Задушевные с виселицей

Металлический привкус ржавчины и сырости въедался в воздух гаражного кооператива. Где-то глухо бухнул выхлоп «копейки», дальше хлопнуло так, что у девочки невольно дёрнулся висок — то ли петарда, то ли чей-то разбор. Время было такое, что никто не уточнял. — Ровнее стой. — Дед поставил ей плечо ладонью, и вся его тяжесть легла в этот жест. Она держала пистолет двумя руками, но пальцы дрожали. Не от страха — от непривычки. Железо тянуло вниз, будто проверяло её решимость. — Дедушка… зачем мне это? — Она попыталась усмехнуться, но в голосе звякнул намек на нерешительность и нервозность. Он посмотрел на неё внимательно, чуть склонил голову — она замолкла. В его глазах не было ни гнева, ни тепла. Только измеряющий взгляд человека, который видел слишком много. Взгляд тусклых, но холодных зеленых хрусталиков, таких же что она наблюдала все эти годы у себя.   — Потому что в книжках и кино, — он говорил неторопливо, будто читая лекцию, — тебя всегда спасут. А в жизни, дитино, — только ты сама.  Он поднёс её ладони выше, поправил локти. — И ещё потому что время другое. Люди думают, будто свобода пришла. На самом деле — волки выпущены из клетки.  Выстрел прогремел громче, чем она ожидала, отдача дёрнула руку назад. Запах пороха сразу впился в нос, в волосы. Сердце застучало, как будто она сама сорвалась с цепи. Дед молча вынул оружие, перезарядил и снова вложил в её ладони. — Ещё. Не для крови. Для памяти. Чтобы рука знала. Вторая пуля вошла в фанерный щит, разлетевшись щепками. В глазах её мелькнуло что-то новое: не испуг, не восторг, а странная сосредоточенность. Она стиснула зубы и нажала спусковой крючок ещё раз. И ещё. Дедушка позволил себе короткий вдох, растрепав пальцами усы, он попытался спрятать довольную улыбка. Как если бы они вновь пошли на речку и у внучки удалось поймать здоровую рыбину самостоятельно.  — Упрямая ты, как мать. Но не мягкая. В тебе есть то, чего у неё не было. Стойкость. — Он говорил тихо, почти ласково, но каждое слово ложилось и вростало в кости. — И, может быть, это когда-нибудь спасёт тебя.  Кэролайн нахмурилась, не поняв. Но дед не пояснил. Он лишь добавил: — Запомни: слово может спасти. Улыбка может спасти. Но иногда остается только выстрел. Она нажала на курок и пуля рванула фанеру. Это заставило его пустить по округе легкий но искренний смех. Там, где другим в их роду хватит мягкости или веры, она одна унаследует его холодную решимость. Там где ученые крутят пальцем у виска и вполне обоснованно, она уверенно сплевывыет и продолжает показывать средний палец здравомыслию. Потому что так то да — летаргический сон, накрывает её одеялом мягкого спокойствия, даря краткое мгновение на передышку.  Пусть называют это «аномалией мозга», Кэролайн лишь скалится в ухмылке. Для неё это не теория — это опыт.  Не отдых, а передышка. Как курящая паузу на смертельной дистанции: выдохнул, сделал затяжку и снова вперёд. И это удивительно приятная неожиданность — в какой-то мере, но упыри могут спать, пусть в очень и странном смысле этого слова. Состояние тела чувствуется так же четко и реалистично как в бодрствовании.  Тактильное ощущение старой простыни с цветастым принтом васильков под пальцами — похоже, на детали её прошлого так сильно и больно, что хочется скулить.  А мозг будто кто-то вскрыл шприцем — влил смесь аммиака и морфия. Густая, обжигающая мутность, в которой выстреливает:  Запах не тот, солнце палит в темные шторы не так, даже эта давящая затхлость в непроветреямой комнате — не та. Эти мысли воронами-падальщиками кружат в её голове. Остается те только отстреливать из винтовки, да трупы пернатых в отдельное место ее личного кладбища отпихивать.    