Крылья, или Вверх по лестнице, ведущей вниз

(Азирафаэль) Азирафаэль смотрит в панорамное окно, обрамленное узкой рамкой черненого хрома. Такие окна, от пола и почти до потолка, когда-то называли французским*. Как и манеру уходить, не прощаясь. Азирафаэль не знает, почему так сложилось. Просто сложилось, и все. Впрочем, его это и не особо интересует, если честно. Он просто смотрит в окно. Он больше не старается ни о чем не думать, это в прошлом. Не срабатывало раньше, не сработает и теперь, не стоит и пытаться. Он просто смотрит в окно, с отстраненным и почти безучастным интересом отмечая, как безудержно расплескавшееся по осенним кронам солнце так же безудержно стекает на землю и ниже, уходя под черноту горизонта. Октябрь как своеобразная аллегория заката. Именно в октябре осень беднеет стремительно и неукротимо и щедрое золото листьев Сент-Джеймского парка тускнеет и выцветает, потихоньку чуть ли не стыдливо сменяется медью. Чтобы потом потускнеть еще, потемнеть окончательно, превратиться в бронзу и покрыться буро-зеленой патиной. Позже исчезнет и медь и останется только эта самая черно-зеленая патина, сморщенная и уродливая. Почему-то именно такие листья, без малейших признаков багрянца и золота, почерневшие и скукожившиеся, словно сгоревшие, при этом держатся на ветках прочнее всего, а изысканно бордовые, трогательно алые, палево-лимонные или шафранно-оранжевые красавцы падают в грязь первыми. С высоты панорамных окон Азирафаэль не видит грязи, но знает, что она есть. Не может не знать. Там, в самом низу. Обязательно. Потому что осень не бывает без грязи, хотя поначалу и пытается прикрыть ее яркими выплесками затопившего кроны солнца. Окна квартиры Кроули напоминают райские, несмотря на все внешние отличия (хром фурнитуры вместо благородного титана и агрессивно-черное оформление вместо слепящей вымороженной белизны). По характеру. Они точно так же не желают изо дня в день показывать одно и то же, предпочитая выходить на разное. И далеко не всегда это разное было тем, что отражалось в их зеркальной поверхности снаружи (обязательно зеркальной, в этом Азирафаэль был уверен, потому что это стильно). Да плевать им с высокого неба на то, что в них отражается, если в данный конкретный момент хочется им отражать нечто совершенно другое. Например, осенний парк, как сегодня. Или бескрайнее небо с вечным закатом, как было в прошлый раз, во время локдауна… Осень — тот же закат. Мир, в котором больше нет солнца, и даже разбрызганное отражение его уже почти полностью ушло, впиталось в ночь, скользнув за черноту горизонта… Сент-Джеймский парк прекрасен в любое время года. И суток тоже. Вот только иссиня-черные полосы прудов, все отчетливее проступающие сквозь ажурное кружево оголившихся веток, даже с такой высоты кажутся все более холодными, и редкие янтарные брызги фонарей не греют, наоборот, лишь усиливают ощущение знобкой осенней промозглости. Азирафаэль ежится и сглатывает, с трудом отводя взгляд от вечернего парка. Снова вечернего. Все еще… Утро в Лондоне наступило около полутора часов назад. Окна недвусмысленно намекают, что это не имеет значения, однако Азирафаэль не собирается им подчиняться. Не в этот раз. Он еще раз осторожно сглатывает, прочищая горло. Набирает воздуха. Улыбается. И… — Кроули, дорогой, как ты смотришь на то, чтобы позавтракать в Ритце? Тишина. Потом легкий то ли шорох, то ли вздох. Снова все затихает на долгие несколько секунд. И наконец хрипловатое: — Отрицательно, ангел. — Вот и хорошо, — говорит Азирафаэль, продолжая безмятежно улыбаться и тщательно следя, чтобы ни губы ни голос не дрогнули, а тон оставался уверенным и спокойным, и чтобы в нем отчетливо слышалась улыбка, нейтрально-доброжелательная. — Хорошо, что я уже накрыл нам в