её портрет

Воздух буквально пропитан морозом, он свеж и щиплет щёки. Руки совсем обветрились, и я не замечаю то, как они краснеют. Предновогоднее настроение сверкает во всех окнах магазинов, домов, проскакивает на лицах людей яркой искринкой. Они все куда-то бегут, торопятся, спешат, и свет будто исходит откуда-то изнутри них, согревая. Я уже и не помню, когда в последний раз видела подобное. На самом деле, я была очень удивлена, увидев и тут еловые венки, игрушки и фонари, развешанные по низким крышам домиков. Всё это было настолько живо, знакомо, что я сама сквозь теперь пропитана этим. Я улыбаюсь, и улыбка не сходит с моего лица; радость бегает по моим радужкам, я чувствую это, даже не смотря в зеркало. Небо чистое. Безукоризненное, стерильное, словно сотканное из стекла. Солнце, яркое и живое, отражается в маленьких снежинках, и снег переливается, будто мелкий рассыпанный алмаз. Я не ждала праздников, как в детстве, но всё же эту атмосферу трудно забыть и не насытиться ею. Первый мой Новый год здесь, в этом мире, я встретила за дверьми гостиной залы, подсматривая за гостями через щель в боковой двери. Я лишь стояла и смотрела на праздный круговорот платьев и костюмов, прижавшись зарёванными глазами к единственному источнику света в том тёмном коридоре. Даже уже и не помню зачем я столько стояла там, зачем столько терпела и зачем пыталась достучаться до графских отбросов. Тогда меня так завлекла та динамичность, та лёгкость и яркость праздника по ту сторону лакированного резного дерева, что я была поглощена моментом. Меня съедала то ли зависть, то ли печаль, то ли восхищение, что весь мой переизбыток чувств выливался из глаз моих, а ладони потели, и я быстро промакаивала их осевшим подолом моего платья. Это одно из моих ярчайших воспоминаний, которое крутится на повторе в моей голове картинками красочными и спелыми, будто я снова переживаю всё это. И я снова ощущаю, как меня оттаскивают от дверей за волосы, беспощадно рвут их, кричат, но здесь я уже более ничего не чувствую, кроме презрения. Стадию гнева я давно пересилила и наконец собираюсь двигаться дальше, никого не вспоминая, не дожидаясь лучшего момента. И снова я дышу спокойно, я словно в куполе, ограждённая от ужасов внешнего мира, живу в иллюзиях сказки, в надуманном мире забвения. Впервые за эти 9 лет я чувствую себя в безопасности, в безопасности такой крепкой, что я забываю обо всём. Мысли напрочь выходят из головы, и всё мое головное пространство заполняет упоительное спокойствие. Я, наконец, снова сплю и чувствую себя отдохнувшей; я ем для того, чтобы почувствовать вкус, а не ради удовлетворения своей потребности; я пишу не для того, чтобы убежать от тревоги, а для того, чтобы правильно разложить мои мысли и знать то, о чём я думаю. Моё существование набухает, словно весенние почки, обещая лопнуть, как только их содержимое - свежее здравомыслие - не выпорхнет из своей темницы, загораживающей лучи солнца. В ледяном воздухе расплывается теплый запах ванили, корицы, свежего теста. Он плывёт по воздуху, и на проспекте я замечаю пекарню. Маленькую, до ужаса уютную, которые обычно описывают только в сказках, мультфильмах и детских мечтах. Деревянная дверь с вывеской в виде штруделя и сахарного кренделя матово отражает солнце. Она чуть скрипит, и меня встречает звон колокольчиков. Тепло охватывает моё лицо. Я оглядываюсь, смотрю на бежевые стены, витрины, на белые диваны и столы. За ними – люди. Счастливейшие, яркие, они ждут праздник, обсуждая планы на недельный отпуск со знакомыми; пары посмеиваются, запивая мятное печенье