Другого объяснения этому сну-воспоминанию-прошлому-фрагменту… и черт знает чего еще.  Её тело, между тем, издевается над законами физики. Голова свисает с кровати, волосы касаются пола, тянутся, как водоросли в мутной воде. Минут сорок она лежит так, и ни боли в затёкшей шее, ни звона в голове. Ни малейшего дискомфорта. Чистая пустота. И это странно, но даже приятно. Удобная нелепость, которую она готова принять. Вчерашняя ночь подкрадывается воспоминанием. Как шум от соседской квартиры — вроде не громко, но пробивается сквозь все стены. Лица мелькают. События складываются. Она смотрит на это так, как смотрят на телевизор с выключенным звуком: без вовлечения, без чувств, только глазами, будто чужая жизнь. На крыльце дома Форбс стоит Кэролайн. Волосы спутаны, на щеках — болезненный румянец. Елена очень тактично предложила сходить к ней перед возвращением — сменить одежду. Звучало здраво. И Кэролайн уверена, чувствовала шокированные взгляды палящие в спину, её задумка перелить кровь из медецинского пакетика в упаковку из-под томатного сока — была открытием века.  В действительности, то насколько механическими и выверемными движениями девушка это проделаовала… Без нервного сглатывая, без взбухших вен вокруг глаз и торчащих клыков при виде текущей крови, с полным отсутствием безудержной и неутолимой жажды в первые часы превращеня…  На память из Сальваторе никто пока не жаловался, а потому и удивление было обоснованным. Когда они вообще видели такое поведение у вампиры-перводневки?  Немой вопрос повисает между ними, когда как Кэролайн выставляет перед ними уже третий пакет литрового сока с пестрой картинокой разрезанного томата.  Незримые силуэты Дэймона и Стефана, назойливым напоминанием маячат где-то в тени домов за её спиной.  — Вы можете прекратить смотреть на меня так, будто я собираюсь сожрать вашего шерифа? Недовольное шипение сквозь зубы, сталкивается со скептическим хмыканьем где-то там в ночном мраке.  — А кто знает? Первая жажда — это как первый срыв. Непредсказуемо. Ответить Форбс не успевает, да и не собирается если откровенно. Слух улавливает торопливые но твердые шаги, через мгновение дверь перед ней раскрывают. — Я думала… Господи, я думала, что ты в больнице. Что всё под контролем. А потом звонят — тебя там нет. Ты ушла. Пешком. Просто… пешком? Кэролайн бегло оглядывает фигуру застывшей на пороге женщины и раздраженно дергает уголком губ. Совершенно незаметно.  — Надоело выслушивать сплетни медсестер и писк аппаратот. Дома, как говорят, и стены помогают. Пожалуйста, пригласи меня войти. У Лиз перехватывает дыхание. Она оборачивается вглубь дома, будто проверяет — не иллюзия ли это. Потом снова смотрит на дочь. Та стоит прямо, слишком прямо, слишком спокойно,как будто всё происходящее в порядке вещей и ни ее появление, ни побег из больници, ни странная просьба — не являются переплетением какой-то странной ситуации.  — Что это за шутки? Почему ты стоишь и не заходишь сама? Взглянув в строгие, но такие взволнованные глаза этой женщины, Кэролайн всего на мгновение но позволяет себе утомленно выдохнуть. Тянуть резину, объяснить что-то, да и вообще… общение с этой женщиной всегда напоминало сюреалистичную игру где Кэролайн ходит белой ладьёй, а Шериф отвечает бубновым тузом.  Прекинув что-то про себя в голове, Кэролайн под настороженные взгляды Стефана и Деймона в один шаг сокращает расстояние между ней и старшей Форбс.  — Пригласи меня внутрь.  Видя крохотное колебание в чужих зрачках, и то как безвольно она замирает — улыбало. Внушение, могло стать очень и очень полезным дополнением к её дальнейшей жизни.  — …Заходи домой, Кэролайн. Кэролайн делает первый шаг за порог. И в ту же секунду Лиз отступает назад — потому что в выражении лица дочери мимолетно, но проносится что-то хищное и холодное. Лиз машинально касается кобуры — и тут же одёргивает себя, опомнившись. Та лишь старается улыбнуться, молчавшей женщине, но по легкому ступору понимает — вышло нечто мало приятное.  Ожидание теперь жизненное необходимой безделушки в виде «дневного кольца», оставляет Кэролайн в оцеплении из лучей смертельно опасного солнца. Так забавно мерцающие по тени солнечные зайчики теперь могут лишь испепелить ее как радиация или что похуже.  Из детского ли любопытства, из научного интереса ли, но как и вчера, оставшись наедине с собой и собственной взбалмошностью, девушка с выражением искренней вовлечености подступает ближе к тоненькой щелочке между стенкой и шторами — пальцами медленно водит в воздухе приближаясь к полоске света.  Размером в пол сантиметра, та ошпаривает тонкую кожу указательно пальца, как если бы тот окунули в кипящее масло. Место ожога покрылось жуткими волдырями и обуглилось, в комнате запахло жаренной плотью, рассмотреть кость было тяжело, но спустя мгновение и она начала проглядываться сквозь слои мяса.  Вернув руку на прежнее место, Кэролайн могла наблюдать с какой быстротой все заживало и затягивалось. Боль спустя еще секунду пропала. Пощевелив пальцем и согнув пару раз Кэролайн не смогла сдержать рвущийся из груди приступ смеха. Искреннего и яркого. Откопав из-под кровати герметичный чемодан на заклепках, где она держала пачки с сушеной вербеной, та нетерпеливо дернула за замок. Находясь в прозрачном пакете, дробленная и иссушенная она ни чем не отличалась от пачки травяной настойки её бабушки или пачки марихуаны у диллеров. Очень интересный контраст.  И тем не менее, подцепив ноготком упаковку, та раскрыла её и без единого промедления пальцами зарылась в сухую смесь из бутонов и листьев, боль что прорезала чрез кожу, была сравнима с тем нестерпимым зудом, что появлялся при контакте с дикой крапивой, с условием того, что эффект усилили в сотню.  Отряхнувшись от растения, она с живым любопытством смотрела как снова исчезают любые повреждения и следы. Кожа будто и не тронута вовсе. В её голове вдруг щёлкнуло: дед был бы доволен. Вот так — проверить, дотронуться, обжечься, убедиться. Тогда он называл это “рука должна знать”. Теперь же она сама учила своё новое тело — знать. Что если оное — всего лишь инструмент, у которого нет привычных ограничений? Тогда его можно ломать. Нарочно. Чтобы убедиться, что оно действительно собирается слушаться её. Она поднялась, подошла к столу, где в кружке оставалась вчерашняя вилка. Тупой металл резанул кожу на ладони, оставив тонкую полоску. Кровь почти не успела выступить — рана сомкнулась. Кэролайн поморщилась. — Скучно. Она сильнее надавила вилкой, повернула зубья, буквально выкручивая плоть. Секунда боли, снова запах крови, снова — пустота, словно ничего не было. Она усмехнулась, но не радостно, а тихо, нервно, как ребёнок, который проверяет — упадёт ли игрушка с лестницы. Форбс вдруг представила, как можно заглянуть себе под кожу. Вырвать глаз и посмотреть, отрастёт ли новый. Сломать себе шею и проверить, чувствует ли она этот момент — последний щелчок перед пустотой. Чем глубже она погружалась в мысли, тем яснее ощущала: это уже не жажда крови и не страх перед солнцем. Это жажда познания. Извращённая, но до дрожи настоящая. Словно ей в руки, как когда-то давно, вручили первый собственный пистолет, принадлежащий ей одной — и теперь предстояло как учили: разобрать тот полностью, до мельчайшей детали, разложить перед собой и вновь собрать его в единую машину и механизм, зафиксировать в кисти, прокрутить барабан с пульками, да выстрелить в ближайшее дерево этим самым автоматом — разобранным и воссозданным заново ею лично.  