Крылья, или Вверх по лестнице, ведущей вниз

(Кроули) — Думай о чем-нибудь светлом, — говорит Дагон. — Например, о Рае… Ее улыбка черна и бездонна, словно разрыв в болотной ряске. Неровные края, кривой изгиб, солнечные зайчики на ярко-зеленых брызгах-пайетках влажных листиков. И черная вода посредине, беспросветная, бездонная, безнадежная. Черное зеркало смартфона без подзарядки, отражение черной тоски в глубине собственных зрачков… Кроули улыбается ей в ответ. — Что, опять горностаи? — спрашивает он и презрительно морщится. Не то чтобы он был так уж недоволен, хоть какое-то отвлечение, возможность не думать о том, о чем думать не стоит… Но… Горностаи — это больно. И, как правило, долго, потому что у демонов плохо с фантазией и еще хуже с рационализаторством. Они не пытаются ничего оптимизировать или заменить хорошее на лучшее. Горностаи работают шесть тысяч лет, вот и не будем трогать, так считают они. Ведь работают же! Долго, муторно, тошнотворно и грязно… но эффективно. К тому же с точки зрения Кроули у горностаев есть одно существенное преимущество: их считают самым сильным аргументом и засчитывают как один к семи. И значит, чем больше горностаев, тем быстрее закончится его отработка и можно будет рвануть наверх… не на Самый Верх, конечно, ему и Земли вполне достаточно. Той самой Земли, где в неприметном магазинчике в самом центре Лондона… Нет. Не думать об этом. Не здесь. Не сейчас… Просто помнить, что без горностаев путь до этого самого «не сейчас» окажется в семь раз длиннее… Во взгляде Дагон плещется чернота, и улыбка у нее тоже черная. В этом черном зеркале легко растворится отражение твоих мыслей, и силуэт белого ангела растает в секунду, если у тебя хватит глупости думать о нем… Нет! Горностаи тоже белые, пусть это будут горностаи. Горностаи — это прекрасно. — На этот раз тебя ожидает сюрприз, — говорит Дагон и задумчиво вытягивает трубочкой черные губы. Словно намеревалась присвистнуть, но в последний момент передумала. Добавляет со странной интонацией, которую Кроули даже не сразу распознает: — Только не уверена, что приятный. Она смеется, словно булькает вода, уходящая в сливное отверствие. Черная непрозрачная вода, даже на вид очень грязная. Кроули пожимает плечами и тянет на себя дверь. Раньше за ней была пыточная, теперь же надпись на плакате гласит, что перед вами — комната отработки. Но по сути не изменилось ничего. Даже горностаи остались прежними. Однако на этот раз там не горностаи. *** Обещанный сюрприз белый. Ну почти. Или, можно сказать, местами... И этим его сходство с горностаями ограничивается. Лучше бы горностаи! Нет, ну правда. К горностаям он уже почти что привык и даже научился находить в них положительные стороны. А попробуй отыщи положительную сторону в ангеле? Не-ангеле... Ибо это, вставшее при его появлении и даже сделавшее шаг навстречу, настолько явно не Азирафаэль, что Кроули аж перекашивает. Конечно же, Кроули бесит настолько топорная поделка. Бесит до судорог, до тошноты. Будем считать, что именно так, потому что панику лучше задвинуть куда подальше, чтобы и намека на нее… Как они узнали? Его единственное уязвимое место. Его больная точка, ахиллесова пятка, щель в безупречных доспехах, доверчиво распахнутая навстречу острию мизерикорда. Его ангел… Он скрывал, сколько мог и даже дольше и глубже, прятал тщательнее, чем сейчас панику, старался даже не думать лишний раз и вспоминать не чаще раза в день, чтобы даже случайно… Меньше раза в день не получалось, становилось совсем уж тошно. Наверное, даже раз в день слишком много, кто-то заметил, сумел вытащить и понять… Кто? Не важно. Важно, что они знают. И теперь будут использовать еще и этот пыточный инструмент уже в открытую, наяву и напрямую, а не только в наведенных еженощных кошмарах, о сути которых не знают и сами. Просто есть такая техномагия: нарисовать внутри стен и пола-потолка одной комнаты определенные