Крылья, или Вверх по лестнице, ведущей вниз

(Азирафаэль) Ты заигрался. Трудно в таком признаваться даже себе самому, правда? Соврать легче. Привычнее Только глупо это и не ко времени. Хотя поначалу игра и выглядела такой невинной и безопасной, неспособной никому причинить ни малейшего вреда, белой такой и пушистой... совсем как ты... Правда? В том-то и дело. Совсем. Как. Ты... * Сильных не любят, Азирафаэль это понял давно, в самом начале времен. Чего уж тут непонятного, когда каждый первый ангел тебе этой нелюбовью тычет чуть ли не в лик... Впрочем, не совсем так. "Не любят" - слишком сильный и негативно окрашенный термин, а тут больше подойдет что-то нейтральное. Совершенно нейтральное и отстраненное... как можно дальше отстраненное. "Не испытывают чувства любви и приязни". Да, наверное, так будет точнее. Трудно это - любить того, кто сильнее. Если он, конечно, не Она, а, например, всего лишь Воин Ее с огненным мечом наперевес, способный в одиночку справиться с целыми полчищами. Попробуй, полюби такого.... да нет, даже и пробовать что-то не очень хочется. Вот подойдешь ты к нему со своей любовью слишком близко, а он не поймет. Или не поверит. Или примет тебя за одного из тех самых полчищ, ну или просто сослепу не разберется... Да и не нужна ему ничья любовь, он ведь сильный! Ого-го какой! Так что лучше подальше, да... Сильных не любят. Опасаются, уважают, благодарят (иногда вполне искренне), преклоняются порою или даже благоговеют. Но любить предпочитают что-то белое и пушистое, что-то маленькое, мягонькое, беспомощное, у которого лапки. А сильному только и остается, что продолжать быть сильным. Или притвориться... Это ведь вовсе несложно и никому не причинит вреда, если притвориться перед самим собой, что отдал свою силу вместе с огненным мечом тем, кому она нужнее. Совсем несложно! И можно просто стоять на стене и жмуриться от брызнувших в глаза солнечных лучей. Просто стоять и улыбаться навстречу совершенно восхитительному незнакомцу, еще более восхитительному оттого, что он тебя абсолютно не знает. Демон? Подумаешь! Зато с ним не обязательно быть сильным. Он ведь не знает и не будет этого от тебя ждать, иначе бы не подошел. И можно расслабиться, и улыбаться, и даже быть неуверенным. Ни в чем. Слишком большое искушение, чтобы ему не поддаться, правда? Да и кому от этого может быть хуже? Ведь никому же! Такая прелестная игра... "Ах, этих устриц так много, ты же мне поможешь, правда? Я так тебе благодарен!" "Ой, какие ужасные цепи у меня на руках, ума не приложу, что же мне с ними делать... Ох, спасибо..." "Это пятно, оно такое кошмарное, а я это пальто еще и двухсот лет... О, спасибо, мой дорогой, спасибо!" "Ох, райская бюрократия, она такая.... да-да, спасибо, ты такой... нет, не найс, конечно же не найс, мой дорогой, но все-таки чуточку..." "Книги... о да, за книги спасибо отдельно, но за бомбу особенно, ты ведь знаешь Гавриила, он бы мне такое устроил!" Игра в то, что не можешь справиться сам - с тем, что на самом деле не представляет ни малейшего труда. Что может быть невиннее? Игра в белого и пушистого... Ладно, не маленький, но мягкий и пухлый, а это тоже считается милым и совершенно, совершенно не похоже на признаки силы, ведь правда же? У Кроули не было ни малейшего шанса еще там, на стене. Ну а потом-то и тем более. Ты поймал его на отравленный крючок нужности, самая ангельская из ангельских игр - и это, как ты понимаешь, вовсе не комплимент. "Ах, я такой слабый, такой беспомощный, я ничего не могу без тебя, такого сильного..." (и далее по списку). Она никогда не была такой уж невинной, эта игра, а уж в сорок первом ты точно должен был понять, что заигрался, когда ценой очередного кокетливого "Ах, Кроули!" оказались обожженные ноги. Не твои. Твоя игра опять обошлась слишком дорого - и снова не тебе. Удобно, правда? Стоит ли удивляться, что твой очередной вскукарек он воспринял именно так - тебе, маленькому и беспомощному, опять что-то очень нужно. И снова принес себя в жертву ради твоих капризов. Как всегда. Как привык. Как ты его приучил... Ты заигрался. Исчерпал свой кредит доверия. Ты банкрот, Азирафаэль, и больше не имеешь значения. Пришло время отдавать долги. Он тебе никогда не простит случившегося. Не сломанных крыльев даже, а обесцененной жертвы. Того, что ты заигрался... Ни малейшей надежды на это нет и быть не может, такое не прощают. Что ж... это в чем-то даже и хорошо. Отсутствие надежды упрощает задачу. Задача всегда упрощается, когда из ее условий удаляется лишний компонент. Итак, что мы имеем, если отбросить никому не интересные и ничего уже более не значащие эмоции (Да. Желания и эмоции банкротов не имеют значения и значат меньше чем ничего. Прими это как факт и