Brilliant Lunatic

      Весь месяц мужчины встречались, чтобы поболтать, посмеяться и провести время вместе. Фредди сбегал с работы — а какая была разница? Ему больше не требовалось планировать отъезд, чтобы вести телемост из родной Америки, так что он мог и задержаться. Журналистика ушла далеко даже не на второй план, ведь в голове творился непривычно масштабный беспорядок, на вершине которого был Анатолий, а уже под ним располагались шахматы. Все остальное потеряло лоск и блеск, руки к другим вещам не тянулись.       Но были и не самые обычные дни. Трамперу поручили отобрать людей на грядущий телемост — советский журналист Познер пообещал, что правительство допустит свободную дискуссию и не станет прибегать к цензуре. Именно поэтому американскому телеканалу разрешили лично отобрать всех присутствующих без вмешательства КГБ.       Фредди считал себя неплохим психологом — нет, это не синоним к слову «псих» или «психически больной». Да, вылечить он бы никого не смог — он бы посоветовал заливать душевные раны алкоголем, зато был уверен, что научился неплохо «читать» людей. Часто их намерения, стремления, мысли были открыты как на ладони, а желания сверкали в глазах. Если человек темнил или недоговаривал, то он непременно поджимал губы, сглатывал и запинался, как будто на ходу придумывая свою историю.       После одного такого рабочего дня Фредди лениво постучал в уже знакомую коричневую дверь без номера. Анатолий подозрительно долго не открывал, хотя внутри квартиры слышалось шуршание.       — Это я! — Фредди постучал кулаком в дверь пару раз. Дверь ему не ответила.       Мужчина впервые огляделся в общем коридоре. Его окружали мятно-зеленые стены, цвет был не слишком насыщенным, поэтому не вызывал неприятных ощущений. Забавно, но квартира Сергиевского была его отражением. Коридор располагался так, будто сходил шахматный конь — в форме русской буквы «Г». В основной части коридора виднелись три двери, а в отдельном закуточке еще две: квартира Анатолия под номером 56 и соседняя, 57. В целом, если бы обе двери открылись одновременно, они бы столкнулись.       — Привет, извини, что долго, — выскочил на порог шахматист. — Заходи.       Он был одет непривычно, менее официально, чем-то походя на молодых американцев. Он заправил белую футболку в черные брюки, постарался уложить волосы. Фредди хотел было заикнуться об этом, но быстро переключил свое внимание на шахматную доску. Неожиданно из уст Анатолия прозвучало предложение, которого журналист не ожидал.       — Может, хочешь выпить чай или кофе? — Он жестом указал на коридор, который явно вел к жилым комнатам и кухне.       — А у вас тут и кофе есть? Не только в кафе? — Язвительно заметил Фредди. — Вообще… не откажусь. Заряд бодрости мне бы пригодился, а то все мысли остались на работе, — Сергиевский понимающе улыбнулся и повел Трампера за собой на кухню. Она оказалась еще меньше, чем Фредди представлял, когда отсматривал репортажи про жизнь в СССР. Круглый деревянный стол, четыре стула и кухонный уголок. Стоило сказать, что гроссмейстеру повезло с возможностью покупать дорогую, качественную мебель со вкусом. Фредди без угрызений совести плюхнулся на один стул и закинул ноги на второй, потягиваясь. — Oh God, как приятно расслабиться!       Однако Анатолий был далек от спокойствия. Он метался по кухне взад-вперед, нервно поглядывая на настенные часы.       — Что ты?.. — Раздался громкий дверной звонок, и Трампер невольно встрепенулся. — Ты разве кого-то ждешь?       Мужчина не успел ответить, почти выбежав в коридор. Он открыл входную дверь, а Фредди не решился пойти за ним следом. Может, это та женщина, его жена? Может, он пришел не вовремя?       