её портрет

Торчу в этой северной дыре уже третьи сутки. В тот день, после нескольких часов ожидания в его пыльном прокурённом кабинете, ко мне прислали дворецкого с извещением о том, что сегодня беспечная наглая морда Айхенвальд не сможет выделить время на обсуждение договора со мной «в связи со срочными обстоятельствами на границе». Меня, разгневанную и потёртую, сопроводили в какую-то маленькую комнату с огромным балконом и такой же гигантской кроватью, сказав, что обязательно сообщат, когда он приедет. Мысль о том, что мне придётся просиживать свой зад в этом замке целых три дня, не могла даже прийти ко мне тогда, когда я переступала порог. Я думала, что он либо убьёт меня на месте, либо вернёт в Де Крой, либо вытолкнет в первую минуту разговора или же (я поставила на это самую малую долю какого-либо удачного исхода) действительно примет моё предложение и отправит за границу. Но я правда не предположила того, что происходит сейчас: я, первый раз находящаяся в полной прозрачности, без грима, накладных волос, накладок на тело, несколько дней буду отлёживаться в доме Айхенвальдов на мягкой перине с бокалом вина, написывая все эти события в свой дневник. Я смотрю в отражение и не узнаю того лица, которое сопровождало меня всё время, что я в бегах. Мои удручённые синяки под глазами, сероватая кожа, сухие светлые волосы угрюмо обвиняют меня во всём. Даже родинка на подбородке, которую я так отчаянно пыталась скрыть, кажется, ненавидит меня. Их вид настолько плох, что мне жутко принимать факт того, что это я, что это именно моё отражение. Грим и парик настолько слились с моим недавним видом в зеркале, что я, кажется, стала забывать про то, что под ними. Даже ночью, в целях безопасности, на мне оставалась большая часть того, что было на мне днём. Роскошь вновь посмотреть на себя карими глазами и потрогать свои прямые, уже остриженные до плеч волосы почти была сравнима с прямым риском быть обнаруженной. Делала я это в полной изоляции и если на то появлялась необходимость. Сейчас нервозность не покидает меня, но какое-то чувство свежести, отсутствие скованности дают о себе знать хорошим сном и стабильностью. Я не тревожна, мне не давит на горло воздух, я не чувствую головной боли или покалывания в сердце. Кажется, что горный воздух плодотворно влияет на моё состояние. Замок Айхенвальдов не бьёт меня враждебностью, не колотит гневом или презрением. Здесь всё ощущается спокойнее, реальнее. Но я не думаю, что я могу позволить сейчас себе такие пустые траты. Неизвестно, когда я стану врагом для них всех, когда герцог по щелчку пальца прикажет связать меня и отправить, как заложника, во свояси. Не знаю, чем я думала, когда шла на это. Но я вновь трачу время не так, как должна была, не так, как прописала. Может, отдых сейчас мне лишь на пользу, но от самой ситуации пользы ноль. Круглый, отчётливый ноль, вырванный из золотого сечения. Такой же круглый и замкнутый как моя жизнь, вертящаяся на колесе смерти без остановки. Не то, чтобы я жаловалась на условия, питание, отношение, но всё это меня немного настораживает. Здесь я, кажется, немного улучшила свой рацион, чуть больше возненавидела вино и даже прочла какую-то книгу. Со мной дружелюбно болтают горничные, часто, насколько это возможно для расписания дворецкого, разговаривает Дмитрий. Правда он обещал, что герцог «соизволит вернуться» через сутки, а идут уже третьи, и его приход всё также неизвестен и невидим, как горные вершины сквозь облака. Вот, они немного рассеиваются, сейчас покажется вершина, но плотные комки пара вновь топят снежные горы в себе. Я уже и не знаю, стоит ли мне тут так обнадёженно сидеть тут, в четырёх стенах, но если я сбегу, то это явно повлечёт за собой ряд тех проблем, которые в одиночку я не решу и сразу наткнусь на чей-нибудь пистолет или ножь грудью. Я, в каком-то странном, заросшем тупике, бегу за чёртовым белым кроликом и действительно