Крылья, или Вверх по лестнице, ведущей вниз

Когда-то Кроули думал, что если ты сам виноват в своих неприятностях, то они не то чтобы становятся меньше, но словно как бы терпимее. Не так обидно. Сам ведь виноват, только сам, никто не… И словно бы даже есть какой-то, пусть и извращенный, но все-таки повод для гордости: сам. Все сам. Сам задавал неудобные вопросы, вот после них сам и… нет, не упал, просто медленно опустился. Можно даже сказать: спланировал. Почти что непостижимо. Еще один не очень смешной каламбур… Глупый он был, тот Кроули… — Покажи мне крылья. Ну?.. Кроули резко вздыхает, отворачиваясь. В любой другой день он бы отшутился или огрызнулся — не твое дело, ангел, отвали, и это действительно было бы не ангельским делом. В любой другой день, да. Но не сегодня. Сегодня он утратил такое право, как бы это ни было унизительно. Что характерно — сам. Опять только сам, сделав первый шаг по вымощенной желтым светом дорожке. И все последующие за первым шаги тоже сделав, тем самым отказавшись от права и обязанности принимать решение самостоятельно. Тоже сам. Еще один несмешной каламбур… Кроули стягивает шелковую пижамную рубашку через голову — тянет скорее время, чем ткань. Ложится на кровать лицом в подушки, прижимает к губам кулак. Если что, он вцепится зубами в пальцы, но орать не будет. Вздыхает еще раз. И распускает крылья. Ну, во всяком случае, пытается. Черт. Черт, черт, черт… Судя по тому, как ангел зашипел на вдохе, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, надежды на то, что все как-нибудь обойдется и крылья заживут сами собой, если их не трогать и сохранять в полной неподвижности, ну срастаются же так кости у человеческих оболочек… Скажем так: эти надежды не оправдались. Черт… А ведь он старался только на животе, и на бок никаким боком (Кроули, кончай эти попытки, все равно не смешно), чтобы даже случайно не задеть ни одну из даже самых крайних проекций… Не сработало, ангел свидетель. На тот случай, если собственных ощущений недостаточно. Недостаточно? Да? Ты уверен? По оголенным нервам снова резануло на вдохе, словно полоснули плеткой, вымоченной в святой воде. А ведь это всего лишь движение воздуха, даже не прикосновение, даже не попытка развернуть… Черт… Не закричать удалось, но пришлось вогнать в рот кулак почти целиком. Что ж, в этом тоже есть свои плюсы: по крайней мере, унижение будет недолгим. Такая боль перекроет все и резко выбьет из сознания. — Ты… ты с ума сошел… — Голос у ангела внезапно охрип. — Господь Всемогущая и Всемилостивая… Кроули, ну нельзя же так! Ангел почему-то медлит. Очень хочется сказать — ангел, не трогай! Пожалуйста. Не надо… Ты все равно тут ничего не сможешь… — Я не могу… — эхом откликается ангел. И еще одна глупая надежда на еще одно чудо обрывается где-то под ребрами, оставляя в пространстве дрожащий звук лопнувшей струны. Одной из тех самых струн. — Я ничего не могу... тут... Кроули… только не… не здесь. Странно. В голосе ангела отчаянье — и решимость одновременно. Твердая такая решимость, та самая, когда решение уже принято и никто не сможет заставить передумать. — Так что ты, мой дорогой, можешь злиться на меня сколько угодно. Но — потом. А пока… Легкое движение воздуха снова режет по обнаженным нервам. Не кричать вовсе несложно, надо просто как следует стиснуть зубы на собственных пальцах. Вот. И. Все… — Извини, дорогой… Теплые ладони скользят под грудь — осторожно, очень осторожно, даже движением воздуха почти не задевая то, чего задевать не стоит. Но подумать что-нибудь благодарное Кроули не успевает, потому что… Вбогадушумммммммать! Чертчертчерт… ангкгкгк… В этот раз не закричать удается только потому, что в легких нет воздуха. Повезло. Перепад слишком резкий — всего. Воздуха, высоты, влажности, температуры… Слишком стремительно, слишком сильный удар по и так оголенным нервам. Теплее. И суше. И запах… — Вот так, — говорит ангел с глубоким удовлетворением и зачем-то повторяет с еще большим нажимом: — Вот так. Мой дорогой… И осторожно опускает