гостиной, правда? Пауза. Азирафаэль плотно сплетает пальцы, чтобы избежать искушения и не начать судорожно поправлять сервировку. На столике, накрытом на двоих, все и так идеально, он проверил бессчетное количество раз, прежде чем сумел заставить себя улыбнуться и открыть рот. Все идеально. И иначе быть не может. Как идеально безмятежен и голос, в нем ни намека на давление, просто: — Присоединяйся, дорогой. Я тебя жду. Пауза. Шорох (или все-таки вздох?) И наконец еле слышным шелестом: — Да, ангел… Кроули умеет перемещаться бесшумно. Вот и сейчас он совершенно беззвучно появляется в дверях спальни, просто от черного провала отделяется сгусток мрака, узкий, черный, с тускло-алым высверком поверху. Черные очки надежно скрывают глаза, черный шелк пижамы застегнут под самое горло. По встрепанным волосам явно только что провели рукой, соблюдая минимум приличий. Кроули приближается к свободному стулу скользящей змеиной походкой, узкие плечи приподняты, руки в карманах (да, у его пижамной куртки есть карманы, и на брюках, кажется, тоже, хотя Азирафаэль бы не поручился). Садится медленно и осторожно, словно до конца не уверен, стоит ли это делать. Азирафаэль держит улыбку — отчаянно, на излет, как держит флаг последний защитник крепости. — Ангельский бисквит сегодня на диво хорош, попробуй, мой дорогой. Да и кофе пахнет умопомрачительно. Все как ты любишь… Нет, этого он не добавляет даже мысленно, это было бы лишним. Столики и стулья он чудеснул из Ритца, не мудрствуя лукаво, вместе с закусками и напитками. И действительно: чего выдумывать лишние сущности и ломать голову над проблемами, которые вовсе не являются таковыми? Да и что может быть более успокаивающим, чем сочетание привычного дома с обстановкой и блюдами из привычного ресторана? Разве что привычное зрелище… Азирафаэль отламывает маленькой серебряной ложечкой кусочек десерта и неторопливо его обнюхивает, прижмуривая глаза от удовольствия, прежде чем с наслаждением отправить в рот. Медленно и со вкусом жует, смакуя каждую капельку, каждый оттенок изысканного вкуса, и по лицу его медленно расплывается восторженная улыбка. — Это просто восхитительно, мой дорогой! Повар настоящий гений! — говорит он наконец, проглатывая первый кусочек. И тут же отправляет в рот второй, закатывая глаза в полном экстазе и даже слегка пристанывая. Кроули молчит, потягивая кофе. Кажется, действительно пьет. Что ж, уже хорошо. Хотя что там удалось влить в кофе, жалкие крохи, уж лучше бы… Жаль, что черные очки не дают рассмотреть направление его взгляда, но Азирафаэлю хочется надеяться, что тот направлен на него… ну, хотя бы иногда. Это бы все упростило. Ладно, не все, но многое… — Чудесный бисквит! Просто-таки ра…а-аскошный. Чуть не ляпнул «райский», надо внимательнее следить за языком. Язык тебе не для этого дан. Причмокнуть. Покачать головой. Больше экспрессии и наслаждения, больше довольства всем миром и собою в том числе, глаза выше, улыбка шире… Азирафаэль не чувствует вкуса. Совсем. Словно жует картон. Но твердо уверен, что вкус восхитителен, иначе и быть не может. Он должен быть таковым, а значит, так оно и есть. Впрочем, это не особо важно. Важно, что Кроули нравится за ним наблюдать. Он всегда смотрит. От начала времен и до так и не случившегося Апокалипсиса. И после тоже. Кривит в ухмылке тонкие губы или отпускает ехидные комментарии, но смотрит… смотрит… смотрит. Всегда. Ему нравится смотреть, как ангел ест. Вернее, нет, не совсем так — ему нравится смотреть, как этот конкретный ангел не просто ест, а наслаждается этим процессом. Вот пусть и смотрит… Привычное зрелище, привычная обстановка. Все как всегда, дорогой, все как всегда, ничего не изменилось. Нет никаких причин зажиматься, ощетиниваться, быть напряженным и втягивать голову