горячим кофе. У окна, в другом конце залы, виднеется пустующий диванчик. И я, не особо долго думая, направляюсь туда. Я вновь осматриваю заведение. Витрины ломятся от круассанов, кексов, булок, и лишь стекло сдерживает их аромат. Я пробегаюсь глазами по меню. Цены меня приятно удивляют, как и неплохое разнообразие выпечки и десертов. Через пару минут ко мне подходит девушка в платье чуть длиннее колен, но невероятно пышном в подоле и рукавах. Её улыбка перекатывается набок, и ямочки на её лице становятся ярко выраженными точками. Я делаю заказ и тихонько отсиживаю минуты ожидания. Пирожные тают на языке ещё тёплые, пропитанные вишнёвым ликёром. Давно я такого не ела. Сладость сидит на языке приятной горчинкой. Может быть, по мне и не скажешь, но я особенно люблю сладкое и никогда не откажусь от него. Пару лет назад оно было моей единственной радостью, что скрашивало мои дни в запертом замке. Я снова в пальто и медленно отхаживаю к выходу, но меня останавливают изображения на стене. Картины каких-то небольших натюрмортов безымянных художников. Я рассматриваю смелые мазки, нанесённые твёрдой рукой. Почему-то картины влекут меня своей таинственностью, какой-то энергией вложенного в них труда. Книги никогда так меня не трогали, не задевали, не сжимали моего сердца. За своё детство я перечитала их столько, что романы для меня стали лишь детским лепетом, научные труды – душными сборниками терминов, а стихи – всего-то удачно сложившимся набором слов. Я даже и не вспомню, что именно меня привлекло в этом романе про реинкарнацию. Ничего интересного, клише на клише. Сплошь романтика и историческое фэнтези, на деле оказавшееся моей нынешней темницей, прутья которой режут мои пальцы, моё лицо, ни давая даже взглянуть на другую сторону. Я помню своё негодование к сюжету, к главным героям и то, как сильно я ненавидела любовную линию. В общем, книга мне совершенно не понравилась и пылилась весь остаток моей прошлой жизни в коробках. Вдруг в кафе заходит толпа людей. У каждого красные от мороза щёки, носы, все кутаются в платки и плащи, спасаясь от жгучего мороза. Два мужчины занимают ближайший столик ко мне, и я слышу обрывки их диалога: – Говорят, что "принцесса" графского замка Де Крой сбежала. Сейчас ведутся поиски, но следов вообще не обнаружено. Странно. – А, эта та, которую там держали, что ли? Удивительно, что она жива вообще. Я бы на её месте давно бы покончил с собой и дело с концами. Я ощутила на себе взгляды. Ни один, ни два, а будто все люди здесь смотрят на меня неотрывно. Они пиявками покрывают мою спину. Меня узнали? Обнаружили? Так легко? Нет, не могли. Я же знаю, что меня не узнать, у меня даже цвет волос другой... Я невольно замираю. Меня душит это, сковывает. Я... я столько лет жила на социальном дне, что все те 20 лет, которые я безуспешно прожила в том мире, обнуляются. Вылазит голый ноль, и я боюсь, что его увидят. Он, уличённый в грехе, метается, бьётся о прутья моих ребёр. Я боюсь, что они сквозь мои глаза, моё лицо, ничего не увидят. Они разглядят лишь пустоту. И в ней кислорода нет, мои лёгкие забиваются; я сжимаю свои руки, тереблю пальцы, чтобы это чувство наконец прошло, но оно накатывает снова. Словно цунами. Меня уносят холодные воды на самое илистое гнилое дно. Натюрморты - гниль, в еде - грязь, во мне - сотни похороненных чувств. Они, ожившие, восстают и гонятся за остатками моего человечного. Я съедаема опарышами. Они копошатся, роют туннели, стремясь выползти мухами наружу. Снова всё плывёт, расплывается, трещит. Я в ловушке. Меня поймали и растерзали на месте. Я мертва.