попадаю в яму, падаю на дно, не ведая на какое именно и когда приземлюсь. Мысли в порядке, но блуждают друг около друга, не давая сбежать. У меня за окном лес. Так же, как и в тот день, когда я покидала земли де Крой. Но теперь еловые верхушки усыпаны снегом, скрытые от глаз тяжёлыми белыми глыбами. Они стоят неподвижно в дали, покрывая своими плотными шапками безликие поля. Снова идёт снег. Сейчас я отчётливо вижу, как снежинки падают на балконные перила, покрывают его площадку белым ковром, всё более плотным и плотным с каждой минутой. Север удивителен, холоден, свеж, и его дыхание расползается по моему затылку витиеватым рисунком, какой по утрам тает на запотевших изнутри окнах. Ветер колотит по дверям балкона, и звук вибрацией трясёт деревянные двери. Мне кажется, будто вот-вот, и они с треском откроются, впуская весь мороз здешней зимы. Вставать не хочется совсем, но я откидываю одеяло, сползаю с высокой кровати и, накинув накидку, отворяю балконные двери. Они открываются, на удивление, без особых трудностей, словно совсем новые. Дерево пахнет новой краской, и этот запах пролетает около моего носа, сдуваемый холодным снегопадом. Ногам холодно, волосы разлетаются в стороны. Передо мной — бескрайний лес, заснеженные горы и обрыв, об острые чёрные камни которого бьются бирюзовые тёмные воды незамерзающего моря. Где-то вдали мелькают паруса суден, уносящихся ветром. Картина такая далёкая, словно я совсем близко к ней, словно это вовсе не я наблюдаю это. Балкон высоко, кажется, метров 35 над землёй? Ну, высота не пугает меня; больше всего я боюсь того, что находится в далеке. Страх мой настолько сильный, что я забываю дышать.

Красиво. Чисто. Безупречно. Мертво.

Единственное, что действительно радовало меня, хоть я этого тогда и не осознавала, в поместье Де Крой, было моим балконом. Это был мой единственный свободный выход на воздух, где рядом со мной не стоял рыцарь или приставленный охранник (из комнаты обычно наблюдали телохранитель и служанка, но на балокон, буквально в моё личное, я их не пускала). Вечером, с него было прекрасно видно городские башни, огни рыночных лавок, тусклых жилых домов. Имение Де Крой казалось мне настолько обширным, что ничего другого попросту не могло существовать дальше каменных стен за городом. Я думала, что дальше этого круга леса, городских полей нет ничего. Думала, что заперта только от людей, но мир тоже был мне не доступен. Ничего не было для меня свободой, и мне оставалось только протягивать руки до мигающего огонька сторожевой башни вдалеке. Помню, как страшно было, когда он потухал; помню, как сковывало меня тогда, когда я сбегала. Я сказала самой себе в ту ночь, что моим секундомером станет этот мигающий свет, и как только отведённое ему в этот день время иссякнет, тогда и всё в этом поместье подойдёт для меня к концу. Тогда у меня словно закончилось время, словно глава завершила отведённые ей страницы и теперь покоится только в чертогах памяти. Но вот, я здесь, начинаю новую главу, продолжаю писать страницы и смело могу сказать, что живу. Относительно того, что было до, то это — жизнь во всех её проявлениях и смыслах. Кажется, руки замёрзли. Снег ещё падает, я всё ещё стою на холодном снегу. Мороз колит мои босые ноги. Не чувствую температуры уже совсем. Наверное, стоит вернуться. Я захожу внутрь, стягивая меховую шубу. Резко сталкиваюсь глазами с фигурой Айхенвальда в кресле. Оглядываю его расслабленный профиль с прикрытыми глазами. В комнате витает неприятный запах курева, синева дыма стекает с потолка и стен. И сколько он тут сидит? Сколько времени прошло с того момента, как я зашла на балкон?.. Не помню. Очередной провал в памяти? Что ж, вернулся, значит. И так беспардонно пролез в мою комнату, даже не спросив разрешения. Конечно, это его комната, но сейчас она в моём полном распоряжении и так вламываться в моё личное пространство — верх наглости. Такое не