в плечи. Ты же видишь это? Чувствуешь? Знаешь? Вот и хорошо, вот уже и плечи перестали сутулиться, а губы поджиматься, вот уже и головой чуть повел, словно копируя движение сидящего напротив ангела, вот уже и сделан последний большой глоток и отставлена пустая чашка… У Азирафаэля слишком много глаз, чтобы даже зажмурившись и изображая полное погружение в гастрономическую нирвану, он мог не заметить, как рука Кроули неуверенно тянется за ложечкой, а потом ковыряет ею в содержимом собственной тарелки и, наконец, машинально отправляет кусок десерта в ехидно кривящийся рот. Вот так. Вот и отлично**… Обезьяний инстинкт***… или рефлекс? Азирафаэль вечно путается в этих человеческих терминах, впрочем, это и не особо важно. Как бы там ни было, этот инстинкто-рефлекс — очень полезная штука. Человеческой оболочке Кроули надо хорошо питаться… хотя бы так, человеческой же едой. Как бы он сам этого ни отрицал. Ангельские крылья — штука тонкая и даны отнюдь не для красоты и даже не для полета. Ну, во всяком случае, далеко не только (и не столько) для них. Они ловят энергию Первого Акта Творения, чье эхо до сих пор гуляет по струнам Вселенной и будет гулять до самого ее схлопывания в финальную точку. Ту самую энергию, что составляет жизненную суть как эфирных, так и оккультных созданий, к каковым бы из оных Кроули себя ни причислял «Ой, ангел, отстань! Со мною все в полном порядке! Мне не нужна б-бл… в общем, не нужна. Я же не ангел!» — ну да, а у самого лицо словно заострившийся восковой слепок и о скулы можно порезаться. Перья (а вернее — то, что ими кажется на первый сторонний взгляд) работают усилителями и аккумуляторами. Стержни — по сути те же самые накопители****. Если их нет и система проводимости нарушена — нет и энергии. Это не так уж и страшно, перья и сами по себе постоянно выпадают и отрастают снова, вот и сейчас они тоже обязательно вырастут. Рано или поздно. Только ведь и для роста тоже нужна энергия… Вот эфирное тело и пытается использовать в качестве строительного материала человеческую оболочку, не понимая, что тем самым ее убивает. Особенно если хозяин этой оболочки отказывается нормально питаться. И от помощи тоже отказывается… «Нет, ангел!» — выплюнул он с такой ненавистью, что было сразу понятно: это действительно то самое категорическое «нет», которое раз и навсегда означает именно «НЕТ» а вовсе не «ах-уговорите-меня-пожалуйста». И Азирафаэлю пришлось отступить. Второй раз ему пришлось отступить, когда он попытался прибегнуть к логике и путем аргументированных доказательств убедить Кроули в необходимости человеческой еды для его человеческой оболочки в данных обстоятельствах. Кроули опять сказал свое коронное «нет», пусть и не так яростно, но ничуть не менее непреклонно. «Нет. Ты ошибаешься, ангел». И все. Если бы Азирафаэль знал Кроули чуть меньше или чуть хуже, то на этом бы все и закончилось. А в скором времени все закончилось бы и для самого Кроули тоже, вернее, для его человеческой оболочки. Человек спокойно может прожить без еды месяца полтора, это да, но только не в том случае, когда его выжирает изнутри эфирное тело, пытаясь отремонтировать и выстроить заново собственные приемники с усилителями. Ну уж нет! Азирафаэль не для того уже натворил столько глупостей, чтобы не попытаться сделать еще одну. Или две. Или столько, сколько понадобится. Пусть даже для этого и потребуется маленькое чудо… или фокус. Настоящий фокусник всегда немного клоун, он это запомнил на одиннадцатилетии младшего Даулинга. Дети не поверят чуду, если ты хотя бы немножечко не паяц, если ты боишься быть смешным и нелепым. Более того: они не позволят тебе это чудо сделать. Даже по-настоящему. Тем более по-настоящему. Дети, они такие… дети. Да и не только дети… Если Азирафаэль