Потому как только в этот момент оружие становилось её. Только в такой последовательности со всеми рисками и возможными увечиями.  Ошибаешься единожды? Прикручиваешь или вставляешь под неверным углом — можешь попрощаться со своей кистью и пальцами. И это еще в лучшем из исходов.  Тело теперь казалось ей именно этим самым механизмом — не живым, не личным, а выданным на испытание. И в отличие от железа, у него не было конечного ресурса. Оно не ломалось насмерть. Оно каждый раз возвращалось в рабочее состояние. И если с настоящим оружием цена ошибки — калека или смерть, то здесь… ошибок будто не существовало. Любая пробоина, любое увечье исчезало, оставляя только память о боли. Тело само записывало это в свою «баллистику», в новый навык. Она задумалась: выходит, её «учат» не дед, не мать, не братья, не эти двое Сальваторе, следящие из тени. Учит её — само мясо. Собственная плоть диктует правила, словно оружейник, который шепчет: «ещё раз попробуй, и увидишь, что можешь больше». Она посмотрела на свои ладони. — А если я сломаюсь? — спросила вслух, почти смеясь. — Что тогда? Ответа, конечно, не было. Только лёгкий зуд под кожей — будто организм сам требовал продолжения. И впервые за всё это время Кэролайн поймала себя на мысли: в этой бесконечной игре с болью есть что-то… притягательное. Страшное. Но её. Сначала Кэролайн вспомнила лицо матери — то короткое, еле заметное замирание в глазах, когда она произнесла «пригласи меня». Это была не просьба. Не мольба. Это было действие. Кнопка, которую она нажала. Мысль о внушении больше не казалась ей чем-то мистическим. Наоборот — слишком логичной. Воля человека, по сути, и так хрупкая конструкция. Кто-то всю жизнь живёт по чужим советам. Кто-то ведётся на рекламу. Кто-то меняет мнение только потому, что сосед громче крикнул. А она всего лишь получила возможность срезать лишние звенья цепочки. Сказать — и результат будет мгновенным. Вопрос стоял иначе: насколько глубоко можно зайти? Она разделила для себя границы: Поверхностное внушение. Простое действие. «Открой дверь», «отойди», «пригласи». Это словно щёлкнуть выключателем — механика. В этом нет искусства. Средний уровень. Когда человек не просто выполняет приказ, а не видит в нём ничего странного. Полицейский отдаёт оружие и уверен, что это часть процедуры. Соседка приносит ей еду и думает, что сама захотела помочь. Здесь важно не слово, а интонация, взгляд, время. Это уже работа скальпелем, а не молотком. Глубокое внушение. Там, где грань между «я хочу» и «мне велели» стирается. Если подтолкнуть правильным словом, человек будет верить, что мысль родилась в его голове. Тогда внушение — это не команда. Это внедрение. И значит, можно менять людей изнутри. Она задумалась. И чем дольше Кэролайн рассуждала, погружаясь всё дальше и глубже в пучину своих мыслей и домыслов, тем яснее понимала: внушение — это не про власть. Это про контроль. Она позволила себе тонкую усмешку. Ведь если инструмент работает, то не важно — верит ли кто-то в его существование. — Самое смешное, — подумала она, — что даже об этом можно заставить забыть. Вечер, в котором солнце уже не греет, а давит, плавя асфальт. В гаражах за городом тянуло бензином и металлом, пахло пылью и ржавчиной. В воздухе было что-то такое вязкое, будто сам он знал — сейчас решается нечто, о чём не будут говорить громко. Она сидела на ящике от патронов, худые ноги в пестрых носочках болтались, босоножек стучал о дерево. Перед ней стоял дедушка — высокий, прямой, с руками, на которых вены лежали как шнуры. Он смотрел на другого мужчину. Тот был моложе, суетился. Его пальцы постоянно теребили шапку, а слова, срывающиеся с губ, звучали так, будто он задыхался от собственного голоса. — Я… я ж говорил, всё верну. Дайте мне время, всего пару недель, вот и всё… вы же понимаете… Дедушка молчал. Его тень ложилась длинной полосой на бетон. Он поправил запястье пиджака, совершенно спокойно. Потом шагнул ближе. Пересек ту незримую черту, с остатками чужой уверенности и спокойствия, одним этим растаптывая.  