её портрет

Когда я видела замок Айхенвальдов из окна моей спальни, он казался мне некоторой причудой сказки, декорацией к новелле про романтику, вампиров и рассыпанных трупов в переулках. Роман с готическими замашками, в котором в таком же одиноком ветренном замке покоится Дракула. Поместье, кажется, перевешивало многовековую скалу, и любое дуновение морского ветра было способным обрушить чёрные стены на съедение голодным синим волнам. Они, озлобленные, до сих пор точат свои белоснежные зубы о стены чёрной махины, бьются и разбиваются в знак своей злобы. Возвышающиеся чёрные башни вились к небу, напоминая мне голодных змей. Внешний вид не только отталкивал меня, но и заставлял поверить местным байкам про семейку местных лордов, живущую там и вполне способных сцапать неугодных, а кости выкинуть в незамерзающее море, подкармливая покоящегося на дне Кракена. Он для них домашний питомец, не более, но его щупальца с треском ломают сырые кости, кроша их в порошок. Море наверняка полно вздувшихся тел, и они все, гнилые и влажные, стонут от нескончаемых страданий вместе с шумом волн, в унисон проклиная Айхенвальдов. Кажется, внутри всё забито густым смрадом и пылью старого, забытого. Книги пахнут тлеющей стариной, стены заплесневели от вечной сырости, а полы скрипят, крича, повидавшие все прелести жизни дворян и феодалов. Каждый мой шаг даётся мне с трудом, но улицы без проблем прохаживаются по мне: перебирают позвонки, считают мурашки, принюхиваются, одергивая ворот, будто сейчас же раздерут меня на съедение холодным ветрам. Всё чуждо, глухо, насмерть заморожено долголетней мерзлотой Севера. Торговые ряды рыночной площади одиноки, наполнены плотным снегом, занесённым метелями. Они стоят в вечном трауре, роняя глыбы с пробитой кровли, словно головные уборы. Людей совсем нет. Улицы приобретают вид неживой, и мне кажется, что байки - вовсе не сказки. Я невольно заглядываю в редкие переулки, боясь столкнуться взглядами с безжизненным ссохшимся телом, но натыкаюсь лишь на махровые кучи снега, задутые сюда непогодой. Дома, плотно прижатые друг к другу, смотрят на меня закрытыми ставнями и заснеженными новогодними венками. Зима здесь настойчивая, придирчивая. Её убежище - герцогское поместье, и она теплится там, как нарастающий гной на ране, пуская свои корни всё дальше и дальше, пока не въестся вирусом в историю земель. Я думала слишком много в эти дни. Мои мысли, кажется, уже были здесь до моего прихода, и сейчас я иду по их грязным следам, подбирая их куски. Всё-таки, я спешу; каждой секунде отведено ровно столько, сколько положено; кажется, тик часов вместо моего сердцебиения. Я не могу дать больше, я ограничена не только в этом, но и в действиях, вообще в том, что мне подвластно. Может, это решение обернётся для меня неминуемым ножом по артериям, верёвкой на шею, темницей среди загнивающих узников, но тот, кто не рискует, тот не пьёт шампанского, тот не смеётся последним. Мой план весь в дырках, но я упорно их зашиваю, потому что не хочу, чтобы после зашивали меня. Не знаю, чем он закончится. Пока есть только я и только мои решения. Сейчас моя надежда на грани, и я из-за всех сил реанимирую её коченеющее тело, снова надеясь на лучшее. Понимаю, что лучшего уже нет, но всё равно веду дневник; я знаю, что обречена, но я не хочу умереть так просто. Я ценю, то что имею, но и оно теряет свою цену. Всё дешевеет, леденеет на этом Севере, замедляется. Но Время не ждёт весны. Оно всё также бежит по стрелкам часов, всё также крутится по небу зимним солнцем, плывёт половинчатым месяцем в хмурые ночи. Спешка превращается в вечный бег, в постоянные жмурки. В этой мгле я двигаюсь словно с закрытыми глазами, пробираясь на ощупь. Вот-вот, и я окажусь на мине; ещё движение, и меня разорвёт на уродливые шматки мяса. Не знаю, чего тут жду... То ли когда здесь появятся бомбы, то ли антидепрессанты. Однажды мне даже предложили морфий, как обезболивающее, но эффект был совсем не тем, чего я ждала. Я не в здравом уме. Можно даже сказать, сейчас я безумна. Как ни в чём не бывало, меня встречают готические ворота замка Айхенвальдов. И я, преисполненная в уверенности и ждущая повёрнутой ко мне лицом, тет-а-тет, фортуну, стою