останется мной незамеченным. — Герцог, что вы… Раздражение закипело на моём языке, но утихло на полуфразе. Глаза его сомкнуты, чуть слышится спокойное размеренное дыхание, чёрные волосы небрежно раскиданы по лицу; на столике дымит трубка, Кажется, спит. Да ещё и так сладко. Замечательно. Я напяливаю какую-то накидку и выхожу из комнаты, беззвучно открывая дверь, оглядывая пустой коридор. Чуть дальше от двери я нахожу Дмитрия. Он поворачивается на скрип паркета, замечает моё приближение, и его лицо покрывают виноватые морщины. — Ксандре, извините, но.. — мужчина виновато опустил глаза в пол, замялся, кажется, ища себе оправдание, — Но я правда пытался остановить его от вхождения в вашу комнату. Ещё раз примите мои извинения. Я окинула дворецкого понимающим взглядом и смогла лишь кивнуть, выдавив пустую фразу: — Что ж, я всё понимаю. Дворецкий ещё раз поклонился и развернулся, отшагивая в даль коридора, давая понять, что всё, что нужно было сказать, он озвучил. Но в моей голове внезапно возник вопрос: — Дмитрий, подождите! Как давно герцог вернулся? И почему меня не известили раньше? — Ох, — опешил мужчина, повернувшись на звук моих слов, — Его Светлость вернулся несколько часов назад и сразу же просил вызвать вас, но в комнате горничная вас не обнаружила. Герцог был чем-то крайне взинчен и поэтому ушёл к вам сам. Я последовал за ним, — вдруг его лицо исказилось, глаза расширились, и он сам подался вперёд, — Неужели.. он что-то сделал вам? — Что? Нет-нет, не стоит волноваться, — успокаиваю я дворецкого, — Я вышла с балкона и обнаружила его спящим в кресле в моей комнате. Только и всего. Просто... немного удивилась. — Но он находится там около двух часов… Вы хотите сказать, что не заметили его присутствия за это время? — Нет... Я вышла, но Его Светлость уже мирно посапывал в кресле, пуская слюни. Будить его совсем не хочется, знаете ли, но всё-таки я бы хотела чуть больше личного пространства. — Ох, — снова удивлённый возглас, — Думаю, он скоро проснётся. Он не в ладах со сном уже долгое время. — Спасибо за сведения, Дмитрий, — я кивнула в знак благодарности, кутаясь в накидку и спасаясь от гуляющего в замке ветра, — И извините, что вам пришлось столько ждать. — Не стоит, леди, вы же наша гостья, — ответил мужчина и улыбнулся, вновь сложив руки за спину, — Если что-то случится, то вы можете смело обратиться ко мне. — Благодарю ещё раз. На лице Дмитрия вновь появилась это тёплая старческая улыбка, которая у него, почему-то, всегда получается слишком тёплой, чем требуется от ситуации. Он сам пользуется приятным дорогим одеколоном, но от его присутствия неизменно пахнет старческим благоразумием, которое приводят в пример, как великую мудрость. Он вновь поклоняется, я же чуть опускаю голову, кивая. Его шаги удаляются в тени замка, а передо мной возрастает дверь моей временной обители. Она кажется мне огромной, толстой, тяжёлой. Не знаю, осилю ли я её открытие. Как бы там ни было, но того дня, когда Айхенвальд вернётся, я хоть и ждала (мой план — высший приоритет), но ожидание было способностью перешагнуть через страх, который я вновь испытаю, встретившись с ним лицом к лицу. Даже сейчас я строю лишь пустые отговорки, ссылаясь на необходимость следования плану, но на самом деле сбежать в тот же день, когда он и уехал, было бы безопаснее для меня. Я не могу и не могла знать, кого же он привезёт. Сейчас вполне в гостевой комнате может отсиживаться кто-либо из Де Крой, ожидая переговоров. Чёрт, стоило спросить у Дмитрия. Очередной просчёт. Кажется, ситуация требует от меня действий. И я толкаю как никогда тяжёлые двери. В нос мне ударяет всё тот же настоявшийся запах трав. Его голубая дымка ползёт по комнате, давая полностью поглотить себя диффузии. Не знаю, что за наркотик он принимает, но его запах слишком плавно пробирается по моим рецепторам, заставляя ощутить вялость. Герцог всё также спит. Волосы его растрепались