Крылья, или Вверх по лестнице, ведущей вниз

(Кроули) Дом перестает быть домом, когда перестает выполнять свои функции, первейшая из которых обеспечение тепла и защиты. Защиты даже первичнее. Дом перестает быть домом, когда становится филиалом Ада. Холодным, промороженным, черным… Тем местом, куда из Ада могут дотянуться легко и в любой момент, взломав все твои навороченные защитные заклинания, которыми ты так гордился и которые считал непробиваемыми. Куда уже дотянулись однажды. Холодно. Как же тут холодно… Кроули больше не верит этому дому. Не хочет видеть прекраснейших панорамных окон. вид за которыми мог быть изменен по одному лишь щелчку пальцев, но сейчас показывал лишь беспросветную черноту. Огромных пустых комнат. Идиотского помпезного трона из идиотского сериала про Люцифера, того самого трона, который еще полгода назад казался ему верхом элегантности и иронии. И особенно — стен, которые не защитили, и растений, которых не смог защитить он сам. Он не хотел этого видеть. Вообще ничего не хотел видеть. Чернота под веками и чернота вокруг его вполне устраивала. Даже более чем. Хорошая, правильная, надежно безнадежная чернота, не дающая ни малейших иллюзий… Самое правильное для ожидание надвигающейся пустоты. Самое закономерное. Словно бы предваряющее, что ли, готовящее заранее. Показывающее, что вот именно так оно и будет. Нет, не скоро, у ангела слишком развито чувство долга, и этого долга хватит надолго, такой вот несмешной каламбур… и жалкая беспомощная радость, трепыхнувшаяся где-то под горлом — хорошо, что надолго, хорошо… Но когда-нибудь даже ему надоест притворяться, что все в порядке… Кроули с беззвучным выдохом переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку. Ноющая боль под лопатками уже даже не раздражает, стала привычной. Надо бы выпустить крылья, дать им расправиться и подышать, пока все равно лежит, но… Но тогда, скорее всего, придется отказаться от ланча, потому что втянуть обратно он их вряд ли сумеет. Пробовал один раз, еще в самом начале. Чуть не вырубился, когда сворачивал, сам не понял, каким чудом сумел это сделать, и успеть, и даже внимания не привлечь. Ангел, во всяком случае, ничего не сказал. И даже взглядом не показал, что заподозрил что. Сидел, улыбался, смотрел в сторону, болтал о каких-то ангельских пустяках. Теперь он постоянно смотрит в сторону. Хотя и пытается делать вид, что все в полном порядке и вообще как всегда… Он слишком хороший, ангел. Не как ангел хороший, знает их Кроули, сам когда-то был, а… просто. Хороший. «Мы не друзья! — возмущенно фыркал он. — Нет-нет, мы вовсе не друзья»… и после этого отправлялся в Эдинбург. Один. Выполнять работу за них обоих, хотя и отлично знал, что Кроули с той монеткой был не слишком-то честен. Просто и о нелюбви Кроули к лошадям он знал тоже. Как и о том, насколько сильно Кроули эту нелюбовь преуменьшает, называя просто нелюбовью. «Нет-нет, мы вовсе не друзья, — смеялся он, и торопливо добавлял, прежде чем слова успевали отозваться болью где-то в районе желудка: — Кстати, дорогой мой, у меня тут завалялась бутылка вина… твоего любимого… ты же зайдешь? И в голосе звучала такая неуверенность и тревога, словно Кроули мог отказать. Словно Кроули и просто так не зашел бы, без вина и без приглашения даже. Но от вина и от приглашения (а может быть, от тревожной неуверенности в голосе ангела) визит приобретал обоснованность и легитимность и почему-то становилось тепло, даже если дело происходило в преддверии рождества… Это было. Этого больше не будет. Ангел больше не зовет его к себе, не предлагает бутылочку из личных запасов, случайно завалявшуюся, твою любимую… Не печет тортиков и сдобных кексов, как делал два года назад, в нарушение всех мыслимых и немыслимых правил заявившись в гости во время локдауна