чего и боялся, то строить из себя клоуна уж точно находилось далеко не в первом десятке его страхов. Тоже мне, нашли страшное. В этом мире слишком много куда более пугающих штук. Например — острые скулы Кроули… Поэтому улыбка шире, улыбка наше все. Улыбка — основное оружие любого клоуна, разящий огненный меч и надежнейшая защита. — Как насчет прогулки после завтрака, дорогой? Кроули словно колеблется, отодвинув пустую чашку, и на какую-то долю секунды Азирафаэлю кажется, что сегодня все может и получиться. Что вот сейчас, еще немного… Кроули качает головой и встает, бесшумно отодвигая стул. — Нет, ангел. Я лучше полежу. Спасибо… за завтрак. — Как скажешь, — улыбается Азирафаэль, не глядя ему в след и слыша, как чуть скрипит задетая дверь спальни. Совсем чуть. Значит, Кроули так ее до конца и не закрыл. — Как… скажешь. Жаль. Не то, что он не закрыл дверь, это как раз хорошо, это дает надежду и позволяет вторгаться хотя бы на границу личного пространства, чуть раздвигая и словно бы размывая эту самую границу. Плохо то, что он отказался от прогулки. Опять. Прогулка могла бы неплохо помочь, это ведь тоже своего рода подпитка, особенно если гулять в толпе. Люди — слабые отражатели, слишком много энергии уходит у них сквозь пальцы, но в этом-то вся и прелесть. Отраженная ими энергия словно жиденький лунный свет по сравнению с яркостью полуденного солнца на экваторе, но сейчас это даже хорошо. Кроули сейчас, пока не отросли заново перья, только такое, ослабленное, и способен усвоить самостоятельно. Именно такой легко усваиваемый уровень Азирафаэль поддерживает в гостиной. Именно таким пропитывает все десерты и напитки, чудеснутые из Ритца. Кроули то ли действительно не замечает, то ли просто делает вид… вот и хорошо, вот и прекрасно, вот и пусть не замечает или делает вид и дальше, а Азирафаэль будет вливать в его кофе столько энергии, сколько только можно для нормального усвоения при отсутствии конденсаторов*******. Трижды в день. Завтрак, ланч и обед. Может быть, стоило бы рискнуть и попробовать настоять на еще одном легком пятичасовом чае… Может быть, когда-нибудь Азирафаэль так и сделает, но пока опасается. Три раза в день — это уже хорошо. В три раза лучше, чем ничего. Плохо лишь то, что все остальное время Кроули предпочитает отлеживаться там, где этой энергии нет. Где вообще ничего нет, даже света… Но это его выбор. Его личное пространство. Его убежище. В конце концов, ни в гостиной, ни на кухне, ни в оранжерее нет даже дивана, где бы он тут мог отлеживаться? Вот то-то и оно… Азирафаэль чудеснул обратно в Ритц стулья и столик с посудой, мимоходом отметив, что сегодня обе тарелки и чашка Кроули абсолютно пусты, что не может не радовать. Повезло. Не каждый день удается отвлечь его настолько. Понять бы еще, почему он так не хочет никуда выходить. Может быть, удалось бы справиться и с этой проблемой. Не переубедить, нет, в бесполезности логических аргументов Азирафаэль уже убедился, но кто мешает использовать какой-нибудь еще один (или даже не один) вполне себе человеческий обезьяний рефлекс? Кроули ведь достаточно для этого… хм… отуземился. Но все-таки — почему?.. Одно дело, если бы он опасался встретить кого-нибудь из бывших… назвать бывших коллег «своими» (и неважно, для себя самого или Кроули) у Азирафаэля не поворачивался язык даже мысленно. Не после того, как Михаил принесла Вниз святую воду, а Гавриил санкционировал использование адского пламени на Небесах. Так вот, если бы Кроули боялся встретить кого-нибудь из них, и не важно, верхних или нижних, Азирафаэль его бы понял. Это люди не могут видеть свернутых крыльев, ну и Азирафаэль, потому что обещал не подсматривать и намерен сдержать слово. А разные прочие… Они никаких обещаний не давали, да и Азирафаэль