Он говорит молчать. Он сам молчит и смотрит в мои глаза, прожигает насквозь мои веки. Рубины в его глазах густеют, темнеют, переливаются перламутром, а на губах играет видная мне одной насмешка. Совершенное создание, лик Аполлона, сын Ареса. Бокал в его руке, кажется, наполнен кровью, а вовсе не вином. Он восседает на небесах и ему так милы страдания, так милы мои окровавленные шрамы на спине и синеющие синяки, что ядовитый блеск лишь разгорается. Я знаю: он поглотит меня целиком, изничтожит всю меня и расчленит по кусочкам. Я не хочу видеть его. Боль пронзает меня, страх сковывает, паника тянет вниз.

Я почти падаю на близстоящий диван, зажимая руками рот. Во мне - тысячи игл. Лёгкие болят, пронзённые ими. Я не в силах двинуться, не в силах издать даже звук. Руки обхватывают мои плечи, чуть сжимая. Где-то над головой мужской голос. Вот он приобретает тело, очертания и я вижу мужчину. Кажется, что он обеспокоен. Его тон не повышается, держится на одной громкости, и я слушаю невнятную для меня речь. Он задаёт вопрос за вопросом, но я уже не слышу ничего. В ушах лишь звенит; я глотаю воздух и давлюсь им, пока не чувствую, как мои трясущиеся ноги, ведомые кем-то, выносят меня из помещения. В лицо бьёт ледяной воздух, щёки снова щиплет. Снег плывёт и смешивается в грязное белое пятно перед глазами. Совсем уже ничего не разбираю. Мужчина продолжает мне что-то говорить, но его тон приобретает резкость испуга, он повышает голос, сжимает мои плечи сильнее, и, возможно, мне уже действительно больно. Я ощущаю его последние касания на плечах, его тепло тела и мой разум отключается. Писк усиливается, нарастает, а белое пятно тлеет, образуя чёрные горящие дыры. Они жгут всё внутри, расщепляют меня, и я невольно прислушиваюсь к чужому сердцебиению. Оно громкое, резкое, напуганное. Кажется, сердце его сейчас разорвётся. Оно каким-то сладким напевом отдаётся в моей голове, заглушает этот шум, и мой кошмар растворяется в этом вакууме тепла и тишины. Жжение заглушается. Я чувствую лишь жар и сухость последствий. Глаза слезятся и я лишь жмурю их, совершенно не в силах даже двинуться. Мужчина молчал, и я слышала только то, как бешено бежит кровь по его артериям и венам, как равномерно его пульс отстукивает ритм эмоции.

***

Когда меня нашли в саду особняка Де Крой, в их столичном поместье, 9 лет назад без сознания, меня приняли за шпиона северных герцогов. Светлые волосы здесь лишь у двух семей: эрцгерцоги, родственные королевской семье, как раз и проживающие на этом самом злосчастном севере, и сама королевская семья, широко известная на всем континенте своими изящными чертами лица и светлыми блестящими локонами. Девчонку-оборванку с худым, бледным и заурядным лицом изначально бы не приняли за принцессу, а вот за бастарда разгульного старпёра во главе эрцгерцогства Айхенвальд прознали бы сразу. И конечно же, "брошенного" ребёнка семья Крой приняла со свойственным им "добротой" и "лаской", совсем будто бы забыв тогда об их многолетней вражде. Никто, что было ясно сразу, не принял меня с распростёртыми объятиями. Всё это сказки. Меня продолжали всякий раз обвинять в шпионаже, когда это им было удобно или когда был необходим козёл отпущения. Они видели в одиннадцатилетнем ребёнке угрозу, сравнимую со смертью, и конечно же все свои страхи они не боялись вымещать на моём теле, шрам за шрамом, синяк за синяком. Так я и жила с ярлыком внебрачной дочери герцога Севера у графства Де Крой, как компромат и выгодная политическая пешка для приручения Айхенвальдов. Сегодня могли гладить по головке, завтра были способны закинуть в конюшню в кучу навоза, отодрать за мельчайший проступок или оставить в запертой комнате без еды на пару дней, что происходило нередко. Моя жизнь была похожа на сплошное насилие. Я ненавидела себя, они ненавидели меня, все ненавидели друг друга. Ненависть воспитала меня как своё родное дитя и выкинула на растерзание людскому эгу. Несколько моих попыток покончить с собой всегда оканчивались провалом. Меня либо находили за приготовлениями, либо я сама была не в силах уйти, и попытка кончалась истерикой. Тогда я совсем не понимала, что всё это - наказание за уже совершенное смертоубийство; за то, что тогда я смогла довести всё до конца, и что всё, что происходило, действительно прилетело мне кармой. За всё моё проживание в доме графства, моё происхождение так никто и не подтвердил. Не было ни одного доказательства того, что я бастард Айхенвальдов; моё существование всегда было тем, что заставало всех врасплох. Сам герцог же и не отрицал возможность того, что у него может быть внебрачная дочь, которой я, конечно, не являлась, но и забрать меня он не мог. Поэтому моя смерть была гораздо выгоднее ему, чем подтверждение моего родства с ними. Я помню, как несколько раз подвергалась нападению наёмников. После этого я жила на охраняемой территории графства, в четырёх стенах и с несколькими десятками солдат за ними. Выйти мне запрещалось, а вход был разрешён лишь некоторой прислуге и графской семье. Сыновья Де Крой отлично пользовались своими привилегиями и заходили в пристрой в любое время суток. Их совершенно не смущало часами сидеть в моей комнате, устраивать тренировочные бои, приходить в позднее время суток, разговаривая или прося почитать им. Казалось, что это были лишь маленькие детские забавы, но они так не думали. Ни Альбрехт, ни Фридрих, дорогие и любимые сынишки графа, так вовсе не считали и продолжали то ли свои издевательства. По началу, не обращать на их капризы внимание было просто, но после, с каждой их просьбой, я понимала, что это вовсе не я считала их маленькими избалованными отпрысками дворян, а что это я была подопытной мышкой, игрушкой на колёскиках, которую они перекатывали по тонким перилам лестницы. Это обстоятельство конфузило меня, да что уж там, это бы волновало любого. Мне было ужасно некомфортно и тревожно от каждого их посещения. Скорее всего, это и стало точкой начала моих личных кошмаров, от которых я бегу до сих пор, как бежала в своём мире. Но они догоняют меня, и теперь моя плоть гниёт от тех ран, которые они мне нанесли. На самом деле, сейчас в моей голове огромное количество провалов. Я не помню многие события даже достаточно важные для повествования, и вовсе не секрет, почему это происходит и что повлияло на мой разум. Иногда мне кажется, что меня объели полностью, и сейчас я - лишь остатки гниющего мяса; от меня осталось ровно ничего, и это я пытаюсь сейчас упорно спасти от жестокого внешнего мира и наконец привести в порядок. Получается ужасно.