знаки, — причем нарисовать глубоко внутри, чтобы никто из подвергаемых наказанию не добрался и не стер, — после чего помещенному внутрь этой комнаты (человеку ли, демону ли, не суть важно) будет сниться самое страшное. Для него лично самое страшное, и только для него, мозг сам выкопает из глубин памяти и сумеет преподать так, что огромные безжалостные берсерки просыпались в холодном поту и слезах и звали мамочку. Да что там… Кроули и сам просыпался… просыпается. Правда, слава кому-нибудь (и к вящему разочарованию следящего за отработкой Хастура), всегда успевал проснуться до того, как позвать. Не мамочку, ясное дело. Хастур очень расстраивался, что никак не может узнать, что же такое Кроули снится. Очень уж ему хотелось. Обломается. Не обязательно ему было знать. Хватило с него и результата… Вот, узнал. И поспешил запустить в производство, энтузиаст гребаный! Кроули насмешливо оскалился, разглядывая фальшивку с таким язвительно снисходительным интересом, словно перед ним была первая поделка кого-то из первых людей — их тогда всех просто таки разрывало между восхищением перед тем, что люди это могли, делать что-то совершенно новое, не получая задания, а просто так, и презрением к явной убогости ими сотворяемых кривобоких кувшинов или плошек. Да. Это всего лишь еще один кривобокий кувшин… А вовсе не его, Кроули, личная персональная дыба. Фальшивка. Инструмент. Имитация, причем убогая. Да эта подделка даже и не похожа ни разу, что он, не помнит своего ангела?! Это, качнувшееся ему навстречу в белой комнате без окон, настоящим Азирафаэлем быть не может. Нечего ангелам делать в Аду, тем более — его ангелу… Его ангел никогда не был таким бледным и тощим, и одежда на нем не висела, его ангел всегда улыбался, светло и искренне, и в этой солнечной теплой улыбке можно было согреться в любую самую морозную зиму… У подделки было мертвое лицо. И улыбка настолько фальшивая, что обзавидовался бы и Гавриил. Об такую улыбку не согреешься, разве что разобьешься вдребезги… И правильно. Это же не ангел. Просто инструмент отработки, как это сейчас деликатно именуют, убрав из употребления грубые слова типа клещей, испанских сапог и яйцедавок и прочего пыточного инвентаря. Просто инструмент. Просто похож. Не больше. А значит, и не надо на него смотреть. Не надо, я сказал! Его трясет. От бешенства, конечно же. Требуется довольно много сил, чтобы взять себя в руки. И не смотреть. И держать лицо. Они наблюдают. Всегда и за всем. В том числе и за впечатлением, которое на него произвел их инструмент. Оценивают, выстраивают планы будущего применения и разрабатывают схемы наиболее эффективных психологических пыток на основе реакций подопытного, как непроизвольных, так и осознанных. Чтобы потом знать, куда и как бить, чтобы потом побольнее... А значит, никаких реакций не будет. Вообще. Обломитесь. Никаких реакций. И даже смотреть мимо, чтобы и взглядом не пропалиться. Не так уж и сложно, раз это не настоящее. Кроули справится. Он справляется на отлично. Ухмыляется издевательски, сует руки в карманы узких брюк. И даже задирает бровь в ироничном недоумении, обращая взор к потолку: «Как?! И это все, на что вы способны? Я ожидал от вас большего…» А потом силы внезапно кончаются. Вернее, не так, они не кончаются, просто в какой-то момент нужно их вдруг становится намного больше. Намного, намного больше. В тот самый момент, когда он понимает, что ангел — настоящий... Вот тут он не срывается лишь каким-то чудом. Непостижимым, не иначе. Но все-таки не срывается. Прячется за ехидством и закаменевшей улыбкой — хамит, издевается, подкалывает, обрывает, не слушая и отмахиваясь с самым небрежным видом. Как от несущественного. Как от несуществующего… Морщит нос, кривит губы, закатывает глаза… И смотрит… смотрит… смотрит… Все силы до самой последней капли уходят на треп, подколы и кривые ухмылки. На то, чтобы не смотреть, их просто не остается. .