За дверью раздавались разные голоса. Два мужских и один… Детский? Совсем юный, мальчишеский, звонкий и счастливый. Он стал для Трампера символом того детства, которого он сам лишился во многом не по своей вине.       — Ну, будь здоров, — кажется, это Молоков прощался с Сергиевским. — И присматривай за маленьким чемпионом, — судя по звуку, после этого дверь закрылась.       Фредди почувствовал себя странно лишним. С одной стороны, они договаривались встретиться, как всегда, но с другой стороны, Анатолий явно очень готовился к гостям. Любопытство сгубило кошку, но не журналиста и тем более не Трампера, поэтому он тихими шагами вышел в коридор.       Анатолий помогал мальчику лет десяти повесить пальтишко на крючок, ласково называя по имени. Оба выглядели счастливыми в компании друг друга, хотя их разница в росте очень забавляла. Сын явно был больше похож на маму — светлые русые волосы, по-детски округлые черты лица и большие голубые наивные глаза. Он говорил о чем-то, что напоминало слово school. Трампер даже и подумать не мог, что этого мальчика несколько лет назад бросил в нелегкой ситуации… собственный отец.       Журналист вышел в коридор, чтобы всем было известно, что он тоже здесь, чтобы о нем не забыли. Мальчик сразу поднял на него умный взгляд, а после него и Анатолий вспомнил о госте.       — О, Фредди, прости, я не смог тебя предупредить. Знакомься, это Ваня, мой сын. Ванечка, — он обратился к сыну. — Это дядя Фредди, он приехал ко мне в гости из Америки. Помнишь, ты видел по телевизору наши с ним матчи? — Мальчишка кивнул и ярко улыбнулся Трамперу.       — Здравствуйте, как ваши дела? — Ваня, казалось, был совершенно заворожен появлением в жизни отца новых знакомств.       — И тебе привет, мелкий, — Фредди ухмыльнулся и метнул непонимающий взгляд на хозяина квартиры. Однако Анатолий был настолько увлечен, что не придал этому значения и напрочь забыл о партии в шахматы и о тренировках.       — Папа, а мы можем показать ему то место, где мы раньше с мамой ели мороженое? — Глаза мальчика загорелись энтузиазмом.       — Почему бы… — Анатолий посмотрел на своего друга, но, к удивлению, тот выглядел растерянным и злым, — и нет. Фредди?       — Чего?       — Ты хочешь прогуляться с нами?       — С ума сошел? Я? Да после всего, что ты сделал с бедным ребенком, ты еще и просишь меня с вами мило прогуляться, имитируя кого? Старшего брата? Дядю?       — Фредди, это не моя идея, — Он указал на Ваню, который все это время разглядывал высокого по его меркам американца, словно он — искусно сделанная полноразмерная игрушка из заграницы.       Тот помедлил, опустив взгляд на русую макушку.       — Пожа-алуйста! Вы ведь можете взять шахматы и поиграть там, да? Ту маленькую коробочку, пап, ты мне показывал, — сын сам прошел вглубь квартиры с уверенным детским топотом и вернулся через пару минут с просиявшим лицом. Он протянул Анатолию карманную магнитную доску для шахмат и шашек. — Вот же! Ну что?       — Ведь правда, один из последних теплых дней, — Сергиевский-старший сказал это как бы в пустоту, не адресовав никому конкретному.       Фредди застали врасплох. Он растерянно оглядел всех присутствующих и бросил взгляд в окно — солнечно, радостно. Когда-то он тоже упрашивал маму погулять в ним в ближайшем к их дому парке, но она вечно была занята. В детстве он ее не винил и все равно любил совершенно безгранично, находя оправдания каждому отказу — она много работает, она все равно заботится о своем сыне, она не со зла. С возрастом винить ее стало гораздо проще.

