Задушевные с виселицей

Осознавать себя в новой ипостаси… Просто понимать, что рот твой измазан не в хэллоунской краске, не в томатном соке и даже не в кетчупе, а самой настоящей, человеческой крови — такой, что только что по венам струилась и стучала — диковинно. И она даже не скажет, что еще более странно — открывать глаза в теле десятилетней пиздючки после неудачного жеста доброй воли или же становиться самым настоящим вампиром.  Потому как познания Кэролайн о вампиризме как о таковом варьируются от Носферату 1922 и Интерьвью с Вампиром если из чего-то нового.  Самой главной проблемой и потребностью становиться голод — будто ты и не человек вовсе, в чертово животное без стопа в голове. В прямом смысле этого слова. Прибавить к этому чудовищную силу и скорость. Регенерацию, что заживляет любые порезы на глазах. Слух. Настолько чуткий и острый, что можно сосчитать сердцебиение человека в нескольких десятках метров от тебя. Зрение, что способно зацепить самые крошечные трещинки на каре самого дальнего дерева  Форбс из холодного интереса обхватывает собственное запястье и резким хрустом выворачивает то, ломая. Боль простреливает девушку мгновенно, ничуть не меньше той, что она помнила, но та даже не морщится. Наблюдая как с звучным звуком то крутится в обратную сторону и прирастает как было — чудно.  Она смотрит на кровавые разводы и алые капли воды, что будто в замедлении, скользят по коже, очерчивают острый подбородок и плавно стекают за ворот одежды. Из отражения в зеркале женского туалета, на нее смотрят лихорадочно блестящие глаза, они цепляются за спутанные волосы, торчащие кривыми кудряшками во все стороны, проходятся по заляпанной больничной рубахе.  Кэролайн тяжело выдыхает, с запозданием приходит осознание — да без надобности это. Тут даже треклятая дыхательная гимнастика не поможет. Ей дышать то и не зачем.  Она способна уловить даже самое короткое колебание сердца в чужой груди, когда как своего собственного вообще не чувствует.  От иронии происходящего хочется залиться самым искренним, самым злым смехом — неприятным и лязгающим.  Из отражения на нее поглядывает нечто, что лишь может растянуть губы в сардонической усмешке.  Кэролайн лишь дерграет всю в безмолвном хохоте, что её тощее тело сотрясает и пытается закончить оттирать кровь с лица и шеи.  За дверьми её терпеливо дожидается младший Сальваторе, который сердечно клялся посвятить и приспособить её к новой жизни.  Было крайне мерзко осознавать в насколько шатком и безвольном положении та находилась. Будто слепой котенок вышел в неизведанный ранее мир и пытается наощупь адаптироваться.  Вопросов было много, все они исходили из просто — каково? Ведь одно дело впитывать старинные записи бывалых охотников на вампиров и отпаивать себя вербеной. Другое дело — научится выживать уже как непосредственно вурдалак.  Кэролайн мыслено крутила все эти пункты между собой, но так или иначе — на подкорке мозга медленно, но верно начинали рождатться и идеи. Абсолютно безнравственные и алчные, перечащию закону и всякой эпитафии о здравомыслии.  Морали. Это слово она с холодной готовностью и прывычностью, давно забытой — душит. Она содрогается в смехе, но старательно давит в себе эту склочность, прячет горящий взгляд пьяных изумрудов, что в эту секунду будто изнутри подсвечивались.  Потому, что с ненавистью и чистой злобой к одной старой вампирше, приходит и мерзкое чувство сытой удовлетвренности.  НеКэролайн никогда не скажет этого вслух — не тот склад характера — но та сука, что додумалась задушить её и вынудила стать себе подобной, сама же себе вырыла могилу.  Катрин не знает этого, даже догадаться не сможет, но там откуда пришла неКэролайн за смерть было принято воздавать в стократном размере.  И если раньше слово «расплата» значило что-то чужое, книжное, теперь оно скрипело в ней родным, как ржавый замок на гаражных воротах, где её учили не задавать лишних вопросов. Мир снова говорил с ней на старом языке — жёстком, честном до боли. Законы крови всегда были просты: за всё платят. И платить будут.