первым не поверил бы любому обещанию любого из них. Три-четыре плана всего-то у этих подпространственных карманов, больше человеческая оболочка не выдерживает. Три, ну пусть даже четыре подпространственных слоя — где там прятать-то? Все считай на виду… А показаться среди бывших коллег ангелу с ощипанными крыльями… Ох. Об этом даже подумать жутко. Это все равно что фараону выйти перед подданными без парика********. Но в том-то и дело, что встретить кого-то из бывших коллег на Земле сейчас куда менее реально, чем живого динозавра. Не любят они Землю и стараются держаться подальше, оставив ее людям. А люди… люди ничего не увидят и не поймут. Тогда в чем же дело? Почему Кроули так решительно отказывается вот уже целый месяц? Почему Кроули не хочет? Ничего. Кроули не хочет ничего. В том-то и проблема. Подловить на завтраки удалось только на восьмой день, когда Азирафаэль уже был готов сдаться и психануть, нарушив к чертям все тщательно соблюдаемые личностные границы. Азирафаэль тогда использовал тоже человеческую придумку — выбор при отсутствии выбора, когда ты предлагаешь оппоненту вроде бы выбирать, но при этом выбора ему не оставляешь. Люди, они очень много чего подобного рода понапридумывали… — Выбирай, где ты предпочитаешь завтракать: здесь, в собственной гостиной, или в Ритце? — спросил тогда Азирафаэль, перебрав тысячи вариантов и ни на что уже почти не надеясь. Он был уверен, что Кроули промолчит, как молчал всю неделю. Или зашипит, делая отталкивающий жест. Или просто отвернется. Или отделается коротким: «Нигде». Или чуть более длинным: «Отстань, ангел». Или сделает вид, что спит. Или… — Здесь, — ответил Кроули после паузы. Очень долгой паузы. Но все же ответил. И Азирафаэль до крови прикусил щеку изнутри, чтобы не заорать от первой пусть и маленькой, но все же победы. Он был уверен, что дело стронулось с мертвой точки, что теперь-то уж они справятся. Обязательно справятся, как же может быть иначе?! Они же вместе, они на своей и только своей стороне, как это они вместе могут не справиться? Кроули отлежался, пережил самый острый и мучительный пик, начал говорить, а не только шипеть, огрызаться и отмахиваться, и теперь будет легче… Он ошибался. Кроули начал говорить, это правда. Только вот легче не стало. Ничуть.

***

— Все в порядке, ангел. Правда. Слова как вербальный аналог отталкивающего жеста. Граница по порогу спальни. Проблема чужой личной территории. Не влезай, убьет. — С-со мною вс-с-се хорошо. И остается только кивать, делая вид, что веришь. И прикрывать дверь снаружи. Неплотно, оставляя узкую щель. Пусть хотя бы такой свет будет, а не полная чернота: свет у себя Кроули не включает, а шторы задернуты. Плотные черные шторы, сквозь которые не пробьется даже полуденное солнце, если таковому вдруг придет в голову заглянуть в центр Лондона. И остается лишь снова отступать, не вторгаясь в чужое личное пространство. Потому что даже у демона должно быть место, куда не полезет ангел. Пусть и с самыми добрыми намерениями. И что может быть более интимным, своим, личным, чем спальня? Азирафаэль и так уже вторгся в личную квартиру Кроули без его на то согласия, и то, что спрашивать было невозможно по причине того, что Кроули в тот момент был без сознания — отговорка на самом-то деле так себе. И результата не отменяет. Вторгся ведь. И продолжает вторгаться каждый день, хотя ему уже много раз прямым английским (ангельским?) языком было сказано, что в его присутствии нет ни малейшей необходимости. Ведь как иначе можно перевести это: «Со мной все в порядке, ангел»? Не лезь… «Со мною все хорошо». Уходи. Ты тут не нужен. Кроули не то чтобы злится, в том-то и дело что нет. Он спокоен и словно бы вымотан, усталый голос, усталые движения. Наверное энергии не хватает