и взираю на тёмного гиганта среди заснеженных гор. Да, я совершенно лишена здравомыслия. Но больше никакого плана, более подходящего обстоятельствам, я не смогла найти. Либо в капкане я, либо я вижу его ещё издали. Сторожи, на удивление действительно соблюдающие надзор и стоящие перпендикулярно, математически ровно и векторно вверх от коричневатой, обложенной плиткой дороги, косятся на меня, и в их глазах, кроме формальной стали, отражается надменность. Конечно, весьма надоедающе, когда в замок ежедневно пытаются пробраться десятки девиц, игнорирующих даже слухи (!!!) и желающих встречи с новоиспечённым главой рода, холодным и отстранённым, желанным женихом и гением в стратегии. Молоденьких всегда привлекает недоступность. Я уже давно прислушиваюсь к слухам, но и не только про процветающий на этих землях каннибализм, но и об весьма плохой репутации бывшего старшего наследника герцогства. Увлекательные истории про его "отклонение" тяжело прослушать или проигнорировать, гуляя по многолюдным улицам. Он, в свои двадцать четыре года, с огромным военным и политическим опытом, всё ещё холостяк, не имеющий даже намёка на отношения. Многих любопытных и несведущих это, конечно же, наведёт на не самые примечательные мысли, но о вкусе Рихтера Айхенвальда на молодых парней на Севере знали все. Слухи о такой трещине в его идеальности проминались на устах всех сплетников и сплетниц с невообразимой охотой и увлечением. Да, сейчас он точно уступает моей фигуре в количестве слухов о ней, но всё же такая подробность и точность деталей слухов поразит любого.

"Ледяным взором и вороными волосами пошёл в мать, холодную красавицу-герцогиню, а страстью и огненным стремлением к победе - в отца".

Эти слова были пропечатаны на заголовке безымянной газеты плавным курсивом и засели в моей голове таким же плавным слоем "впечатления", словно пыль, покрывающая хрустальные сервизы в шкафах, - также бережно, мягко облипляя тонкие бокалы. Не знаю почему, но в голове ни одной отрицательной ассоциации, несмотря на его принадлежность к Айхенвальдам и о том, что, возможно, он был виноват в некоторых покушениях на мою бедную нездоровую голову. Мои предчувствия меня ещё не обманывали. Стражники продолжают читать меня взглядом. Ну, это вовсе не я выбирала в работодатели холодного красавчика с кучей поклонниц его "странностей". Один из этих оловянных солдатиков повышает голос, и массивные железные двери перекрываются ими в знаке "Х": – Вход на территорию поместья Айхенвальдов строго воспрещён, - отчеканивает строго, лаконично стражник и устремляет взгляд куда-то за меня, - Предъявите документ, удостоверяющий вашу личность. Я роюсь в сумке, нащупывая объёмную пуговицу. Вся стратегия - в ней. Живя в де Крой, грех не прознать всё об этом, буквально являясь предметом шантажа. Да, именно шантаж – моё спасение. – Вот, покажите герцогу Айхенвальду это и скажите, что я бы хотела как можно скорее встретиться с ним. Теперь их глаза больше не покрыты сталью. Из них сочится удивление, выглядывающее из-под козырька форменной шапки. Стражники перешёптываются, а я демонстрирую все свои навыки актёрского мастерства, пытаясь изобразить крайнюю обеспокоенность. Протягиваю им свою руку в перчатке, смотря жалостливо, как смотрят на матерей провинившиеся дети. Мужчина справа кидает своему товарищу нахмуренный взгляд, но забирает пуговицу, осторожно касаясь её пальцами. – Откройте врата. Массивные врата открываются, и мне кажется, будто я слышу гул ветра. Меня обдаёт мурашками. Я наблюдаю за действием огромного работающего механизма, впечатлённая масштабами сооружения. Цепи тянутся вниз, пропадая в металлических шестеренках. Сверху, с башен забора, на меня взирают десятки рыцарей, а по ту сторону крепости, за дверьми, почти до самой резиденции герцогов, простираются две шеренги солдат, строго протянув мечи друг на дружку. Я уже ступаю на земле Айхенвальдов, я уже здесь. Мои ноги твёрдо отшагивают до самого входа по мощённой красным камнем дороге. Я совершаю то, чего раньше я бы не сделала никогда. Здесь моё тело, мой разум – личная собственность герцогства в буквально смысле, как бы я ни хотела избежать этого. Входя сюда, я