Крылья, или Вверх по лестнице, ведущей вниз

Утро не торопится обрушиваться на центральные районы старого Лондона, распахивая с ноги двери и заливая огромные окна плазмой нового дня. Утро вползает в Сохо сытым удавом, медленно и неторопливо, и обычно происходит это ближе к часу пополудни. В том случае, если и вовсе не задерживается где-нибудь по соседству до самого вечера. Старый район, тут никто никуда не торопится, и даже туристы невольно замедляют шаги и снижают громкость смартфонов, что уж говорить об утре. Кроули это радует. Его вообще очень много что радует в последнее время. Сегодня, к примеру, основной причиной для радости служит день недели. Вторник. Значит, книжный магазин Азирафаэля так и не будет открыт, даже на дурацкие полтора часа, как, например, вчера, совершенно лишние полтора часа, которые можно было бы провести куда более приятным образом с точки зрения Кроули. Но сегодня вторник. Великий божественный вторник. И можно не переворачивать дурацкую табличку на дурацкой двери, чтобы ей вовек более не открыться перед новыми дурацкими покупателями. («Ангел! Зачем тебе открывать магазин? Ты же никому ничего не продаешь! За все годы его существования ни разу ни единой книги!» — «А вот и неправда, мой дорогой, я продавал. Дважды. В 1899. И потом еще был тот ужасающий случай в 2016…» «И эти случаи произвели на тебя такое впечатление, что ты до сих пор не можешь успокоиться!» — «Разумеется, мой дорогой! Ведь меня тогда самым наглым образом взяли врасплох…» — «Два раза за полтора столетия, ангел! Не легче ли просто не открывать дверь?» — «Глупости, мой дорогой. Это книжный магазин, он должен работать».) Лучше просто сидеть на продавленном диване в задней комнате, где так тихо, уютно, пахнет свежим какао, подогретым вином и домашней выпечкой. И где так тепло. Возможно, от электрокамина («Ангел, ты можешь сколько угодно ругаться со мной и спорить с прогрессом, но ты слишком гедонист, чтобы не заценить всех преимуществ, а потому ЭТО здесь будет!») или от вина, упорно пробирающегося то ли по венам, то ли по извилинам, Кроули был не силен в анатомии. Или от ангела, не то чтобы просто сидящего рядом с Кроули на том же самом диване, а вплотную, расслабленно привалившись к Кроули всем боком и обдавая горячим теплом через все шесть слоев их общей одежды. И ничего совершенно в этом нет необычного. Подумаешь, ангел и демон на одном диване! Последнее время они часто так сидят, пьют какао или чай, а иногда и вино, вот как сейчас, и разговаривают о разных потрясающе важных вещах и прочей ерунде. Правда, обычно Азирафаэль сидит более прямо, держит спину и все такое, а вот сам Кроули размазывается по нему и дивану с истинно змеиной способностью быть и компанией и креслом одновременно. Но сегодня Кроули изображает королевскую кобру, и несвернутые после чистки крылья этому весьма способствуют. Нет, Кроули вовсе не готовится к броску и укусу или там ядовитому плевку (некоторые кобры, знаете ли, такие затейницы), он просто вынужден сохранять вертикальную стойку. И делает это с гордостью и достоинством поистине королевским, несмотря на почти ополовиненную вторую бутылку. Положение обязывает: ведь сегодня ангел устал куда больше Кроули. Груминг крыльев изрядно выматывает обоих участников, но того, кто его проводит - не в пример больше. А еще это очень приятно... — Ангел, ты видел девочек из стрип-бара напротив? — говорит Кроули только для того, чтобы не заснуть. Ну или не замурлыкать, что было бы уже совсем неподобающе для уважающего себя змея. — Как ты думаешь, что у них длиннее - юбки или каблуки? Азирафаэль не отвечает ничего членораздельного, только фыркает и скрипит диваном. Ну и ладно. Ну и подумаешь. Ну и Кроули вполне может поговорить с умным нечеловеком, то есть с самим собой. Или вот с этим диваном, к примеру. Этот диван кажется Кроули куда более родным, чем отделанная в темных тонах гостевая комната на втором этаже, которую для него приготовил Азирафаэль. Возможно, потому что сам ангел в ту комнату входил с опаской и явно нервничая («Как можно, Кроули! Это твоя зона комфорта, я не должен нарушать ее границы без твоего приглашения, и вообще, должно же у тебя быть свое личное пространство..."). Кроули считает своим личным пространством старый продавленный диван в задней комнате. Он его вполне устраивает. Более чем! Да он вообще готов на этом великолепном диване поселиться на веки вечные, о чем и заявил Азирафаэлю в первый же день, но... Ангелы, они порою такие... ну... ангелы. Тут уж ничего не поделаешь. Еще одной неизбывной причиной для радости Кроули служит то, что вот этот один конкретный ангел иногда умеет принимать чужие предпочтения, хотя и имеет по их поводу собственное мнение, далекое от одобрительного (и довольно часто это мнение высказывает, но что с него взять - он же ангел!). Главное, что можно просто сидеть рядом, пить старое вино с пряностями, густое, как патока, черное, как ночь и сладкое как грех. И до хрипоты спорить о разных совершенно неважных вещах - например, о длине каблуков танцовщиц из соседнего бара или цвете нижнего белья королевы Виктории. — Ты, наверное, будешь надо мной смеяться, мой дорогой, — говорит