Brilliant Lunatic

      Спустя пару дней после своеобразного матча, Фредди решился позвонить. В номере он взял трубку телефона и набрал записанные на клочке бумаги цифры, с лёгкой нервозностью постукивая пальцами по столу. Был уже поздний вечер, и Трампер за первые два гудка начал переживать, не нарушает ли он идеально выверенное расписание сна гроссмейстера. Однако на третий тот ответил и диалог состоялся.       По правде сказать, Сергиевский не ожидал услышать на другом конце провода английскую речь. Он благоразумно считал, что Фредерику нужна будет минимум неделя на то, чтобы оправиться от шахматного фиаско и собрать униженную разбитую гордость, или что Трампер на него накричит и откажется помогать, играть вообще, но мужчина напомнил ему об обещанной прогулке, всего-навсего. Анатолий, привыкший к другому поведению давнего знакомого, даже ощутил лёгкое волнение. Несмотря на опасения, он согласился провести Фредди по городу, но не по центру — там по выходным всегда было слишком людно для двух чемпионов мира. Сошлись они на районе, в котором жил Анатолий, и на одном из самых больших парков города, ещё в большем удалении от центра.       — Ну и что тут у вас есть интересненького? — Трампер, стоящий под домом Анатолия в своей кожаной чёрной куртке поверх цветастой рубашки, потирал руки с неприкрытым скептицизмом. Он чувствовал, что ни страна, ни люди не в силах его удивить. А если бы Сергиевский решился с ним спорить, то Фредди бы напомнил, что это он тут главный по части удивлений.       — Этот район не то чтобы кладезь исторических памятников, — пожал плечами Анатолий, всё также не выходя из дома без пиджака и застёгнутой под подбородок рубашки с галстуком. — Но зато тут всегда спокойно, а особенные места знают не все.       Оба направились вниз по переулку, наблюдая за изредка пробегающими в спешке трамваями. Августовское солнце отражалось от рельс, спрятанных посреди крупной плитки, и бросало блики на зелёные листья деревьев. Легкий ветерок развевал кожаную куртку Фредди и заигрывал с воротничком рубашки, будто дергая его за края.       — Я думал, мы пойдем к метро, — немного растерянно пробормотал он, всем телом впитывая атмосферу неожиданно очень теплого Союза.       — Нет, район не ограничивается только моим домом и станцией, знаешь?       В ответ Трампер лишь фыркнул. Вдвоем они шли мимо четырёх одинаковых домов, пока Анатолий не остановился у последнего и не поднял взгляд вверх. В небо, как показалось Фредди. А небо сегодня было потрясающего нежно-голубого оттенка без единого облачка.       — Здесь живет популярный бард, Булат Окуджава, — мужчина махнул рукой на здание, но взгляд всё ещё был направлен куда-то выше в мечтательной манере. — Я слышал, что он уехал, но не так давно его встречал, — Анатолий наконец посмотрел на Фредди. — Он часто говорит, что ему здесь не нравится. «Фауна не та».       — Какой заносчивый, — американец нетерпеливо переминался на месте, изучая прохожих. Все равно имя барда было слишком мудреным, чтобы он мог запомнить. — Так, а ещё что?       Анатолий в ответ лишь усмехнулся, наконец вернув взгляд с небес, но теперь он смотрел не на здание, нет. Он смотрел на Фредди. Сергиевский смотрел прямо на него и тепло улыбался, что было в Мерано или Бангкоке огромной редкостью, почти мифом. Трампер только единожды поймал тень ускользающей эмоции, которую гроссмейстер направлял Флоренс, пытаясь успокоить. И тогда он сверкнул ей и на Фредди. А Фредди надолго сохраняет эмоции в памяти.       — Смотри, сейчас мы пройдем по Большой Переяславской улице, а с нее свернем на проспект Мира. Пешком дойдем до Рижской, а оттуда доедем до парка. Не самый насыщенный достопримечательностями маршрут, уж прости, — Фредди неопределенно повел плечом, наблюдая за активной жестикуляцией Анатолия. По большому счету, американцу не было дела до достопримечательностей. Пока он работал здесь, уже успел посмотреть в центре все, что можно (и даже немного из того, что нельзя). Но вот Анатолий, человек, невесть сколько проживший в этом районе, наверняка мог поведать пару интересных историй. Да тот же этот бард! Пускай Трампер и немногое понял, в США или в Европе о нем никто не знал, а Сергиевский упомянул. Короткого разговора и атмосферы в целом хватило, чтобы Трампер заинтересовался. Может, даже послушает, если повезет. Когда-нибудь, но не сегодня. Он и русского-то слушал вполуха.       — Ладно, ты веди, я обещаю не отбегать далеко, — посмеялся журналист, пару раз распахнув и запахнув обратно куртку, будто пытаясь воспользоваться краями как большим веером. На улице стояла августовская жара, с утра успевшая действительно накалиться. И вовсе в Союзе не холодно!       Когда мужчины шли по переулку, Фредди решился поподробнее расспросить Анатолия о его жизни и о том, как она поменялась за два года. Американец поднял взгляд на своего бывшего соперника только чтобы лучше рассмотреть отросшие черные волосы, растрепанные и вьющиеся, его похолодевший, усталый взгляд, устремленный под ноги, и неизменно черную одежду, более легкую, чем в аэропорте Мерано. И да, он тогда прекрасно его видел, но решил не подавать виду, поддавшись уговорам Флоренс и искренне попытавшись вести себя спокойно.       — Так… как давно ты здесь живешь? Ощущение, что ты прямо все знаешь.       — Это просто начитанность, Фредерик, ничего сверхъестественного. Я живу тут уже… — он задумался, видимо что-то считая. — Целых восемь лет. С того момента, как после выпуска из университета был признан гроссмейстером. — Стоило им подойти ближе, как Анатолий махнул рукой влево, на большое желтоватое здание. — Здесь учится мой сын. Уже в четвертом классе, а будто еще вчера пешком под стол ходил.       — Под… стол? — Фредди потерял смысл этого выражения из-за всё ещё ломаного английского Сергиевского. Впоследствии оказалось, что to walk under the table в его понимании значит быть очень маленьким. — А ты и… — Хотел было заикнуться американец, как вдруг заметил на руке шахматиста отсутствие обручального кольца и благоразумно заткнулся, в ответ на что получил украдкой брошенный взгляд, в котором читалась некая благодарность. Фредди тоже не бессердечная мразь, он многое мог понять в отношениях людей.       Возвращаясь к их короткому диалогу про школу, журналист поморщился от воспоминаний о своем четвертом классе, будто съел что-то очень кислое. Щуплый, хрупкий мальчишка, нелюдимый и странный, часто становился объектом издевательств. Хорошо хоть, что про его увлечение шахматами — глупыми деревянными фигурками для большинства — никто не знал. Тогда в его и без того серой жизни краски бы сгустились до кромешной черноты.       Тем не менее, остальная часть экскурсии прошла без неприятных для обоих воспоминаний. Анатолий, позже заманивший Фредди в очередной переулок, уводил с большой улицы. Там оказалась детская больница. Она выглядела даже… жалко? Деревья понуро склоняли кроны вниз, к зеленеющей траве. Подумать только — когда-то Москва не была мегаполисом, и теперь низенькие здания со своей внутренней лужайкой утопали в тени более высоких жилых массивов. У входа стояли, болтая, врач с несколькими медсестрами, а вокруг них кружились маленькие дети, развлекаясь и пока не мешая. Кажется, Фредди даже кольнула зависть их счастью, но ее он пресек на корню. В целом, как и собственное счастье. Анатолий отмалчивался, пристально наблюдая за реакцией «туриста» на каждый из его рассказов. На лице Трампера иногда можно было прочитать все его эмоции, если поймать момент, когда он ещё не успевал собраться в саркастичную кучку.       Следующая остановка случилась гораздо дальше, и на пути к ней мужчины прогулялись вдоль проспекта Мира. Да, Фредерик, представляете, станции не просто так получают свое название! В ходе прогулки американец справедливо задался вопросом, в каком значении на русском употреблено слово «мир»? На английском разница была очевидна — peace или world. Впрочем, эта лингвистическая головоломка лишь стала очередным поводом фыркнуть и прыснуть в Анатолия колким «Коммунисты! Ничего нормального не придумают».       Так вот, остановка! Рядом с цилиндрическим небольшим зданием, которое было помечено буквой «М», находился необычный памятник. Фредди каждый раз удивлялся очередным задумкам — разнообразие поз, вещей в руках у статуй действительно производило впечатление креативности. В этот раз это был серебристый мужчина, на коже и лице которого играло яркое солнце, отражающееся на плитке под ногами. Рукой он поднимал в небо первый спутник планеты Земля.       — Интересно, правда? Как достижения целого народа увековечили в одном неизвестном мужчине, — Анатолий задумчиво уставился вверх на памятник, повторяя за Фредди.       Вторая рука застывшего в истории мужчины простиралась в сторону. И отчего-то Трамперу показалось, что это такой жест свободы, безграничных возможностей и будущих исследований. Будто железный мужчина знал, что ждет весь его народ, будто именно он нес в себе знание, какой научный прорыв они совершают. «Смотрите!» — кричал он. Его рабочий фартук — не деловой костюм предпринимателя или чиновника, — также застыл в вечном движении, каждая нечеткая складка будто все еще развевалась на ветру.       Возможно, когда-то такой же юный инженер бежал по коридору к начальству с макетом величайшего своего изобретения, рукой открывая всей планете новые горизонты.       — Место ничем не примечательное, — в ответ буркнул Фредди, и Анатолий бы даже оскорбился, если бы не считал его искренние эмоции по горящим глазам.       — Это тебе так кажется. Посмотри вокруг — конечно, не тематический парк, но… — Сергиевский глубоко задумался о чем-то, слегка нахмурившись. Фредди пару секунд рассматривал складки между его темными бровями и полные мыслей глаза.       — Что ты подвис, умник?       — Как насчет продолжить прогулку? Рассуждения о парке напомнили мне о следующей остановке. Тебе стоит показать Выставку достижений народного хозяйства, — Фредди лишь непонятливо похлопал глазами. М-да, навыки перевода Анатолия оставляли желать лучшего.       — Ладно-ладно, мистер англичанин, не будешь нагружать меня своими сложными словами — так и быть, соглашусь дать тебе насладиться моей компанией еще какое-то время.       Анатолий медленно побрел к мосту впереди, а Трампер успел оглянуться на статую мужчины еще раз. Интересно, все рабочие в СССР такие статные и по-мужски красивые? Фредди перевел взгляд на своего спутника — он выглядел даже выше памятника и стройнее. Или все дело в том, что он не носил рабочий фартук на голую грудь? Журналист тихо усмехнулся собственным мыслям и вприпрыжку догнал Анатолия.       Выставка оказалась совсем не тем, что себе нафантазировал Трампер. Вместо одного павильона с фотографиями и разной техникой перед ним раскинулся большой, еще зеленый парк. То там, то здесь иногда мелькали желто-оранжевые кроны деревьев, но все вместе они казались мазками одной картины. Листочек неторопливо подлетел, подхваченный ветерком, к самым ногам Фредди и остановился с тихим шелестом. Несмотря на большое количество семей, прогуливающихся с детьми или внуками, журналист чувствовал себя на удивление спокойно и расслабленно. Анатолий стоял с ним плечом к плечу и глубоко дышал свежим воздухом.       — Ну и какая же это выставка? Парк как парк.       — Это ты еще не видел павильоны, — Сергиевский улыбнулся уголком губ. — Пойдем, мне надо многое тебе показать. И поаккуратнее с ногами — для прогулок лучше выбирать что-то менее деловое, — Фредди фыркнул от несдерживаемого возмущения, краем глаза покосившись на свои черные туфли. Да что бы вообще русские в этом понимали!       Следующие два часа были полны изумлений. Конечно, Америка отличалась современными постройками, небоскрёбами и прочим, что знаменовало торжество бурной, неутихающей жизни. Нью-Йорк, Бостон, Лос-Анджелес, Лас-Вегас — перечислять можно было долго, даже учитывая, что ни один из них не был столицей. Но вот Фредди добрался до Москвы, центра коммунистической мощи и всех нравственных ценностей последних десятилетий. Этого места почти не коснулись сексуальная революция, расовые разногласия или полицейское насилие. Они мало понимали в культуре хиппи, слушали рок и очень странную поп-музыку, а цветное телевидение считалось причудой для богатых. И все же Фредди находил в атмосфере Москвы особое, не поддающееся осмыслению умиротворение.       Они бродили по узким тропинкам и разглядывали павильоны. Удивительно, каждый назывался в честь одной из республик — так Трамперу объяснил Анатолий. Точнее, так назывались ближайшие к центральной аллее сооружения, а дальше шли те, что касались какого-то рода деятельности. Самым главным, тем, что приковало к себе всё внимание, был фонтан, который и окружали постройки.       — Фонтан «Дружба народов», — Анатолий гордо поднял голову, заметив интерес Фредди. — Видишь фигуры женщин?       — Ну да, и что? Это какое-то особое коммунистическое верование, что мир держится на двадцати женщинах вместо трех слонов и черепахи? — Этим Трампер вызвал лишь хохот своего экскурсовода.       — Во-первых, их здесь шестнадцать, а во-вторых, каждая из них символизирует одну из республик.       — Стой, мне казалось, сейчас их 15? Вы куда еще одну дели? — Взгляд у Фредди действительно выражал полное непонимание, и это искренне забавляло.       — Верно, у тебя неплохие познания для того, кто ненавидит эту страну.       — «Ненавидит» — слишком громко сказано. Так что там с мистическим исчезновением? — Анатолий снова рассмеялся.       — Карело-Финская ССР перестала существовать в 1956 году, — он поправил на носу воображаемые очки. — Она стала частью Российской республики.       Сочетания цифр пять и шесть навеяло обоим мужчинам воспоминания о Флоренс. Как иронично, что оба ее любовника теперь никак не были с ней связаны, а гуляли и мирно болтали между собой. Конечно, все фигуры на фонтане были красивыми, некоторые Фредди даже приглянулись, но никто из них и рядом не смог бы стоять с эксцентричной венгеркой. Она красила губы красной помадой, носила наплечники под рубашкой на американский манер и громко без стеснения смеялась. Самое настоящее олицетворение американской мечты, дерзкой, задающей высокие стандарты. Кто-то разве смог бы ее заменить?       Для Анатолия она стала скорее ангелом, обещавшим свободу. Рядом с ней он чувствовал себя сильным, способным мужчиной, без постоянной слежки и «единственно верного предназначения». С ним она стала кроткой, нежной, немного застенчивой, как тогда в таверне в Мерано. Но она все еще требовала постоянного внимания и отдачи в их отношениях. Шахматисту, правда, нужен был всего один глоток свежего воздуха, а Флоренс была ураганом, окончательно сбившим его с ног.       Возможно, она не была предначертана ни одному из них.       — Так что, какая из статуй тебе больше всего нравится? — Разбавил их молчание Сергиевский, продолжив беседу. Этот вопрос даже озадачил американца. Вместе они обошли фонтан кругом.       — Вот эта, с елкой у ног. И еще та, которая носит платок на голове и держит в руке яблоко, — мужчина не растерял своего веселого нрава и постарался спародировать позу одной из женских фигур. Стоило отметить, выглядел он при этом совершенно естественно, даже утонченно.       — Это, должно быть, Беларусь, — Анатолий указал на Фредди пальцем, — а ель стоит в ногах как раз у пропавшей Карелии.       Вдвоем они посмеялись, на удивление, искренне. Сергиевский дернул приятеля за рукав и в этот раз широким жестом обвел открывающийся вид на оставшиеся павильоны.       Шахматист повел Фредди по главной аллее, начиная с левой стороны. Конечно, все строения были очень разными, а также носили сложные, еле произносимые для американца названия. Зато вот названия республик он выговаривал неплохо, Анатолий даже успел его за это похвалить. Как так получилось, что один и тот же человек отлично произносит «Казахстан», но путается в названии «Каланчевская»?       День уже перешагнул за полдень и стал плавно перетекать в вечер. Золотые осенние листья бились на ветру, напоминая аплодисменты, и догоняли мужчин на протяжении всего их пути. Заходить в богато украшенные павильоны журналист отказался по причине несоответствия «коммунистической религии», однако даже рад был поразглядывать их снаружи. Конечно, «Космос» в самом конце центральной аллеи, по мнению Сергиевского, должен был произвести абсолютный фурор, но Фредди лишь обошел несколько раз выставленные рядом летательные аппараты, а после, подняв голову вверх на павильон, умным взглядом просверлил в нем дырки две-три и молча пошел обратно, по другой стороне улицы. Анатолий подавил в себе желание спросить, а что, собственно, не так, пока не заметил, что Трампера заинтересовало строение гораздо меньше по размеру, стоило им вернуться к фонтану.       Журналист с удовольствием разглядывал идеально ровные колонны, а также пытался разобраться в изображенном на фреске под потолком сюжете. Анатолий молча наблюдал, пока Фредди сам не повернулся к нему и не заявил, указав пальцем на окрасившийся в оранжевый из-за ранних лучей заката павильон:       — Вот этот мне больше всего нравится, — Трампер не дал сопровождающему себя перебить, — Он мне напоминает мою гостиницу, только она, естественно, выше.       — Сталинский ампир, — вставил свои пять копеек шахматист, — это такой стиль, в нем оформлены семь московских высоток, твоя гостиница — одна из них, — Фредди снова завороженно отвернулся к зданию.       — Вот, что у меня ассоциируется с СССР. Понятно, что все республики разные, но… — Он задумчиво отошёл на пару шагов вбок, пытаясь сменить угол обзора, будто разглядывал макет или маленькую копию в снежном шаре. — Но именно этот стиль демонстрирует силу и власть, внушает тебе уважение. В нем вся суть вашего государства, его дух. Как этот павильон называется? — Наслушавшись Анатолия, он стал произносить слово «павильон» на русский манер.       — РСФСР, — Фредди остался в недоумении, — Российская республика, — в ответ тот промолчал, и Сергиевский счел нужным продолжить их прогулку, уводя своего гостя в более зеленую часть парка.       По узким дорожкам они шли молча, из-за чего шум листвы становился все отчетливее. Анатолий наслаждался последними лучами солнца перед затяжной зимой и невольно вспоминал, как после рождения сына они со Светланой тоже здесь гуляли. Она постоянно пыталась вовлечь мужа в бессмысленные разговоры и громко по-девчачьи смеялась над очередной улыбкой маленького Вани. Когда-то Анатолию казалось, что именно за это он и полюбил свою жену, но вскоре это стало надоедать и раздражать. Тогда Светлана и стала молчать рядом с ним, пока он корпел над шахматами, и больше не звала его на прогулки.       Сергиевского удивляло спокойствие Фредди. До их встречи в СССР американец вел себя чересчур крикливо и скандально, шумно, совершенно не зная меры ни в чем. Но вот он, спокойно идущий рядом, такой же, каким, видимо, был всегда. Мужчина будто точно знал, что нужно Анатолию.       — Что у вас делает павильон из Монреаля?       — Прости, что? — Сергиевский очнулся от своих мыслей.       — Я видел это здание на выставке в Монреале, — уверенно заявил воодушевившийся Фредди, указав на большое стеклянное здание впереди.       — Ему всего десять лет, как странно…       — По телевизору показывали репортаж, я плохо помню его, — журналист словно погрузился в воспоминания о своей молодости, полностью замерев. — Кажется, это называлось «Экспо-67». Говорили, что какой-то советский павильон посетило много гостей, больше, чем американский, а потом сняли это здание. Я тогда не связал одно с другим, но постройка мне понравилась. Она достаточно футуристичная, — глаза Трампера заблестели, как у ребенка. — Не думал, что увижу это место вживую.       Анатолий снова оглядел постройку. Наверное, она действительно похожа на смелую фантазию: изогнутая крыша, все стены сделанные из стекла.       — Ну, сейчас это — «Павильон межотраслевых выставок».       — Умеете вы, русские, испортить красивые названия.       Шахматист неожиданно искренне рассмеялся, поразив Трампера. Он так умеет? Хотя Фредди и сам не смог сдержать привычной наглой ухмылки. С Анатолием оказалось достаточно уютно и просто общаться — в его словах не было подвоха, равно как и он не искал подтекстов в словах других. Он прямо говорил обо всем, что его как-либо затрагивало. И это было освежающе.       Заметив, что небо порозовело, а солнце поравнялось с точкой на горизонте, откуда появлялись гремящие трамваи, мужчины единогласно решили завершить прогулку и направились к метро под руководством Сергиевского. Их разговоры снова стали ни о чем, но при этом они не лишились души и интереса обоих. Люди вокруг даже не замечали их, а ведь впервые шахматист и журналист нашли общий язык.       — Что ж, ну… до встречи за доской, завтра я не смогу, но через дня два приеду, — неуверенно протянул руку на прощание Фредди, — в метро не пойдешь?       — Я решил посмотреть на город из автобуса, — слабо улыбнулся Анатолий, — Фредди? — Тот обернулся, уже собравшись уходить, не дождавшись рукопожатия. — Спасибо за прогулку.       Сергиевский сам протянул руку, а американец крепко ее пожал.        — Я давно так не веселился, мистер Трампер, — Анатолий, кажется, притянул его совсем немного ближе, но отпустил руку и стал медленно удаляться прочь. — До встречи через два дня!