двигайся дальше). Если смотреть чисто с математической точки зрения. Дана задача... Азирафаэль садится за огромный пустой стол с львиными ножками в огромной пустой гостиной, отставляет чашку с остывшим какао. Кладет подбородок на скрещенные пальцы. Щурит глаза, словно прицеливаясь. Сидеть на Кроулевском троне (назвать это помпезное кресло иначе не поворачивался язык) не очень удобно, но других стульев в огромной пустой комнате не предусмотрено. (Как и на кухне, кстати, тоже. Квартира просто вопит, что в ней живет закоренелый одиночка, рядом с которым нет и не может быть места никому второму, так какие тебе еще нужны доказательства? Сколько из твоих девятьсот девяносто девяти глаз лишние, а? Похоже, что все...) Азирафаэль хмурится. Лишнее. Это все лишнее. Не нужное. Не значимое. Отбросить. Вернемся к задаче. Условия просты: даны Кроули и его дом, в котором Кроули должно быть хорошо. Однако сейчас эти условия нарушены, параметры неверны, Кроули плохо. Нужно добавить некий элемент для возвращения параметров в прежнюю норму. Или… изъять лишнее. Для этого надо понять, что изменилось-исчезло-добавилось тут с тех пор, когда Кроули был тут вполне счастлив. Азирафаэль передергивает плечами, вспомнив, как вломился сюда в прошлый раз. Уже после окончания локдауна, когда... Ну как вломился… дверь оказалась открытой. Вернее, выглядела она вроде бы целой и даже запертой, но таковой ее воспринимали лишь люди. Он же видел обломки защитных заклинаний, обрывки охранных плетенок вперемешку с осколками цветочных горшков и обрывками листьев... В общем, ничего такого, что заставило бы Азирафаэля остановиться на пороге из чувства деликатности или чего-то там иного. Страх? Страх был, но он лишь гнал вперед, ибо это был тот самый страх, сбывшийся. Страх, что все уже кончилось и он опоздал, не успел вмешаться, удержать, защитить. И останутся только перья, осколки и листья, как и когда-то давно, о чем он почти не помнил уже даже на той самой стене… С листьями пришлось повозиться дольше всего, но все растения Кроулевской оранжереи на сегодняшний день были в полном порядке. Как и все охранные и защитные уровни, которые этот параноик навертел вокруг своего лофта (и которые ему все равно не помогли). Значит, эти переменные можно смело исключить, дело явно не в них. И тогда остается одна единственная переменная. Та самая. Пока еще не исключаемая. Что ж. В задаче про гору и Магомета имеются две переменные, и если Магомет окажется достаточно упрям... Кроули все равно не простит. А значит, его реакция выводится за скобки и не учитывается. Значение имеет лишь польза. Для него, Кроули. Она в приоритете. Остальное неважно. И если для этой пользы необходимо изъятие некоего компонента из некоей локации, то... Азирафаэль зябко поводит плечами и поджимает губы. Не стоит обманывать себя размышлениями о том, что понятия о личном пространстве у всех разные, и, может быть, Кроули окажется вполне достаточно его спальни, он ведь ни разу не сделал попыток по собственной инициативе выйти за пределы этой маленькой копии преисподней… Азирафаэль передергивает плечами снова. И поднимает голову на звук скрипнувшей двери. Что-то внутри у него болезненно сжимается, чтобы потом оборваться с тонким звуком лопнувшей струны. Вот и ответ. Стоит в черном провале, и на секунду кажется, что это крылья у него за спиной, что они снова отросли, как он и говорил, стоило лишь отлежаться… Кроули делает шаг вперед, и иллюзия исчезает. Никаких крыльев, только черная комната, оставшаяся за спиной. И Кроули в черной шелковой пижаме, которой он умудрился начудесить карманы, чтобы было куда втискивать руки. Кроули, с нагло вздернутым подбородком и наглой улыбкой, змеящейся на тонких губах. — Ангел! Нам надо поговорить. Азирафаэль сглатывает комок и улыбается. — Да, мой дорогой. Если ты сам так решил, то, полагаю, это правильно… * (Кроули) Кроули понимает, что все это зря — вообще все зря — сразу же, как только видит ангела, восседающего на его троне. Очень спокойного, слегка грустного ангела, уже все для себя решившего и теперь смотрящего на Кроули с безграничным сожалением. И Кроули буквально в последний момент прикусывает язык, уже почти готовый выпалить, что такой взгляд надо паковать в крохотные пузырьки и продавать как лучшую отраву для крыс, отбою от покупателей не было бы. Не стоит. Вряд ли ангел в таком уже-все-решившем состоянии оценит подобную шутку. Все зря. Только вот выхода у него не было, хоть тресни! Потому что ангел, сидящий в гостиной за приоткрытой дверью, — ангел, которого слышно, которого чувствуешь всей кожей, и не только кожей - вовсе не то же самое, что ангел, сидящий на кухне или в оранжерее. Слишком близко. Так близко, что Кроули только каким-то