Кроули грудью на что-то мягкое. Кроули смаргивает выступившие слезы и судорожно вдыхает. Потому что это мягкое… оно не просто мягкое слишком, у Кроули при всей его любови к комфортному сну никогда не было ничего мягкого настолько… Оно еще и в клеточку. И запах. этот особенный запах… Старая бумага. Кожа. Клей. Чернила — высохшие и совсем свежие. Слабая нотка расплавленного сургуча. Засушенные цветы, старое дерево и полироль для мебели, расплавленный зефир, корица, имбирь, горячий шоколад и какао… нет, они разные и никогда не смешиваются, только сплетаются, составляя неповторимый и единственный в мире аромат, тот самый, который… Кроули утыкается лицом в клетчатую подушку и быстро моргает. — Я когда-то пообещал, что больше никогда не буду тебе врать, — говорит ангел. Голос у него странный, какой-то слишком спокойный, что ли. Таким бывает спокойствие в центре тайфуна. — Я и сейчас не буду. Извини. И поэтому не скажу, что больно не будет. Кроули жмурится, стискивая зубы. Он не закричит. Не закричит. Не… Человеческое тело — подлая штука. И слабая. — Тихо-тихо-тихо, все хорошо, мой дорогой, все хорошо, я не трогаю, больше не трогаю, я уже почти все расправил… ладно, я обещал, значит не буду врать и тут, не все, только на левом… Но зато на левом практически все, правда-правда! Левое мы сегодня больше трогать не будем, честно, вот видишь, все хорошо, да и правое немножечко погодим… ты дыши, главное, дыши, это нормально… Я не трону, пока ты не скажешь сам, что можно, что все хорошо… Кроули давит в подушку истерический смешок. Сам! Ну конечно же! Только сам. Снова… ...Конечно же, он орал. И еще как. — Тихо-тихо-тихо… все-все-все… Крылья — это не тело. Это совсем другое, это сама твоя сущность, и когда кто-то посторонний пытается расправить то, что в этой сути перепуталось, переплелось, переломалось и успело срастись неправильно… это словно тебя выворачивают наизнанку. И даже если ангел пытается быть как можно более осторожным — а он пытается, конечно же пытается! — все равно это очень… — Тихо-тихо… все-все-все… я ничего… Ангел врет как дышит. То есть ему и не надо бы, а он врет. Например, про то, что не будет без разрешения… И хорошо, что он в этом соврал, что не пришлось умирать в ожидании и хотя бы в этот раз не пришлось еще и решать самому, потому что сам бы Кроули никогда… никогда больше… — Ти-хо… Руки у ангела неожиданно сильные. Впрочем, почему неожиданно, он же Воин Небесный, неумелому слабаку вряд ли доверили бы огненный меч. Да и потом, уже после... Неумелый слабак ни за что не отдал бы этот меч, никому, никогда. Это нужно быть очень сильным, чтобы отдать. Так что ничего удивительного в том, что... Руки у ангела сильные и почти горячие, он успевает подхватить и прижать, когда от легкого прикосновения словно электрическим разрядом прошивает насквозь это слабое глупое тело, неспособное ни на что, только орать и обливаться холодным потом и слезами. — Тихо, милый, тихо. Все хорошо… Ангел врет. Все не хорошо. Все почти как с горностаями. Только обиднее — потому что сам виноват. От начала и до конца. Мог бы не прятаться, мог бы сразу попросить помощи, пока еще было не поздно, пока не начало срастаться неправильно. И не пришлось бы ангелу сейчас распутывать твою перекореженную сущность и рвать по живому. Это очень больно, когда руками лезут внутрь, но иначе сейчас никак. Сам запаял потоки энергии, слишком долго держа их свернутыми, слишком долго не расплетая, отворачивался и надеялся, что все наладится как-нибудь само собой, и ангел не увидит. Не узнает… Забыл, что так не бывает. Во всяком случае, не с тобой. Их теперь не расправить иначе. Только рвать уже сросшееся, потому что срослось оно неверно. Он не понял, как так получилось, что он сидит на коленях у ангела, верхом, прижавшись всей грудью и вцепившись в него обеими руками. Боль отступила, но его все еще трясет, и ангел успокаивающе поглаживает по спине — пока еще далеко, на уровне поясницы, не делая ни малейших попыток провести ладонью выше даже на дюйм. И