***

      В автобусе было полно людей. Все смеялись, хохотали, болтали о чем-то своем так быстро, что Трампер не мог различить ни единого слова. После приключений в метро, к которому он с горем пополам привык и даже адаптировался, автобус показался уровнем повышенной сложности. Ваня стоял рядом, почти повиснув на поручне перед собственным носом, и с любопытством разглядывал мир через окно, к которому их двоих на крутом повороте припечатало толпой. Фредди, еле удерживающий себя от очередного эмоционального взрыва ненависти, перевел раздраженный взгляд на того, кто темной макушкой чуть ли не протыкал крышу. Но, к его удивлению, взгляд Анатолия не сквозил холодом — он тоже с детской наивностью наблюдал за проплывающим мимо пейзажем из невысоких домов, жмурясь от случайно касавшихся лица лучей осеннего солнца. За время их общения шахматист перестал быть бледным, его лицо приобрело привычную свежесть и даже стало симпатичным по меркам американца, а его глаза… В них и правда засверкали искорки жизни. Фредди замер на пару минут до следующего крутого поворота, успев напялиться вдоволь. Наверное, и он сам изменился.       Но как может быть счастлив и спокоен тот, кто бросил своего сына?       Они вышли напротив большого красивого здания с колесницей, запряженной четырьмя лошадьми над фронтоном. Стиль напоминал тот небольшой павильон на ВДНХ, которым восхитился американец во время прогулки. «Сталинский ампир» прозвучало в его голове голосом Анатолия.       — Классицизм, — повторил этот же голос наяву. — Красивый стиль, ничего лишнего, — мужчина улыбнулся Фредди, пока сын убежал разогнать голубей.       — Вечно ты все знаешь лучше всех, да? — Невольно вырвалось у него в ответ, и Трампер сам себе ужаснулся. В конце концов, Сергиевский и его мать — совершенно разные люди, так что любую ассоциацию надо искоренить.       — Что ты сказал?       — Проехали… Так что, куда пойдем теперь?       — Тут недалеко есть красивые центральные улицы, прогуляемся по ним.       Втроем они пошли вверх по Пушкинской улице, и Большой театр скрылся из вида за домами. Впереди можно было различить яркую, большую вывеску другого театра, а на стенах какие-то афиши. Люди вокруг не обращали никакого внимания ни на американского «туриста», ни на вывески, торопясь по делам. Лишь изредка миловидные молодые девушки останавливались у афиш и хихикали, переговариваясь о том, как здорово было бы сходить в театр, но в итоге убегали в ближайший кинотеатр.       Анатолий бросил взгляд на книжный магазин через дорогу и неожиданно увидел знакомые клеточки шахматной доски. Взяв Ваню за руку, он подошел поближе, и на обложке одной из книг прочел слишком знакомую фамилию.

«Шахматная стратегия: путь к мастерству»

Виганд Л. В.

      Впервые за два года он слышал это имя. Точнее, видел. С Молоковым они о молодом человеке больше никогда не разговаривали, и Сергиевский решил, что «посредственность» просто бросили, забыли, но кто бы мог подумать? Вот бы Фредди тоже взглянул, интересно, что он скажет…       Анатолий огляделся по сторонам и заметил почти полностью затерявшуюся в потоке людей фигуру — а узнать, чья она, можно было только по неизменно стильной одежде. Трампера мотало из стороны в сторону, его почти сбивали с ног, пока тот растерянно искал взглядом спасения. Шахматист потянулся к нему свободной рукой, которой разделил течение надвое, и, схватив американца то ли за шкирку, то ли за рукав пиджака, вызволил. Тем не менее, журналист не выглядел особо довольным или благодарным, хотя и буркнул должное ворчливое «thanks».       По мере того, как они продвигались все дальше по улице, а Ванечка довольно скакал впереди с мороженым в руке, Сергиевский, решив, что друг подуспокоился, обратился к нему.       — Ты после Бангкока слышал что-нибудь о Виганде?       — Нет, мне-то какое дело? Он был козырем, которым в какой-то момент сыграл этот ваш Молоков и сбросил. Думаю, он нашел себе какую-то работенку… Учителем в школе, не знаю, и живет себе там в уголочке спокойно. А что?       — Да там, на прилавке, я подошел и увидел книгу его авторства, представляешь? По шахматам, — Фредди в ответ только фыркнул.       — Типичный путь посредственности — уходить в менторство, тренерство, становиться учителем, политиком, автором книг, никому не нужных.       — Что ты так зациклился на этом слове: «посредственность» то, «посредственность» это? Боишься, что ли? — Не осознав в полной мере, что задел друга, он ускорил шаг, догоняя сына, и проворчал напоследок: — Конечно, лучше же быть журналистом-сплетником, которого ценят только за былые заслуги.       Фредди на пару секунд даже остановился на месте. Что это произошло такое странное, что Анатолий снова начал резко с ним обходиться? Да и вообще, как он посмел?       — Лучше таким журналистом, чем единственным чемпионом, чей предшественник остался непобежденным.       