
Кэролайн хочется вырвать себе сердце из ребер, раскрыть те красным ястребком наружу и доказать всем и вся — вот оно, не бьется, так какой смысл его реанимировать? Какиебы импульсы в него не посылает, сколько массаж не делай, срок годности его давно истек. Такое только на свалку.
А тело — так. Просто игрушечное бесформенное нечто, на месте сустав которого нитки и провалки. Ты их хоть под кожу пусти, хоть до красных следов затени, она будет только рефлекторно передвигать выбитыми конечностями.
Она заглатывает таблетки горстями и запивает крепким алкоголем прямо из горла. Взгляд у Кэролайн — глубокий, пронзительный — выглядит более дохлым нежели у рыбы. Там метровым монохром гаснет изумрудная патока.
Смотря загнанным зверем на мир вокруг — на учителей, на знакомых, на родственников — она видит только жалостливые взгляды полные неодобрения или смятения. И это хуже всего. Снисхождение, что подобно яду самой смертоносной змеи, что выжженным клеймом остается на коже.
На это она может только каркающе смеяться, обнажать скалящуюся ухмылку и заглатывать крупными глотками спирт.
Она погружает себя за стеклянную поверхность бутылки — рефленную и искажающую действительность. Кэролайн медленно сводит себя с ума без дозировок злоупотребляя выписанными пилюлями и надеяться не проснуться однажды.
Ей так невыносимо одиноко и мелькающие мысли о собственной трусости, о жалком побеге, о родных и любимых, что она никогда не увидит — все это медленно обвивает её шею подобно старой доброй петле. Сама того не замечая, Кэролайн загнала себя в угол.
Чей-то образ фантомными всполохами разносится в её воспаленном сознании. Как маятник, раскачиваясь воспоминания и чувства всплывают одни за другими.
Елена.
Елена Гилберт.
Та самая упрямая девчушка, что почему то считает себя ответственной за нее — искореженную и переломанную. Та, что на все ее громкие и язвительные слова лишь спокойно улыбается и хихикает в руку, переглядываясь о чем-то своем с Бонни.
Если так разобраться, то в пластиков мире, где Кэролайн жила долгие годы, эти две были пожалуй единственными переменными. В том смысле — живые.
Видевшие и принимавшие неКэролайн без этой вездесущей жалости и сочувствия.
И сейчас Кэролайн впервые сталкивается с жизнью от которой закрывалась годами. Сейчас она впервые видит и чувствует не просто трезво.
Она видит-слышит-ощущает абсолютно все.
Словно кто-то удосужился прочистить старые динамики.
Но этого оказывается слишком много и мало одновременнно.
У Кэролайн чувство насыщения переполняет её всю. Каждую клеточку и каждый участок кожи, будто она впервые задышала полной грудью.
Опьяняющее душу наслаждения струится по телу, в то время как клыки протыкают чью-то вену.
Опять безымянное тело валится ей под ноги словно тому срезали нити откуда-то сверху.
От подобной аллегории хочется по детски рассмеяться. Но тут картинка опять меняется, краски такие яркие и насыщенные, что в глазах рябит.
— Она Моя Подруга.
Стоит лишь смахнуть доселе невиданное, взмахом ресниц, как силуэт хрупкой фигуры стоящей прямо перед ней вырисовывается как никогда четко и ясно.
Стук сердца в ушах оглушает, аромат кипящей и струящейся по венам крови сносит башню, но в последний момент что-то знакомое заставляет удивленно округлить глаза.
Натура Кэролайн — отчаянное чувство ненависти и злости на весь этот мир и себя саму. Но она как никто другой может и хочет находить те крупицы человеческого тепла, что так небрежно могут растоптать.
Она видит занесенный деревянный обрубок в руке ненавистоного ей упыря. Она видит спину мелкой трясущейся девчушки. Она слышит растерянный выдох замершего рядом Сальваторе.
Секунды в её голове промелькают с поразительной быстротой и в этот миг она может наконец-то признать — видеть она может все предельно отчетливо.
В замершем фрагменте — Елена. Елена Гилберт, что не дает прикончить вампира другому вампиру.
Глубокий вдох разрезает тишину повисшую среди отголосков шумной вечерней улицы.
С нечеловеческой скоростью Елену перехватывают за плечи и поворачивает к себе. Та только поражено выдыхает.
— Дура! Какая же ты дура! — Кэролайн перед ней — распаленная, с измазанным кровью лицом, убитая Кэролайн. Смотрит на неё сейчас так яростно и пылко, что Елена нервно сглатывает. Когда она в последний раз на неё злилась? Нет. Когда в последний раз, Кэролайн вообще повышала
так голос?
Кэролайн хочет встряхнуть её, разорвать пополам, вбить в череп хоть крупицу понимания. Потому что Елена стоит перед ней с этой своей тонкой, никчёмной спиной — и выставляет её, как ненужный щит. Её спина дрожит, но Гилберт всё равно упрямо остаётся на месте. Словно жизнь для неё — не более чем сдача мелочью в супермаркете.
А у Кэролайн от этого выворачивает всё нутро.
— Ты понимаешь, что только что сделала? — Её голос срывается на хрип, как ржавый металл по стеклу.
— Хоть на себя со стороны посмотри! — Кэролайн почти вдавливает пальцы в плечи Елены.
— Думаешь, ты смелая? — её глаза вспыхивают бешено, в них отражается багровый блеск фонарей. — Это не смелость, это глупость.
Она резко отпускает Елену, но тут же снова хватает за ворот, подтягивая ближе:
— Ты играешь со своей жизнью, как будто она — пустая бутылка, которую можно разбить и выбросить. Как будто всё равно. Как будто тебя никто не ждёт и никому ты не нужна!
Кэролайн почти плюётся словами, горячими, как кровь.
— А ведь нужна. — говорит она, скаля зубы и это звучит как удар. Последующее — как самая настоящая угроза. И от того как Кэролайн это произносит, лязгающе и холодно, по загривку морозным ужасом лизнул страх — Ты нужна. Не смей больше делать так.
Тишина давит на уши. Только их дыхание рвётся в ночи — её яростное, сбивчивое, и Еленино — сбитое, испуганное.
Парадокс, гротескный до абсурда: Кэролайн — мёртвая, но именно сейчас выглядит живее, чем когда-либо.
В глазах цвета изумрудного пепелища вспыхивает не потухшая патока, не мертвенная пустота, а огонь — резкий, безжалостный, настоящий. Голос ломается, но он звучит так, будто принадлежит человеку из плоти и крови, а не кукле, которой давно пора на свалку.
Каждое слово — удар сердца, которого у неё нет. Каждое движение — спазм той самой жизни, от которой она всегда отмахивалась.
Впервые за всё это время Кэролайн не похожа на блеклую тень, медленно топящую себя в таблетках и спирте. Она дышит. Кричит. Сжимает плечи Елены так, что пальцы белеют. Она настоящая — яркая, пугающая, до боли ощутимая.
И в этом есть какой-то звериный контраст: в этой ненависти заботящаяся сильнее, чем когда-либо.
С Той самой минуты, когда на неё обрушилась реальность, Кэролайн словно вырвали из трясины и хлестнули током. В ней больше нет апатии, нет пустоты.
Ирония в том, что жизнь она начала только после смерти.