это ощущается облегчением — острым, стыдным и понятно что временным, но… не сейчас, пусть не сейчас, пожалуйста, еще немного времени без горностаев, без тошнотворной выкручивающей боли, не оставляющей этому глупому телу ни капли достоинства, не оставляющей вообще ничего… — Все хорошо, дорогой… все хорошо… Кроули морщится и моргает, упираясь подбородком в ангельское плечо и радуясь, что его лица никто не видит. Он не хотел рыдать, но дурацкие слезы все текут и текут, и это тем более глупо, что пока еще даже и боли-то нет! Так, легкие отголоски, полузатертое эхо, остаточная нервная дрожь. Он вжимается подбородком в ангельское плечо. Вздыхает резко и судорожно. Ожидание боли порою страшнее самой боли. Но, пожалуй, не сейчас. Не сейчас… попозже, сейчас лучше пусть ожидание. Хотя бы ненадолго, еще. Еще… У людей есть поговорка о том, что невозможно надышаться перед смертью, но Кроули лучше подышит еще немного, даже если ему это вовсе не обязательно. — Все хорошо. Кроули снова вздыхает, уже не так рвано. Действительно, хорошо — уже хотя бы тем, что руки ангела по-прежнему выглаживают его позвоночник так далеко от лопаток, как только можно. Ну, почти. А еще ангел теплый, и прижиматься к нему приятно, тепло чувствуется даже сквозь многочисленные слои его одежды. Тепло не только физическое. И он не хочет торопиться, и это тоже хорошо. Малодушно, но хорошо, а души у демонов нет, это всем известно, так что и чего переживать о ее размерах? Малая часть от ничего точно такое же ничего, как и все ничего целиком. — Все хорошо… Кроули фыркает в ангельское плечо, толстая пиджачная ткань приглушает звук. Ангелу всегда нравилось подтверждать очевидное с такой вот торжественностью, словно это не менее чем новая Благая Весть**. Хорошо. Почти полное отсутствие боли — самое высшее наслаждение для тех, кто понимает. Высший кайф. Можно просто сидеть, дышать, наслаждаться теплом на всех уровнях. И — отсутствием боли, от которой осталась лишь смутная тянущая тень, больше похожая на щекотку. Кроули ежится. — Все хорошо… Голос у Азирафаэля странный. Вроде бы мягкий, вроде бы успокаивающий, но почему-то все еще напряженный. Зачем? Ведь все действительно хорошо. Наверное, он не будет больше сегодня… наверное, он так решил… Он решил. Не Кроули. Хорошо. Тепло. Мягкие, согревающие, почти незаметные волны энергии окружают плотным коконом, качают, убаюкивают, проникают сквозь кожу, и глаза закрываются сами собой, и все хорошо. Запах книг, какао и корицы... и шоколада, совсем немного... Змеи не умеют мурлыкать от удовольствия, только шипеть, и Кроули сам не замечает, что шипит — тихонько, на грани слышимости, почти не размыкая губ. Зато змеи умеют спать. Долго. Когда слишком приятно, слишком тепло, слишком щекотно-сладко-вкусно-пьяняще покалывает слабыми искорками где-то глубоко, где-то почти у самого основания… — Все хорошо… Энергетическими искрами. Благодатными... Кроули распахивает глаза, холодея от внезапно обрушившегося понимания. Выдыхает, чувствуя, как предательски слабеет и ломается голос: — Ангел?! Ты что творишь?! Пытается отшатнуться, вырваться из тугого кокона незаметно и плотно спеленавшей эфирное тело благодати, но мягкие и теплые ангельские руки на поясе вдруг превращаются в стальные захваты, не дав отстраниться ни на миллиметр, прижав, зафиксировав, но так и не коснувшись основания крыльев. — Ти-хо. Не мешай. — Это не просто мелкое чудо, ангел! Твои... Они не смогут не заметить! Слишком... много! — Не дергайся. Мешаешь. — Так нельзя! — Так. Нужно. — Только не так, ангел! — Т-ш-ш. Только. Так. __________________________________ * И Бог с ней, с охраной Восточных врат, тем более что с этой самой охраной действительно было все очень сложно и много странностей и вопросов, которые лучше Всевышнему не задавать, если вы вдруг не хотите обнаружить себя на полпути к озерам с кипящей серой. ** Впрочем, тут Кроули мог бы и поспорить, уровень благости какой из вестей выше, и, пожалуй, сегодняшняя имела все шансы не оказаться в аутсайдерах.