Дальнейшая прогулка у них не заладилась. Ване в качестве поощрения досталось мороженое, и он весело шел вприпрыжку к автобусной остановке. Трампер рядом казался чернее тучи и устало топал подошвами своей брендовой обуви по каменной кладке, вперив в нее пристальный взгляд. Анатолий следил за сыном и больше не обращал на Фредди никакого внимания.       Сергиевский-младший становился в его глазах все больше похож на своего отца. Его по-детски светлые волосы потемнели, он вытянулся вверх, потерял милые пухловатые щечки. Но одна вещь, подумал шахматист, в сыне не изменилась — его глаза все еще были похожи на мамины. Ими он видел красоту мира, наивно веря в лучшее, искал его в каждом человеке, животном, предмете. Анатолию бы иметь такие прекрасные чистые глаза, чтобы даже в Фредди видеть просто иностранного друга со странностями.       Подойдя к остановке, все трое остановились недалеко от края проезжей части. Как же хорошо ощущать на щеках последние теплые московские ветра. Машины, гудя, будто разговаривая друг с другом, ползали в разные стороны, будто муравьи в своём большом муравейнике — автобусы как раз сошли бы за гусениц. Одна из таких, большая и неповоротливая, как раз подползла к ним вплотную. Анатолий задумчиво вглядывался в лица выходивших людей, пока не взглянул на номер за стеклом.       — Вот черт! Бежим! — За руку он подтянул Ваню внутрь, приподняв его вверх на ступеньке, крикнув команду на русском. Сын весело рассмеялся, глядя снизу вверх на отца с восхищением. — Фредди, ты в порядке? — Сергиевский огляделся вокруг. — Фредди?       Американец, словно брошенный щенок, в очередной раз доверившийся людям, стоял у той же самой остановки и видел мир совсем по-другому. Люди с пренебрежением разглядывали его — все-то им не так. И одежда его выделяется, и выражение лица, и речь, и мысли. Убегая подальше от всеобщего осуждения, от противных, словно прилипающих к коже взглядов, он прыгнул в следующий подошедший автобус, откуда через пару остановок его высадил контролер.       — Он вернется за мной. Он точно вернется, — под нос бубнил Трампер, кусая губы от досады. Теплые ветра сменились холодными резкими порывами, которые всегда пробуждались под вечер, и начали трепать легкую рубашку Фредди и расстегнутое пальто. Он продрог до костей, пока плелся туда, куда глаза глядели, иногда пробуя все же попасть в нужный автобус и прекратить весь окружавший его кошмар.       Вечером в дверь постучали слишком требовательно даже для Молокова. Лицо Анатолия при виде американца, сжавшегося в странную эмбрионоподобную фигуру, ничуть не изменилось. Молча они дошли до кухни мимо комнаты с закрытой дверью. Там, по-детски наивно и крепко, спал Ванечка.       — Ну и куда ты пропал? — Сергиевский налил кипяток в две кружки.       — Это мне тебя стоит спросить, — мужчина звучал так, как обычно звучат шипящие, тихо рычащие хищники перед тем, как напасть. Он предупреждал.       — Фредерик, пожалуйста… — Анатолий подумал, что переход на официальное обращение поможет разрядить обстановку.       — Не смей так меня называть! — Фредди только больше повысил тон. — Ты ведешь себя, как последняя сволочь! И ведь только все начало налаживаться, так нет, ты снова все испортил.       — Про что ты говоришь?       — Ты бросил меня там одного! В незнакомом городе, без знания вашего чертового языка. И ты так поступаешь всю жизнь! — И Фредди взорвался. — Я много разных людей повидал, но знаешь, кто больше всего меня ранил? Моя собственная мать! И ты поступаешь точно также, особенно со своим сыном. Ты тогда уехал с Фло, отобрав ее у меня, и бросил все остальное, как ненужные игрушки.       — Да кто бы говорил? — Низким голосом буркнул Анатолий в ответ.       — И каждый раз начиналось одно и то же: «Фредерик, то», «Фредерик, другое»… ты не можешь так поступать со мной! Ты мне никто, тебе не причинить мне той боли. Или это все такая изощренная месть? Напомнить мне о всех пережитых страданиях?       — Хватит! — Взревел Сергиевский, не выдержав бессвязного потока английских причитаний и претензий. — А сам-то ты чем лучше? Предал Флоренс, предал меня, а потом вернулся, как белый голубь мира с веточкой про индийскую защиту. Твоя помощь мне не нужна! И сам разберусь! Не лезь в мою жизнь, как я не лезу в твою и не припоминаю тебе твои прошлые ошибки.       — Ты… жестокий. Когда-то я разочаровался в собственной матери. А теперь меня разочаровал тот, в кого я сам начал верить. Ты, — будто это нуждалось в уточнении. — Иди ты нахуй. Я три года назад, в Мерано, увидел самую твою гнилую суть, и в этом не ошибся. Фредди быстро и громко прошел в прихожую, обулся, даже не завязав шнурки, и небрежно накинул плащ.       — Только сделай одолжение прежде всего самому себе — не бросай больше сына. А то вырастет таким же никчемным, как ты и я.