и оставшись на два месяца, пряча улыбку и наивно расширяя сияющие голубые глаза: «Ну как же я могу уйти, Кроули? Ведь самоизоляция же!». Кухня тогда была вся перепачкана мукой, а плита надменно щурила газовую горелку, выращенную посредине жарочной панели, и делала вид, что двухкамерная духовка в ней имелась буквально с момента проектирования. Два безумных, скандальных, совершенно нереальных и сумасшедше прекрасных месяца… Теперь десерты только из Ритца. Как и вино. Черное и сладкое до горечи. А может быть, просто горькое. Кроули не чувствует вкуса. И видит лишь черноту. Абсолютную и безнадежную. Например, черноту собственной спальни, куда ангел больше не заходит, каждый раз останавливаясь на пороге. Словно подчеркивая границу, которую больше не намерен пересекать… И только полоска света, наискосок перечеркивающая кромешную безнадежность. Золотое тепло, узкой лентой наискосок. Через кровать. Через Кроули. Ласкает кисть, тянется по плечу, гладит висок. Очень хочется так извернуться, чтобы целиком погрузиться в горячее золото, такое теплое, такое нужное, такое… узкое. Плавиться в нем, растворяться, теряя последние капли черноты, теряя себя… Не получится, даже если принять змеиную форму: полоска слишком тонкая. Дверь приоткрыта лишь самую чуть, разве что на самую маленькую змейку и хватит. Но она есть, теплая полоса, она позволяет держаться. И надеяться, что, может быть, когда-нибудь ангел забудется настолько, что оставит дверь открытой более широко. Сам Кроули, пересекая порог трижды в день, не осмеливается оставить щель более широкой, чем ее оставил в самом начале ангел. Кроули больше не хочет рисковать и требовать слишком многого, и не только из-за того, что боится потерять и то, что уже есть. Он просто больше не хочет мухлевать, как с той монеткой. Хватит. Но, может быть, ангел когда-нибудь сам… И можно будет просто лежать на спине или животе, и впитывать, впитывать, впитывать это тепло всем телом, а не ерзать, подставляя под узкие золотистые ладошки то один замерзший бок, то другой. Или щеки. Как предлагает последний Ее сын. Умный он, зараза. Многое понимает. Ангел прав. Можно вывести демона из Ада, но попробуйте вывести Ад из демона… Не получится. Не получилось даже у этого ангела, а если бы и могло у кого получится, то только у него и могло. Не срослось. Значит, и вообще невозможно. Ангел это вовремя понял, уже за одно за это ему стоило бы быть благодарным. Не повел к себе. Не потому что побрезговал, нет! Хотя и мог бы, после такого-то… Но в том-то и дело, что нет, за прошедший месяц Кроули это понял слишком отчетливо и безнадежно. Ангел не презирал и не брезговал, просто… Просто кто же захочет тащить в свое теплое и уютное гнездышко оживший кусочек Ада? Это не ангелом надо быть, а окончательным идиотом. А ангел не идиот. Хотя иногда и ведет себя… но в том-то и дело, что понимает он слишком хорошо и слишком глубоко. И других вокруг, кто рядом под крыло подвернулся, тоже заставляет понять. Даже если им этого вовсе и не хочется. Благодаря этому ангелу Кроули вообще узнал о себе много нового и интересного. Вот, например, раз-другой смухлюешь с монеткой, просто так, по приколу, почему бы не проявить ловкость рук, если есть повод… а потом в полный рост ловишь муки совести. Так, собственно, Кроули и узнал, что у него есть совесть. Неприятная штука. С горностаями, конечно, не сравнить, но… неприятная. У демонов совести быть вроде бы не должно, не полагается им таких аксессуаров по статусу, но… так уж вышло. Собственно, любить демоны тоже не должны, но… Вот именно. Но. Кроули вытянулся на кровати, стараясь по максимуму захватить теплую золотую полоску. Единственный источник тепла в этой насквозь промороженной черноте. Черный — цвет Ада. Его спальня — маленький персональный Ад, личный, даже