Азирафаэль немного смущенно, плотнее прижимаясь щекой к кроулевскому плечу, — но я почему-то надеялся, что они будут белыми. И по легкому изменению тона Кроули вдруг очень отчетливо понимает, что речь идет вовсе не о панталонах Ее Величества. — Не буду, — отвечает он после короткой паузы. И надеется, что голос звучит вовсе не так напряженно, как ему послышалось. — Потому что это вовсе не смешно, да? — понимающе говорит Азирафаэль. Он вздыхает, ерзает, устраиваясь поудобнее, обдает теплым дыханием шею. От него уютно пахнет сладким вином и шоколадом. Это приятно. А ангел устал. Кроули морщится. — Нет, — и тут же продолжает ворчливо: — Ну вот на кой ляд было так нервничать и перенапрягаться с поддержкой? Я же тебе говорил, что все там давно уже зажило. И вдруг, неожиданно для самого себя добавляет: — И да. Про белые... Это не тянет. Даже на шутку. Азирафаэль снова упрямо фыркает, оставаясь при своем мнении, и спрашивает тем особым тоном, который он использовал на одиннадцатилетии младшего Даулинга, вынимая шляпу из кролика (или кролика из шляпы, Кроули не очень хорошо помнит, в чем там была соль, да еще и полторы бутылки, опять же...): — Все еще не хочешь посмотреть, какие они? — Не хочу, — теперь наступает черед Кроули фыркать. Этот разговор происходит между ними не в первый раз, и пока еще Кроули ведет всухую. — Даже знать не хочу... Хотя благодаря некоторым слишком назойливым ангелам уже и так знаю, что не белые. Даже близко. Азирафаэль тихо смеется, и от этого смеха что-то внутри Кроули тонко дрожит и вибрирует, и молчать становится совершенно невозможно. — К тому же толку смотреть на детский пушок, который все равно перелиняет. — Уже. — Что уже? — Ты перелинял на прошлой неделе. Помнишь, еще ворчал, что я слишком долго вожусь с прошлым грумингом? — Помню. Но при чем тут… — Ну и вот. Ты не хотел видеть, — преувеличенно скорбно вздыхает Азирафаэль, — и я незаметно убрал перья. — Умница. Какое-то время они просто сидят рядом, но ангел не был бы ангелом, если бы позволил кому-то другому оставить за собой последнее слово. — И знаешь что, мой дорогой… Ты можешь считать как угодно, но они прекрасны. Таких больше ни у кого нет, они выражение твоей внутренней сути, твоего внутреннего огня. Они такие же бесподобно алые, как твои волосы! Ох… Ну вот, я это сказал. Теперь ты знаешь. — И почему мне кажется, ангел, что ты ничуть не расстроен? — Хм… дорогой… даже и не берусь предположить... может быть потому, что я действительно ничуть не расстроен? — Все-таки ты ублюдок. — Немножко. Но ведь именно это тебе во мне и нравится. А мне нравятся твои крылья. Дорогой… можно я еще немножко?.. — Нгк! — Кроули ежится от приятного предвкушения, но все же не может удержаться от подначки: — Ангел, у тебя какой-то нездоровый фетиш по поводу этих гребаных перьев. И что ты в них нашел? Пусть даже алые… Приняв эти слова в качестве разрешения, Азирафаэль вскакивает так резво, словно не он только что изображал умирающего лебедя. И Кроули сразу же становится как-то... нет, не то чтобы зябко или одиноко... Но да. Именно так ему и становится. — Восхитительно! — восторженно выдыхает Азирафаэль, быстро обогнув диван и запустив обе руки в так и не свернутые крылья, которые Кроули свесил по ту сторону спинки. Ловкие чуткие пальцы скользят по самым чувствительным струнам, от кончиков к основанию... Кроули зажмуривается и перестает дышать. — Цвет не главное, хотя он и прекрасен, — продолжает Ахирафаэль с не менее восторженным придыханием, голос у него хриплый. — Они шелковые. Совсем -совсем нежные, новорожденные перышки... Их так приятно пропускать сквозь пальцы… и не делай вид, что тебе это не нравится! Я же вижу, что нравится. — Ну… может быть… немножко. Ох… Да… Вот там еще… да, спасибо… — А главное… только не смейся, пусть это и звучит глупо… Но эти крылья… этот алый шелк… Он не сотворенный, он выросший, понимаешь? Выращенный… На моих глазах, моими руками… понимаешь, их не касалась ничья больше рука, даже Ее рука не касалась… только моя. Это… завораживает. Я теперь начинаю понимать твою страсть к оранжерее… Кроули? Кроули молчит. Замер он уже какое-то время назад, а теперь просто молчит. Азирафаэль тоже замирает, его пальцы неуверенно вздрагивают. Он пытается перегнуться Кроули через плечо и заглянуть в лицо, но мешает спинка дивана. И крылья. — Ох, Кроули! Что-то не так? — НГК… Уже не мешают. Он каким-то совершенно непостижимым чудом оказывается точно перед Кроули, заглядывает в глаза, чуть касается плеч и тут же испуганно отдергивает руки — Дорогой мой, у тебя такое лицо… Я сделал тебе больно? Какие же у него глаза... самые прекрасные в мире глаза, в которых словно навсегда отразилось июльское небо самого солнечного из полдней. Такие глаза должны сиять и лучиться улыбкой, они не должны быть огромными и испуганными Кроули не то чтобы берет себя в руки, вовсе нет. Он и так полностью держал себя в руках. Просто... Просто горлу надо было отвесить пинка, чтобы оно прочистилось и не воображало там о себе. — Нгхет, ангхел… Все хорошо. — Правда хорошо? — Лучше не бывает. И он утыкается лицом в жилет, уютно пахнущий старой бумажной пылью, подогретым вином и шоколадом.