Крылья, или Вверх по лестнице, ведущей вниз

(Азирафаэль) Абсолютно черного цвета в природе нет. Как и белого. Это придуманные людьми абстрактные понятия, ложные по самой своей сути, люди горазды такое изобретать. Просто отсутствие света и отсутствие цвета, интересная параллель. Никакая самая южная ночь не бывает черной беспросветно, стоит привыкнуть глазам - и она расцвечивается мириадами прекраснейших оттенков. Черная сепия, уголь, сажа газовая, черный виноградный — ни одно из этих красящих веществ нельзя назвать истинно черным, они все имеют свои оттенки. Смешайте все краски на своей палитре, и что? Думаете, получите черный? Нет. Получите грязь. Грязь не черная. Черным бывает только Ад. Там, куда не дотягиваются алые и багровые отсветы топок и лавовых озер… А вот комната для переговоров была белой. Стерильно белой. Словно кусочек Рая в самом центре Ада. И от этого почему-то сжимается горло и становится трудно дышать. И не сразу вспоминается, что дышать ему не обязательно. А может быть, не только от этого. Просто все как-то сразу идет не так. Да, Азирафаэль понимает, что Преисподняя вовсе не то место, пребывание в котором может пойти кому-то на пользу. И уж точно не Кроули, тот терпеть не мог Нижний офис. Говорил, что там нечем дышать. Он не говорил, что боится, нет… Но каждый раз после сдачи отчета и возвращения оттуда приходил в книжный магазин несколько более дерганый, чем обычно, и спрашивал: «Ангел, у тебя есть вино?» Каждый раз. Как будто у Азирафаэля могло не оказаться вина, если оно нужно Кроули. Он всегда был худым. Даже нет, тощим. Узким. Но сейчас он вообще словно состоит из одних острых углов. Словно у него осталось только два измерения и никакой глубины. Острые колени, острые локти, острые плечи. Улыбки, кривые и острые, острые взгляды яростно-желтых глаз… Ни секунды не может усидеть на месте, все время мечется по переговорной, бормочет что-то невнятное, чуть ли на стены не кидается. На пропуск глянул так, словно тот был змеей, готовой вот-вот ужалить. И пугает резкими поворотами: кажется, что если он повернется к тебе той самой поперечной гранью плоскости, то исчезнет совсем... и ты его просто никогда больше не сможешь найти… Ты полгода мялся над простейшим решением, проще, чем сложить два и два. А он был здесь. Все гребаные полгода. День за днем. Пока ты решал морально-этические задачки о том, сколько ангелов может сесть на иглу, съев при этом кита. Впрочем, кажется, кит это не рыба… Неважно. Ты маялся этой дурью, стремясь остаться хорошим, а его каждый день множили здесь на ноль. Это Ад, детка. Здесь даже стены сводят с ума… Уже свели. Кто в здравом рассудке откажется уйти из Ада, если ему предлагают такую возможность?! Никто. И уж не Кроули точно. Не Кроули в здравом рассудке… «Ты не понимаешь, ангел», «Все не так просто, ангел…» — и прочая чушь в том же духе. Никакой конкретики, просто взгляд в угол и бровки тоскливым домиком. И финальное, выдавленное словно бы через не могу: — «Я подумаю…» Кто будет говорить: «Я подумаю», когда ему предлагают избавление? Ничего не требуя взамен, просто так, потому что иначе нельзя… Только тот, кого на полгода бросили в этом аду… Кажется, люди называют это стокгольмским синдромом... — Увидимся, ангел, — небрежно, через плечо, уже уходя. Азирафаэль не бросается следом, не хватает за плечи, не встряхивает со всей ангельской мощи, чтобы выбить всю дурь и в себя привести. Он остается невозмутимо сидеть на единственном стуле в комнате для переговоров (странно, почему он сразу не увидел, что стул тут только один? Многое стало бы куда понятней. Переговорная, ага-ага, а эти мягкие стены исключительно для того, чтобы никто снаружи не услышал этих самых переговоров). Кроули обещал подумать. Вот пусть и думает. Думать полезно. Но что бы он там себе ни надумал, Азирафаэль знает точно: один он отсюда никуда не уйдет.