лишь сильней, лицо приобрело какую-то эмоцию напряжённости. Ему снится кошмар? Ну надо же, ещё один. Кажется, руки его, облепленные белыми перчатками, берёт резкая дрожь. Может, перебрал с дозой? Или ему действительно плохо? Ну, чёрт его знает. Я слишком напугана дальнейшим, чтобы будить его и даже приближаться. Разговор подождёт. Айхенвальд ворочается, хмурится. Его тёмные брови дрожат, прикрываемые вьющимися волосами. Прядки чёрных волос освобождаются от натисков былой укладки, сползая дальше по его лицу. Хоть его глаза и закрыты, но я тонко ощущаю его беспокойство, какое-то крайнее волнение и страх. Ему точно что-то снится. Я продолжаю наблюдать над красками эмоций и выражений, что меняются на его бледном лице. Лоб его покрывается испариной, и мелкие капли блестят на выбивающихся из-под толстых штор лучах зимнего солнца. Он же беззащитен. Мой разум в миг очищается, и вся картина происходящего выползает осознанием: я же вполне способна его убить. Да, прямо сейчас это совершенно не составит труда даже для меня… Ха! Я провожу рукой по лицу, убирая выбившиеся пряди. Не знаю, безумие ли это. Как только я представляю картину распластавшегося здесь эрцгерцога фон Айхенвальда, трагично истекающего кровью с кинжалом в груди, решительность во мне стремительно набирает обороты. Всё-таки, это до безумия выгодно..! Только подумать, как будет взволнованно общество внезапным убийством совсем молодого герцога, как всколыхнётся вся аристократия, насколько шумно будет на вечерах и балах, так во мне растекается адреналин. Я ощущаю, как кровь ускоряет движение эритроцитов. Жидкость кипит. Из-за убийства герцога, Де Крой не только наплюнут на мои поиски, но и в целом им будет наплевать на меня. Путь за границу будет расчищен одной только жертвой этого мужчины. Только лишь подумать..! Моя рука открывает ящик комода позади меня. Рукой я нащупываю дно, ища что-нибудь острое. Пальцы чувствуют холод металла. В моей руке ножницы, поблёскивающие серебряным блеском. Да неужели я…! Могу ли? Айхенвальд всё также спит. Ресницы его дрожат, сон его явно хрупок. Одно неверное движение и я труп. Он убьёт меня. Тут же. Рука моя дрожит. Страх сковывает вновь. Но я же могу..! Способна! Здесь и и сейчас его сердце стучит последние минуты. Я здесь последние минуты. Рывок! Всё, что мне нужно — это секундная решимость. Но часы отходят своё. Секунды проходят, а передо мной ещё живой Айхенвальд и мои дрожащие руки. Я делаю шаг. Ещё один. Рука моя крепко сжимает серебро. Взмах и конец. Секунда. ...Но на меня смотрит пара глаз, и в них — холод, темнота, болезнь. Айхенвальд первым вырезает меня взглядом. Я чувствую, как замираю. Мороз его ужасного взора превращает меня в лёд. Глаза его скользят от моего лица, к руке, в которой я зажала ножницы, циклично повторяя это действие. Но больше он задерживается на мне, глубже ища оправдание. Он ждёт ответ. — Что в твоей руке? - говорит он тихо, но тяжело, давяще. Слова замирают на моих губах пустым звуком. — Почему молчишь? — он угрожает. Айхенвальд прекрасно знает, где могли оказаться эти ножницы. — Стоит ли мне расценивать твоё молчание как то, о чём я думаю? — …Нет, — всё, что позволяет сказать мне рот. — И что же тогда ты собиралась сделать? Он привстаёт с кресла, и я вспоминаю какая у нас разница в росте и телосложении. Он давит теперь и физически. — Ничего, — пытаюсь смотреть ему в глаза, но мне слишком тяжело, даже взглянуть на свои руки. — Правда? — голос его звучит всё ближе к мне, вскоре застывая у моего уха, — Совсем ничего? — Да, — отвечаю я, унимая дрожь в голосе, — Не стойте так близко ко мне. — А то что? Зарежешь? — он скользит рукой по моему плечу, медленно передвигаясь к сжатой кисти. Моя кожа моментально покрывается мурашками, клетки внутри неё колятся, разрывают свои оболочки. Руки я не ощущаю. — … Я способна и на это. Он мгновенно вырывает у меня ножницы, отшвыривая их ко входу в