не только эфирному телу. А еще он явно чувствует себя некомфортно, и чтобы это заметить, вовсе не обязательно иметь девятьсот девяносто девять глаз. Ему неуютно. В своем доме, где все так, как он любит и единственное лишнее дополнение вот сейчас готовит на кухне какао из украдкой наколдованного порошка… Совершенно лишнее и ненужное надоедливое дополнение. Ну да. Деликатный Кроули. Не может послать надоедливого ангела прямым текстом. Просто просит не включать свет и не трогать шторы. Он хочет отдохнуть. Отлежаться. У него болят глаза. Чего непонятного, ангел? Отлежится и будет в полном порядке… Но все же ни разу за весь месяц так и не говорит: «Уходи…» Уходи, ангел. Ты мне не нужен. Ты только мешаешь. Ты всегда только мешал, потому что все и всегда понимал совершенно неправильно… И ни разу за целый месяц так и не просит плотнее прикрыть дверь. Или выключить столь ненавистный ему свет в гостиной, чтобы не раздражало. Просто делает вид, что не замечает узкой желтой полоски, разрезающей безупречную черноту его спальни. Черные стены, черные шторы, черное постельное белье. И желтый луч, наглый вторженец, изломанной молнией вспарывающий идеальную черноту (такой же наглый и неуместный тут, как и сам ангел…). Это же так… незаметно. Ну да. Азирафаэль делает вид, что верит. Вот уже целый месяц… Азирафаэль останавливается у окна, грея руки о чашку с какао. И думает, что, наверное, приносить Кроули сюда было самой большой его ошибкой. Ну, не такой, конечно, как эпический кошмар с насильственным вызволением оттуда, откуда, оказывается, вызволять совершенно и не требовалось, но очень похоже. И поначалу тоже казалось вполне логичным и единственно верным решением. Нет, первая мысль была рвануть вместе со своей ношей в книжный… Но Азирафаэль задавил ее на корню, как неуместно эгоистичную. И не только потому, что это было бы слишком похоже на похищение (украсть, защитить, оградить от всего мира своими крыльями и никогда более не отпускать — о да, конечно же, очень достойная мысль, достойная настоящего ангела, того самого ангела, каковым тебе всегда мечтал видеть тот же Гавриил. Такого ангела, да… но не друга). Книжный был домом его, Азирафаэля, но не Кроули. Это Азирафаэлю в нем было уютно и тепло, это для Азирафаэля он был лучшим местом отсюда и до Альфы Центавра… Но не для Кроули. Да, Кроули нравилось приходить туда, но только в качестве гостя. И точно так же ему нравилось многое другое. Бешеная езда на его кошмарной машине, например, или жуткая современная музыка в жутких современных клубах, и любые путешествия, если они не подразумевают лошадей, и издеваться над утками в Сент-Джеймском парке… А потом возвращаться домой. Вот сюда. В свою жуткую современную квартиру, больше похожую на выставочный зал. Всю такую черно-металлическую и прозрачную, с огромными окнами от пола до потолка. И холодную… Нет, температура в ней поддерживалась комфортная, тем более что чуть ли не половина представляла собой оранжерею, но… Но при этом Азирафаэль никак не мог отделаться от постоянного желания зябко передернуть плечами. Однако это — квартира Кроули. Его дом. А личные предпочтения и ощущения Азирафаэля остаются всего лишь личными предпочтениями и ощущениями Азирафаэля. Не более. К тому же дома и стены помогают. А Кроули помощь сейчас нужна как никогда… Только вот что-то не очень похоже, что Кроули они помогают, эти самые стены. Как уполз в свою спальню, так и остается там почти все время. Первую неделю так вообще не выползал, теперь вот три совместные трапезы на каждый день. Причем каждый раз после долгих уговоров по принципу предложенного выбора с отсутствием оного «Кроули, что ты предпочитаешь на обед: крабовый суп или жульен?» «Дорогой мой, что тебе положить — запечённую форель или седло