самолично сказала, что готова быть убитой, растерзанной. Но моё решение железно, как и мой дух, как чёткая размеренность звука моих каблуков с касанием с землёй. Атмосфера замка встречает меня с постапокалиптической тишиной, с мертвецким молчанием всего сущего. Мраморная тёмная лестница вьётся к потолку, куда вечно устремлено пламя свечей в фигурных готических канделябрах. Пусто. Мрак пропитывает старые стены, и что-то чёрное, запылившееся, льётся из них. Из-за угла раздаются торопливые шаги, и они эхом улетают в самые тёмные углы залы. Меня встречает мужчина средних лет с чуть прищуренными глазами, вокруг окружёнными мелкими морщинами пятнистой бледноватой кожи, и симметричным орлиным носом. Он манерно оглядывает меня с ног до головы (возможно, профессиональная привычка), протирает свой серебристый монокль о небольшой платок и наконец прислоняет его к глазу, как знак готовности к диалогу. – Вы, кажется, на встречу с его светлостью герцогом? - его голос, хрипловатый, но громкий, раздаётся басом и эхом удаляется от меня, - Сейчас он крайне занят, но, как мне передали, срочная встреча необходима, верно? – Да, всё верно, - отвечаю я, и его взгляд застывает на моём лице, словно проверяя мой тон на достоверность. Рука мужчины постукивает по крышке карманных часов, словно стуча в такт моему сердцебиению, будто он - кардиомашинка, а мой пульс - ответ на правдивость моих слов, будто он знает, что сейчас я солгу не единожды, - Видите ли... Хоть мой брат до сих пор болен, он всё ещё заботится о его светлости и попросил отдать эту пуговицу, что вы держите, ему, как знак их любви.. Я знаю, что это неправильно, но счастье моего Карла для меня важнее собственного. Прошу, устройте нам с герцогом встречу! Мой брат так болен, так глуп...Молю вас! Бесстыдно вру ему прямо в лицо. Мой голос в конце звучит обрывисто, умоляюще, словно я раскаиваюсь в церкви перед священником, касаясь в грехах. Но грешу я отчётливо, звонко, кидая свою нужду в сочувствии всем находящимся рядом в лицо. Я нахожу слухи выгодными и просто пользуюсь тем, что общедоступно. Театрально взмахиваю руками, размазывая по своему лицу сильные эмоции. Нет, мне не жаль порочить имя человека, находясь прямо в его доме, мне не жаль кинутых слов. Мне нужно внимание, как актёру - публика. И сейчас это - моя сцена, мой спектакль. Сценарий полностью в моих руках. До моих ушей доносится шёпот горничных, разговоры рыцарей за моей спиной. Всё прекратило своё движение, достигнув этой и так безжизненной залы. Всё поднято на уши и ловит каждое моё слово. Я всё ещё слышу вздохи удивления, краем глаза вижу эмоции на лицах и посмеиваюсь (про себя конечно, ещё чего). Лицо мужчины расплывается в гримасе шока: морщины наползают на лоб, а глаза лишаются своего прищура, будто его и не было. Он перекидывает свой взгляд с меня и на пуговицу в его руке, пока не останавливается на мне. Монокль падает на холодный мрамор, укатываясь под мои ноги. – Вот, вы обронили. Протягиваю ему стекло, и он ещё сильнее оттягивает серые брови ко лбу. – Д-да, благодарю, - мужчина отвечает отрывисто, до сих пор шокированный сказанным мною ранее; снова протирает закрытыми перчатками руками монокль, - Но давайте отойдем, это не самое подходящее место для таких разговоров. Не знаю ослышалась ли я, но в его последних словах звучала угроза и тайный упрёк. Глаза его вновь закрываются морщинами. – Да, конечно. И я следую за мужчиной по витиеватым, тёмным коридорам со множеством дверей. Стены увешаны картинами в золотой раме, скульптуры стоят рядом, и их очертания лиц теряются в приглушённом свете. Над потолком - хрустальные люстры с мелкими свечами. Чувствую, как в спину мне дует ветер и снова покрываюсь мурашками. – Что ж, мы на месте, - голос звучит впереди, чуть сходя на шёпот. Мужчина разворачивается ко мне лицом у больших деревянных дверей и складывает руки за спину, - будьте осторожны в словах. Он протягивает мне руку, разжимая пальцы. На ладони его та самая серебряная "монетка", и я почти сразу же выхватываю её. Что-то бормочу в ответ, киваю, сжимаю в руке металлическую пуговицу. Не знаю, боюсь ли я, страшно ли мне. Просто знаю, что за дверьми меня ожидает либо смерть, либо