В этом жесте не было угрозы — но от него воздух дрогнул. Мужчина осёкся, как будто чужая тишина перекрыла дыхание. Она помнила этот взгляд — взгляд зелёных глаз, в которых не было ни злости, ни милости. Просто холодная оценка. Как будто он взвешивал не поступки, а саму жизнь перед собой. — Ты вернёшь, — произнёс он тихо. И это «ты вернёшь» не звучало как просьба или приказ. Это было констатацией факта. Тишина повисла гулкая. Мужчина переступил с ноги на ногу, по лицу скатилась капля пота. Он судорожно кивнул. — Верну, конечно, верну. — Иначе твой сын останется без отца. — Всё так же спокойно. Почти устало. Словно он говорил о погоде. И в этом не было театра. Не было угрозы. Только то, что внушало — неоспоримо, окончательно. Мужчина сжал шапку так, что ткань смялась в комок. Он не спорил, не оправдывался больше. Потому что спорить было бессмысленно. Она, маленькая, чувствовала это нутром. Мир рядом с её дедом подчинялся. Не потому что он кричал, не потому что махал пистолетом или запугивал. А потому что его хватка и его холоднокровие не оставляли пространства для другого исхода. И теперь, уже взрослая, мертвая и живая одновременно, она уловила этот контраст. Дед не был ни вампиром, ни чудовищем из книжек, ни кем-то, у кого на стороне сверхъестественное. Всё, что у него было, — он сам. Его пережитое. Его глаза, в которых люди видели больше, чем хотели. Его хватка, от которой не убежишь. И даже этого хватало, чтобы чужие колени дрожали, чтобы слова рушились на пол, чтобы воздух дрожал.  Он умел внушать страх и уважение только своей тенью. А теперь у неё — то же самое. Только в десятки раз сильнее. Ирония была в том, что деду не нужны были никакие силы. Он и без них был страшнее любого вурдалака и упыря.  Она улыбнулась, глядя на свои ладони — криво, но искренне. — А я ведь играю с фальшивым оружием, дедушка, — подумала она. — Ты стрелял боевыми. Кэролайн закрыла ладонь, сжимая ногти в кожу — и вновь не осталось даже следа. Тело заживало быстрее, чем мысли успевали угнаться за этим зрелищем. За окном темнело. В стекле отражалось её лицо — слишком спокойное, слишком чужое. Она вдруг уловила нечто странное: словно годы, прожитые до этого, — последние шесть, семь лет — только сейчас отбрасывали настоящий свет на неё саму. Таблетки. Алкоголь. Самоизоляция. Та самая добровольная тюрьма, куда она себя загнала. И ведь тогда казалось — это её выбор, её способ остаться в живых, тронутой, сломанной. На деле же всё это выглядело детской игрой в «спрятаться от монстра», только монстром была она сама. Все эти долгие ночи, когда она лежала без сна, пялясь в потолок. Все пустые разговоры, все отстранённые взгляды. Внутри она просто гнила — но продолжала делать вид, что всё нормально, что всё это жизнь. А теперь — вот оно. Кровь на ладони, рана, затянувшаяся быстрее, чем успела болеть. Дедовский урок: «рука должна знать». И в тот миг она осознала, что впервые за много лет по-настоящему чувствует. Не притуплённая апатией. Не заваленная таблетками. Не размытая в алкоголе.  