барашка?» «Каберне какого года тебя искушает более в это время суток и при этой погоде?» Азирафаэль не ожидает, что Кроули выйдет к завтраку или обеду после первого же приглашения. Такого не было ни разу и вряд ли случится. Но Азирафаэль также знает, что сколько бы ни пришлось уговаривать (предлагать, провоцировать, лгать, шантажировать, да что угодно!) — он будет это делать до победного. Сколько потребуется, и, вполне вероятно, немного больше, просто так, на всякий случай. И даже не потому, что упрям, как и все ангелы. Просто у него ведь, по сути, тоже выбора нет. Он не уйдет отсюда, пока не поймет, что с Кроули действительно все в порядке. В настоящем порядке, а не это вот: «Мне просто нужно отлежаться, ангел, чего непонятного?» — и голос скорее смущенный, чем злой, и это отталкивает куда действеннее любой самой бешеной ярости… И не спит. Если бы спал, вопросов бы не было. Он как-то почти столетие проспал из-за куда меньших проблем. Так ведь нет же! Не спит. Совсем. Азирафаэль это чувствует, он умеет и точно знает. Точно так же, как знает и то, что пока все не станет совсем хорошо, вот совсем-совсем хорошо, он ни за что не позволит Кроули себя выгнать. Чего он не знает, так это того, как это сделать так, чтобы не сделать хуже… ________________________________________________________ ПРИМЕЧАНИЯ * Азирафаэль когда-то, помнится, сильно удивился, узнав, что невежливую манеру уходить не прощаясь в России почему-то приписывают англичанам. Хотя любому британцу отлично известно, что так поступают только французы. Однако позже он обнаружил, что сами жители Франции обвиняют в подобном поведении итальянцев... и перестал удивляться, решив, что это, наверное, еще одна часть Ее Непостижимого Плана, непостижимая точно так же, как и все остальные. ** И нет, Азирафаэль не будет говорить «Вот и прекрасно, ложечку за Маму, а теперь…». Он уже попробовал как-то раз так пошутить, и вышло… Ну, короче, он больше так делать точно не будет. *** Кстати, его совершенно зря называют обезьяньим — он был придуман и воплощен в жизнь задолго до того времени, как на Земле появились приматы. Да что там! Он возник тогда, когда и самой-то Земли еще и в Непостижимом Проекте не было. Его стоило бы назвать «ангельским», но люди слишком мало знают об ангелах и поэтому больше озабочены тем, сколько же их сможет поместиться на кончике одной иглы, чем куда более полезными вопросами. ****Если бы Азирафаэль больше интересовался естественными науками, чем художественной литературой и поэзией, в частности, проявлял бы большее любопытство в сторону атомной энергетики и устройства АЭС, он бы, вероятно, заподозрил, что люди знают об ангелах несколько больше, чем принято считать Наверху.**** ***** А если бы он читал популярные эзотерические журналы, столь любимые в прошлом мисс Гаджет, а ныне миссис Пульцифер, то списал бы все на вездесущность и вирулетность идей, ноосферу и экгрегоры.****** ****** Мы — это в том числе и то, что мы читаем. И как же хорошо, что Азирафаэль увлекался классической художественной литературой и поэзией. ******* Как уже говорилось выше, Азирафаэль совершенно не разбирается в физике, и потому абсолютно не понимает, как именно работают ангельские поглотители энергии, в просторечии именуемые перьями. ******** Наверное, любимые миссис Пульцифер журналы не во всем ошибаются и некая ноосфера все ж таки существует и общая надсознательная память накладывает свой отпечаток на разные человеческие сообщества, иначе трудно было бы объяснить, почему в совершенно разные времена у совершенно разных народов и культур одним из позорных дополнительных видов наказания было лишение наказуемого волос? Хотя, конечно, волосы и ангельские перья не имеют между собой ничего общего, но люди такие невнимательные…