***

Тепло окружает меня; я совсем не ощущаю мир вокруг. Ни звука, ни шороха; над головой и рядом лишь равномерное, ритмичное сердцебиение, отстукивающее марш эритроцитов. Я наконец разлепляю слипшиеся от слёз глаза и встречаюсь взглядами с темнотой и снова проваливаюсь в беспамятство. Сил нет совершенно. Мне снится какой-то кошмар. Я бегу по зимнему еловому ветхому лесу, запыхаюсь, подбираю подол ночнушки. Плачу, заливаюсь слезами и совсем не чувствую холод. Кто-то гонится за мной с невероятной скоростью, готовый запрыгнуть на меня в ту же секунду. Но я бегу, бегу, бегу, пока стопы не начинают болеть, пока снег не покрывается кровавыми следами. Мысли мои тревожны, запутаны, я еле дышу. Когда же впереди меня разливается снежная опушка, я падаю. Ноги больше не держат меня. Тень, чёрная, высокая, нависает надо мной всеми ужасами и страхами, которые когда-либо жили во мне. Цитоплазма кипит в моих тканях. Каждая клетка варится, перекипает, делится, растворяется и ноги мои сковывает дрожь и боль. Я сокрушаюсь, падаю на колени перед этим вселенским кошмаром и лишь плачу, плачу, плачу, прошу, чтобы оно не трогало меня. Но оно наклоняется надо мной и что-то шепчет, отстраняясь. Тогда я встречаюсь со знакомыми, налитыми кровью глазами лишь на долю секунды, и ужасное нечто поглощает меня целиком. Снег вокруг багровеет. Я просыпаюсь, и мои лёгкие скрипят от криков. Дышать тяжело, невозможно. В горле ком, у сердце дыра, наполненная вакуумом. Всё перемешивается, и сон приобретает вид реальности. Не знаю ещё, как не забыла себя, но помнила ли когда-то? Ничего не знаю, не разбираю, не чувствую. И сон мой - бред, не более. Раз, два, три - и выдох. Я, кажется, ощущаю предметы, себя. Чуть отщипываю кожу, в знак того, что я больше не сплю. Размеренная стабильность самочувствия наливает красным моё тело. Проходит лишь несколько минут, на улице темнеет, зажигают фонари, и я наконец понимаю, что одна. Что-то щёлкает, и память выдаёт двоичный код осознания, и мозг переводит его в чёткую картинку: со мной кто-то был. Кто-то вывел меня, успокоил, согрел. Кто-то действительно сидел рядом, здесь, на этой лавке несколько часов, прежде чем я проснулась. Обычно меня отключало на пару часов, но я не знаю сколько времени прошло точно, но факт всего этого точно пугает меня. Руки мои дрожат, и мне самой не ясно отчего. Наверное, я должна ощутить чувство благодарности, но чувствую лишь назревающий дискомфорт. Мужчина не оставил ни единого своего контакта, ни одного упоминания о том, что был здесь. Будто его и не было. Уже и не знаю, где тут игра разума, а где - факты произошедшего. Нет, пока я ещё могу здраво мыслить, всё не так плохо и дать себе отчёт я в действенных силах. ..Но зачем он ушёл? Почему не разбудил, не сказал ни одного слова и не оставил ни одного следа о собственном пребывании? Вдруг меня всё-таки узнали? Неизвестно. Тревожность дышит мне в затылок, намереваясь прокусить мою шею. Я чувствую её смердящее дыхание все своим нутром. Моя рука снова тянется ко рту. Я снова приобретаю дурную привычку грызть ногти.