Живая, до дрожи. Даже в этом — чужом, проклятом теле. И мысль ударила почти с отвращением: если она могла так много лет прожить в добровольном небытии, то, может быть, всё это — не ошибка и не издевка судьбы или мира, а наоборот. Заслуженное наказание. Её кабала, что так долго гнила в ожидании прозрения, осознания. Принуждение к тому, чтобы наконец перестать бегать от себя. Он не ломал себя ради проверок. Не резал ладонь ради эксперимента. Не искал подтверждений. Он просто жил так, что каждый его шаг, каждое слово было острее ножа. Кэролайн почти слышала его голос, сухой и хриплый: «Не надо показывать силу. Надо, чтобы её почувствовали сами». И в этом был весь парадокс. Ей достались когти, зубы, вечность, сила внушать волю одним взглядом. А ему хватало только своего имени, своего молчания и тяжести взгляда. Она откинулась в кресле, вытянув ноги, и в комнате повисло напряжение, которое она чувствовала кожей — словно тень деда шагнула следом за ней из прошлого. Теперь в её руках был инструмент куда страшнее. Но будет ли в ней та смекалка и прозарливость, чтобы научиться владеть им так же, как он владел собой? На большее пока её просто не хватит.  Вечер сгустился окончательно, и в доме стало так тихо, что каждый её вдох казался слишком громким. Она тихо засмеялась — не весело, а загнано, как человек, который понял собственную нелепость. Острую скулу очертила прозрачная капля горькой слезы. На большее пока её просто не хватит.  — Какая ирония. Столько лет я пряталась от жизни, чтобы в итоге получить версию без сна, без еды и без права на выход. Шум в доме, с приходом шерифа Форбс стих. Заглушенный двигатель и хлопок дверцы авто отразились в голове пронзительным и громогласным звоном — будто помехи во всегда выключенном телевизоре. Лиз оставила за собой запах сигарет и тревожной тишины. К дочери та не заглянула. Загасив свет, ушла в спальню — усталые шаги стихли, за ними закрылась дверь. С появлением дома нового живого существа, поменялось мало чего. Кэролайн лежала, слушала, как скрипит старый каркас кровати, как часы тикают на кухне, как где-то внизу, под окнами, проехала машина. И только когда стук в дверь оказался слишком лёгким, почти деликатным, чтобы быть реальным — она насторожилась. На пороге стояла небольшая коробка, небрежно перевязанная тонкой бечёвкой. Ни имени, ни записки. Она подняла её, вернула в комнату и, усевшись на край кровати, неторопливо сорвала нить. Внутри, в простом тёмном бархатном вкладыше, лежало кольцо. Простое, серебряное, без излишеств, и в то же время — единственный её пропуск в завтрашний день. Она провела пальцем по холодному металлу и едва заметно хмыкнула. НеКэролайн взяла кольцо в ладонь. Тот самый металл, который решает теперь, умрёт ли она окончательно или продолжит всю эту комедию. Простое, грубо отполированное украшение — и вдруг важнее, чем сердце или лёгкие. Она усмехнулась, покрутив кольцо между пальцами. — Вот так, значит, работает новый сервис доставки. Солнцезащитное кольцо с курьером до двери. Как же я жила раньше без этого? Кэролайн улыбнулась самой себе, закрыла дверь и вдруг поймала себя на мысли: нелепо, абсурдно и мерзко — но именно так теперь выглядел её второй шанс. Смех вышел хрипловатым, коротким. Но не радостным — скорее, из тех, что случайно вырываются, когда замечаешь нелепость и понимаешь: выбора у тебя нет. Коробка осталась лежать на полу, как пустая шутка. Кольцо — в её пальцах, как издевательская гарантия. Она почувствовала холодный металл на коже и вдруг ясно поняла: вот её новая реальность. Не таблетки, не алкоголь, не попытки спать сутками, прячась от мыслей. Всё это было её способом отвернуться. А теперь? Теперь у неё на пальце висит самая нелепая форма признания: её жизнь стоит ровно столько, сколько граммов этого серебра. И почему-то именно эта мысль показалась страшнее всего.