желанная свобода. Рискую всем, и моя жизнь - моя главная ставка в этой игре. Дверь отворяется. В нос мне бьёт запах каких-то цветов, сожжённых трав, холода. Тёмная комната наполнена струящимся голубоватым дымом, и, кажется, он, словно туман, застилает комнату тягучим сумраком. В дальнем углу стоит длинноватый стол, обложенный бумагами, книгами. Зашторенное окно нехотя пропускает солнце, и силуэт, сидящий в высоком кресле за столом, приобретает тело. Айхенвальд подзывает к себе мужчину, второй ему что-то говорит,и они оба рассматривают то мой сжатый кулак, то моё безэмоциональное лицо. Герцог вдруг издаёт короткий смешок и будто смотрит из темноты прямо в мои зрачки. Мужчина с моноклем чуть кивает мне и отходит в сторону, подзывая во внутрь чьей-то прокуренной обители. Во мне всё больше теплится желание швырнуть пуговицу на пол и убежать, просто бежать столько, сколько смогу, пока ноги не сведёт судорога. Но я захожу в комнату, отодвигая прозрачные подвешенные бусины на входе. Они стукаются, издают звонкий звук, безманерно нарушая тишину. – Проходите, - глубоким голосом говорит силуэт, - можете расположиться на кресле или где вам будет удобно. Дмитрий, ты можешь быть свободен. – Понял вас, - лаконично произносит тот мужчина, и мгновенно за мной захлопывается дверь. Я в капкане. Я всё-таки запнулась и свалилась в него лицом. Руки мои хватает очередной тремор. Я заламываю пальцы, складываю их в замок и сажусь на кресло перед столом. Я ощущаю на себе тяжёлый взгляд Айхенвальда, и рефлекторно опускаю голову вниз, потому что страх только сейчас захватывает моё тело. Я понимаю, что поддаюсь эмоциям, и сжимаю подол платья. – То, что вы сказали ранее.. - начинает герцог и постукивает мундштуком о стол, - Как я могу расценивать ваши слова? Вы же и сами понимаете, что это ложь. Вы так хотите умереть? ..Не понимаю. Его взгляд застывает на моей голове, проходится плавно по плечам, телу, словно глаза зверя ищут слабость жертвы, чтобы было проще ухватиться, чтобы клыки вошли по самые сухожилия. Я собираю себя снова в кулак, поднимаю голову, распрямляю спину и смотрю в его прокуренные, накрытые веером тёмных ресниц, глаза. Он терпеливо ждёт моего ответа, подперев изящный подбородок рукой, и я невольно засматриваюсь на заострённые гордые черты лица, на его прищур, на чуть виднеющуюся складку тёмных высоких бровей на переносице. А отпрыск Айхенвальдов весьма хорош собой. – Я.., - сглатываю, сильнее сжимаю свой серебряный шанс, свой блестящий билет в один конец и кладу на стол его же потерянную пуговицу, - Я думаю, что то, что сейчас будет сказанно мной, не будет связанно с тем, что мне просто пришлось сказать внизу, и вы вольны принимать это как выгодный для нас обоих договор или же шантаж, выгодный лишь для меня. Дальнейшее предназначение пуговицы будет зависеть от нашего диалога сейчас. Складка бровей растворяется на моих глазах, уплывая под нависающие чёрные пряди растрёпанных волос. Его ресницы распахивают удивлённые глаза, а рука, стабильно держащая сигару, тянется к симметричным губам. И он весь приобретает вид потерянный, изумлённый и предвкушающий, ища что-то на моём лице. И всё это вливается в лисью ухмылку на левую сторону. С его губ слетает низкий утробный смешок. Он тянется за пуговицей и смело перекатывает её по длинным пальцам, отслеживая взглядом отблески металла. – Так вот, у кого она была.. Смелый план, я бы даже сказал безумный, но мне нравится такая тактика, - произносит он, наполняя полусарказмом тон, и стискивает пуговицу в кулак, - Значит, вы та девушка? Я вас выслушаю, но... Его тело, оказавшееся выше и шире меня на приличные сантиметры, медленно наплывает грозовой тучей из своего кресла на меня и смотрит как на маленькую зверушку в клетке. Сейчас проглотит. – ..