***

Всю дорогу домой это не давало мне покоя. Мои мысли были заняты этим неприятным событием и я до сих пор осмысливаю то, что произошло тогда. Может, мужчина не хотел благодарности и предпочёл никак больше не контактировать со мной? Я правда буду надеяться, что это к лучшему. В этом городе я всего вторую неделю, но уже, кажется, нажила неприятностей. Сейчас мне вообще не стоит светиться, но снова на моём пути торчат колючие коряги, и я не знаю как же их вытащить. В моём доме темно, хоть глаза вырви. Уже и не знаю сколько свечей я истратила за эти дни. Каблуки стукаются о деревянный паркет. Я еле как разглядываю свои ноги в голубом свете из окон на полу. Снег с меха летит на пороге коридора, сразу же тает и растекается в лужи. Я без сил. На эти записи идут мои последние рывки перед сном. Когда пишу, я чувствую спокойствие, легче понимаю свои мысли и сон находит быстрее, чем обычно. В моём бюджете достаточно средств для спокойной жизни, как минимум, лет на пятнадцать. Огромных замков мне хватило на всю оставшуюся жизнь, и сейчас, моим лучшим решением стало поселиться здесь, в этом доме. Совсем небольшой, но уютный и тёплый, со всеми удобствами, которые мне нужны. Хозяйка - приятная женщина, лет сорока, очень понимающая и вести с ней диалог - одно удовольствие. Оказывается, она ещё и мать четверых детей. Они все живут в доме напротив, и в последнее время я часто вижу из окна, как они играют в снежки во дворе. Снега за эти недели выпало предостаточно, и даже сейчас я слышу как метель воет за деревянным окном. Я раскладываю одежду из сумок. Кажется, завтра мороз. Мои туфли точно не для такой погоды и я уже молчу о пуховике. Я встряхиваю верхнюю одежду, и на пол что-то падает с характерным металлу звоном. Неужели пуговица отлетела? Блеск мелочёвки в каминном свете убегает куда-то под кровать. Пуговица мне ещё точно нужна, и я без особой брезгливости шарюсь по полу. Наконец, моя рука нащупывает предмет. Я вытаскиваю пуговицу, но вовсе не ту, которую ожидала. Мои глаза застывают на гравированном гербе. Семья Айхенвальд, их собственная фамильная пуговица из благородного серебра. Меня бросает в дрожь и руки окатывает холодом. Плохое предчувствие снова растёт во мне, словно геометрическая прогрессия. Совсем не понимаю. Пазл не складывается, я не могу уцепиться даже за край подходящей детали. Она снова ускользает от меня, отставляя со своими роящимися мыслями. Сон не идёт. Глаза не смыкаются, и меня не спасают даже мои записи. Я ощущаю первобытный холод в ногах первый раз, пока нахожусь здесь. Спокойствие покидает меня, хоронит и кидает мертвецки холодную землю мне в лицо. Огонь в камине я не осмелилась потушить и лишь в тишине пыталась прислушаться к треску горящих брёвен. Мне нестерпима тишина. Пока единственное, чем я обладаю - это неиссякаемая надежда. Я больше не жажду заснуть и умереть, оказавшись снова в своём мире. Я хочу проснуться в том будущем, когда, наконец, освобожусь от всех кошмаров, мучающих меня. Я пытаюсь улыбаться, но всё, что у меня выходит - лишь жалкое надломанное подобие улыбки. Я правда стараюсь, но с каждым днём я теряю даже волю. Но я не могу потерять её, когда я так близко к своему счастью, когда до границы соседнего государства всего несколько десятков километров. Айхенвальды мне сейчас не помеха. Если будет нужно, выпутаюсь и отсюда. Не смогли Де Крой значит и эти подавно не смогут. Знаю, что успокаиваю себя ничтожно, но больше я ничего не могу. Я тоже ничтожна; я тоже брошенный ребёнок. Чувствую, как сон поглощает меня. Наконец-то. Он сейчас так желан для меня, так любим мною, как никогда. Снова лелею мечты и проваливаюсь куда-то в свои чертоги, жадно сметая сладость забвения.