совершенно непостижимым чудом умудряется выдержать целый час. Ну почти. Потом, правда, приходится потратить еще пятнадцать минут - на то чтобы сгрести себя за шкирку и выйти сквозь гребаную дверь по-человечески, с достоинством, а не ползком на брюхе, как хотелось. Нет уж. Мы птицы гордые, мы летаем только от пинка… Идиот. Лучше бы было выползти. Ангел жалеет разных убогих тварей, может, и змею бы тоже пожалел… — Ты же понимаешь, мой дорогой, — говорит Азирафаэль, и глаза его полны скорби, — что я не могу здесь оставаться так… надолго. У меня свой магазин, туда приходят покупатели… ну… иногда. При этих словах ему хватает совести покраснеть. Он врет. И знает, что врет. И знает, что Кроули тоже это знает. Но все равно продолжает, упрямо сузив глаза: — Ты же понимаешь, что у меня могут быть свои дела… И растения! У меня есть фикус и фиалки… кажется, две. Вообще-то три. Кроули помнит, потому что сам их притащил, надеясь, что ангелу понравится. Но не уточняет, только кивает и улыбается. Если ангел что-то решил, спорить бесполезно. И остается надеяться только на то, что он сказал «не могу так надолго». То есть это что? То есть ненадолго он все же сможет? Раза два в неделю, может быть?.. Пусть даже не на целый день… — Но и мотаться туда-сюда каждую неделю я тоже не в состоянии. Такие скорости не для меня. Я не смогу разорваться, понимаешь? — Понимаю… — говорит Кроули почти беззвучно, одними губами. Это удар, даже неделя одиночества в этой пустой промороженной квартире, переставшей быть домом, будет пыткой, а если недель окажется две или три… К тому же подряд... Нет. Проще сразу заснуть лет на двести. И будь что будет. Приходи кто хочет, забирай куда хочет. Какая разница, если… Холодно. Как же холодно... — Кроули… — Взгляд Азирафаэля темнеет, в голосе прорывается что-то, похожее на боль, а глаза неожиданно становятся совершенно несчастными. Он трет пальцами переносицу и вдруг спрашивает почти жалобно: — Тебя что, и на самом деле так сильно удручает перспектива пожить у меня? К тому же это совсем ненадолго, и, потом, я ведь не предлагаю тебе тот ужасный продавленный диван в задней комнате, у меня на втором этаже есть отличная спальня, которой я ни разу… — Да! То есть нет… — Кроули сам не понимает, как оказывается рядом с сидящем на троне ангелом. Вернее, со столом, за который приходится ухватиться, потому что ноги вдруг решают стать вареными макаронинами, а он вовсе не собирается... не падать, нет! Но даже и тихонько спускаться... на пол... еще и в третий раз. Нет! — Нет в смысле не удручает, совсем… а почему... нгк… ненадолго? Сидя на троне, очень трудно отшатнуться. Но у ангела получается. Почти. * (Азирафаэль) Как держать дистанцию и соблюдать чужие территориальные границы, если тот, ради кого ты ее держишь и их соблюдаешь, ничуть тебе не помогает? Даже наоборот. Как соблюдать эти самые чертовы границы, если тот, ради кого ты так стараешься, нарушает их сам, и при этом, похоже, считает тебя… * (Кроули) — Постой… — говорит Азирафаэль и хмурится. — Ты что… ты думал, что я... уйду один? Что я тебя брошу? Вот так просто уйду и брошу тебя тут одного насовсем? Ты… на самом деле так думал? Он выглядит потрясенным. Расстроенным. Обиженным. А еще… — Ангел, я… А еще он выглядит разгневанным. — Ты. На самом деле. Так. Думал. Очень разгневанным. — Ангел, послушай… — Сколько мы с тобой знакомы, Кроули… — Голос тихий, обманчиво тихий и вкрадчивый, буквально звенящий этой тихостью. — Шесть тысяч лет? Или больше? Мне казалось, за это время ты мог бы узнать меня немного... получше. Я ублюдок, да, временами так очень, и вовсе не капельку... но не настолько же! Чтобы подозревать вот... в таком. А ты подозревал… И молчал. Он снова хмурится, но скорее растерянно, чем разгневанно. Снова трет пальцами лоб, смотрит странно, словно бы изучающе. — Ангел, я… — Нет, — качает он головой, явно думая о чем-то своем. — Не срастается. Тут что-то не то… не то и не так. Я знаю тебя слишком хорошо, в нормальном состоянии ты бы не мог думать обо мне настолько нелогично, значит… Что еще ты от меня скрываешь? Лучше бы он кричал. Он внезапно оказывается рядом, близко, куда ближе, чем раньше, на троне*. Стискивает плечи горячими ладонями, напряженно заглядывает в глаза, словно пытается высмотреть что-то важное. А потом решительно толкает обратно, в спальню. Щелкает выключателем, и Кроули жмурится: он и забыл уже, какие яркие у него тут лампы. Или они стали яркими, потому что это надо ангелу? — Покажи мне крылья. Ну? ______________________________________________ ПРИМЕЧАНИЕ * Потому что дистанции и границы важны, только пока нет ничего более важного. А если это важное есть, то идут они лесом, все эти границы и дистанции.** ** Очень. Далеким. Лесом.