ангел понял и не стал вмешиваться и возражать. Кроули и не надеялся… Ай, зачем врать? Надеялся. Ангел почти всегда возражал, и часто по куда более глупым поводам, мог бы и сейчас… Не мог. Он хороший ангел, единственный правильный ангел из них из всех. Он умеет понимать. И принимать. Как бы от этого ни было тошно… Если зажмуриться и чуть повернуть голову, теплым золотом скользнет по щеке, виску и краю глаза. Словно его касание, ладонью или губами, он иногда так делал, когда думал, что Кроули спит. И станет сладко и горячо, и забудешь дышать, и о том, что дышать вовсе не надо, забудешь тоже… Но лучше не делать так слишком часто, только когда совсем прижмет… Ангел больше не прикасается. Даже порога спальни не переступает. Оно и понятно: что делать ангелу в аду, пусть даже и маленьком персональном аду одного-единственного демона? Это естественно, правильно и объяснимо… И только от всей этой естественности, правильности и объяснимости почему-то ничуть не менее больно. Кроули раньше и представить себе не мог, что ему будет так не хватать тактильных контактов. Остро. До дрожи. Невозможности словно случайно коснуться рукавами… ожогом до мурашек через четыре слоя одежды… мимолетно прижаться плечом или бедром, словно и сам не заметил… соприкоснуться кончиками пальцев во время вроде бы спора… «Поцелуй пальцами», так это называют. Хорошо, что ангел не в курсе современных мемов. Ангел… Он принес его сюда. Не к себе. Не счел возможным… Вот так и будем считать, что просто не счел возможным, а не… Черное к черному, вот и все. Он ведь не ушел потом. Когда мог. И до сих пор не уходит. Хотя может. Кроули дает ему формальное разрешение каждый день: «Все в порядке, ангел…», холодея от ужаса, но дает. Каждый день. Потому что клянчить и удерживать при себе было бы… нет. Такое просто нельзя, вот и все. И каждый раз жалко и нелепо почти что до судорог радуется, когда тот не уходит. Каждый день. Не уходит. И оставляет полоску теплого золота, словно луч маяка. Интересно, понимает ли он, что ты его поймал на самый мерзкий, самый ядовитый крючок из тех, что имеются в арсенале у запасливого демона? На отравленный крючок искренней благодарности… Ты ведь не удивился бы, если бы узнал, что он понимает и это, правда? Ты ведь понимаешь, что его хорошести хватило бы и на такое. Но очень хотелось бы верить, что нет, не понимает он ничего. Хотелось бы хотя бы надеяться… Ведь может же такое умное существо в чем-то быть не таким уж и умным, правда? Пусть лучше думает, что ты трус и слабак, не способный справиться с собственной мерзостью, это ведь тоже правда. Трус и слабак. Пусть. Но не подлец. Во всяком случае, не по отношению к нему… Вымощенная золотым светом дорожка уводит за дверь. Золотой свет — это ведь не благие намерения, и направление тут тоже играет не последнюю роль… Так что, наверное, Кроули мог бы и сам выйти… Не трижды в день, в рамках пока еще не надоевшей ангелу игры, а сам. Без приглашения. Если когда-нибудь решится признать правду. — Кроули, дорогой! Что ты думаешь по поводу утки с грибами? Ох. Уже? Как быстро летит время. Кроули подтягивает колени к груди. — Нет, ангел. — Вот и я тоже думаю, что не стоит. Тогда телячье фрикасе или пасту карбонара? Кроули осторожно садится, стараясь держаться в золотистом луче. По человеческим нормам приличия приглашение, сделанное менее трех раз, не является настоящим приглашением. Его нельзя принимать. Оно вообще ничего не значит, если повторено всего лишь дважды, просто формальная вежливость, ничего более, и уж тем более на него ни в коем случае нельзя… — Фрикасе, ангел. Кроули никогда не ждет третьего раза, хотя о человеческих нормах приличия осведомлен отлично. — В конце концов, мы не люди, — привычно шипит он сам себе, делая шаг по залитой желтым светом дорожке.