Может, мне будет проще прямо сейчас покончить со всем? Одно моё слово и вы можете оказаться на том свете. И то, если вам повезёт, - говорит так, чтобы вся угроза обострялась против меня, чтобы она колола лишь мои уши, задевая иглами перепонки, - Что думаете сейчас? Решит ли наш диалог судьбу пуговицы? Я застываю и, кажется, чувствую ту огромную мощь давления, будто меня опускают на дно океана, будто меня захлёстывает волнами, прижимая к илистой темноте пучин. Я пытаюсь заговорить, но мои губы не слушаются. Сжимаю руки на коленях и чувствую напряжение моих мышц, моих костей; ощущаю, как тело моё содрогается от его дыхания. Страх нарастает. Моя слабость, мои чувства проигрывают стратегии, расстилаясь на голой земле трупом. Я не учла настолько поразительно очевидную вещь, что мне начинает казаться, что моими последними словами будет истерический смех и безумный крик. – Может, мне стоит облегчить ваши попытки объясниться? - его рука медленно, словно змея, проползает к моему затылку и сдёргивает рывком парик. Клочья рыжих волос сыпятся на мои ноги, и мои губы совсем немеют, - Для начала, нам стоит быть честнее друг с другом, не так ли, леди Де Крой? Конец. Он настигает меня волной, какую обещал бушующий ветер, какой пламя поглощает тело в печи крематории и какой накрывает неугодные Богу города. Краем глаза вижу его ухмылку налево, вижу свои растрёпанные свисающие волосы и рыжие клочки чужих. Айхенвальд смотрит на меня так, словно действительно захлопнул капкан, уличил меня в самом постыдном грехе из всех существующих. – Не потеряли ли вас на востоке? Может, желаете вернуться обратно? – Нет!!! - выпаливаю и вздёргиваю голову вверх, смотря прямо в его тёмные глубинные глаза, - Туда.. ни за что не вернусь. И вы... Вы поможете мне в этом. Я могу гарантировать свою полезность. Я вскакиваю и шагаю почти в плотную к нему, ставя руки по бокам от него на стол. Синие глаза, смотрят на меня нечитаемо, но лицо его наливается какой-то упивающейся сладостью, брови совсем сползают на переносицу. Ох, да ему весело. – И зачем мне это делать? Я так сильно похож на благотворителя? Ваша "полезность" - пустые слова, - чуть отклоняется от моего лица назад, прыгает взглядом по предметам, но я знаю, что его это забавляет. Он тянется к сигаре и делает затяжку, – Гораздо проще держать при себе послушных собачек, а вот неугодным пряник и кнут уже не подходят, их нужно.. убивать, знаете ли. Не думаю, что вы второй тип. По крайней мере, мне бы не хотелось, чтобы это было таковым. Ухмыляется, выпуская едкий дым мне в лицо. – Для начала, выслушайте то, что я скажу, а уже после говорите что-то про собак. Отвратительная бестактность, - холодно отвечаю и отстраняюсь, отступая к книжным полкам, поправляя спутанные пряди волос, - Что ж, тогда у вас очень плохая стража, раз они пропускают таких неугодных и бродячих, как я. – Знаете, а вы забавная, Де Крой, - снова смеётся, обнажая свои белые звериные зубы, - конечно, я выслушаю ваш жалобный лай, а пока.. Айхенвальд снова надвигается на меня и, каким-то размашистым, лёгким движением, размазывает мою помаду по моей щеке, мешая румяна с приличным слоем пудры. – ... Смойте с себя этот цирковой грим, вам совсем не идёт. И я, растрёпанная и размазанная словами, стою, смотря в широкую спину уходящему Айхенвальду. Он совсем не такой, каким был в детстве. Черты изящного юноши в нём подохли бабочками и теперь они тихонько подрагивают своими сухими крыльями под сердцем герцога - наркомана. Может, моя память и плоха, но я ясно помню приезд Айхенвальдов на Зимние Празднества в Рождество в восточное поместье. Помню, как он, изящный, вылепленный из керамики и фарфора, стоял на балконе в окружении десятка людей. Тогда его глаза блестели, в них ещё жил океан, нетронутый человеком, а сейчас в них нет ничего, кроме дыма и токсинов. Он хлопает дверью. Я неосознанно тянусь рукой к щеке, которую он только что коснулся, и во мне беснуются, перекатываются чувства непонимания и тоскливого разочарования. Я понимаю, что он ничем не примечателен, ничем не интересен. Моё впечатление старой давности сдавливается плитами нового. Но в итоге я жива. По крайней мере, сейчас. Раскрыта, причем так легко, но всё же жива и цела настолько, насколько была. – Вы предпочтёте холодную или тёплую воду для умывания? - звучит тонкий голосок из-за щели двери, и девушка с веснушчатым длинным лицом высовывает голову после стука, - Мне приказано не распространяется, что вы здесь, так что вы можете впустить меня. Разрешите? – ..Да, заходи, - отвечаю я после обдумывания и плюхаюсь в ближайшее кресло, - Холодную, если можно.