комнату, и замирает с хищной улыбкой прямо у моего лица. — Что ж, подстричь волосы мне так и не удалось, — выдаю я, выжимая из себя подобие улыбки и смотря в его тихие бездны-глаза. — Вы могли попросить и меня об этом, — отвечает Айхенвальд мне, и с его лица сползает та улыбка, — Признайтесь уже, что хотели меня убить. Его рука касается моей выбившейся из причёски пряди волос, но он тут же одёргивает её и отворачивается, будто прикоснулся к раскалённому железу. Его фигура отстраняется от меня. Я наконец выдыхаю и молча опуская глаза в пол, держа дрожащую руку в другой. Что-то странное и неприятное проскользнуло в этом. Я ощутила отвращение не только в этом движении, но и в его тоне, взгляде, словах. Первый раз за долгое время я вновь чувствую эту мерзость на себе. Его касания пугают меня. — Ксандре. Моё имя ползёт эхом по комнате, смешиваясь с дымом. — Могу ли я обращаться к вам по имени? — его просьба звучит абсурдно. Мы не близки, знакомство произошло слишком внезапно и глупо. Если подумать, то именно его семья пыталась убить меня все эти года, что провела в поместье Де Крой. И позволить ему так фамильярничать со мной? Ну уж нет. Как бы я не была благодарна за тот случай в пекарне, как бы не благодарила его за сохранение моей жизни пару дней назад и сейчас, но своё имя слышать от него не желаю. — Нет. — И почему же? Взамен вы можете звать по имени и меня. — Мне это не нужно, — отрезаю я и смотрю в пол, избегая его, — Неужто вы забыли все попытки вашей семьи убить меня? Забыли, кто именно пытался пару минут назад убить вас? — Ох. И правда. Мои извинения, — он садится на прикроватный стул и складывает руки в замок. Я чётко ощущаю его пристальный взгляд, и моё омерзение разрастается от руки по всему животу, груди и шее мелкой дрожью, — Но вы сейчас сами признались в покушении на мою жизнь. Не думаете, что за это сулит весьма строгое наказание? По закону королевства, за такое полагается казнь. — И вы сейчас пытаетесь надавить этим? Так мы не придём ни к диалогу, ради которого вы и я здесь, ни к компромиссу. — Разве? — с усмешкой отвечает эрцгерцог, — Вы, кажется, подзабыли, что сейчас вы находитесь именно в моих владениях, и осуществить намерение моего отца мне совершенно несложно. Я хмурюсь. Этот подонок снова угрожает мне. Стоило просто вонзить пару минут назад эти чёртовы ножницы ему по самый хребет. — Так убейте, — снова провоцирую его, смотря уже в его глаза в совершенно другом углу комнаты, сверкающие теми же задорными искрами, что и тогда, когда я только увидела его, — Но вы этого не сделаете. Будь я бесполезна, вы бы уже давно поместили мою голову на кол забора, а тело бы скормили волкам, не так ли, Ваша Светлость? Впрочем, и называйте меня как вам угодно. Не желаю больше продолжать этот диалог. Я демонстративно запахиваю накидку, делая вид, что сейчас покину комнату. Он внимательно отслеживает мои движения, и губы его растягиваютс в улыбке: — А вы не меняетесь, Ксандре, — смеётся он, — Постойте. Если вы так хотите поскорее обсудить то, что вы хотели сказать тогда, то и ножницы вам были ни к чему. Слух цепляет его первая фраза. Не меняюсь..? И с каким же временным промежутком он сравнил моё поведение? Это очередная его замашка или он спутал меня с кем-то? Ну, впрочем, неважно. Забот мне и так хватает, и, судя по всему, скоро их прибавится. — Не пререкайтесь, прошу вас, — отвечаю я и снова не замечаю, как брови мои хмурятся, — Тогда выслушайте меня полностью. — Ну, можете начинать, — ответил Айхенвальд. Тон его стал резко серьёзным, без тени той игривости, что проскальзывала змеёй меж его слов. Удивительный человек. Смены его настроения точно стоит бояться. Не помню, сколько я рассказывала обо всём, как долго он выяснял мой план, но как только в дверь постучали, часы пробили одиннадцать. Поведение герцога часто заставляет меня усомниться в правильности своего решения. Он скрывает точно больше, чем я. Часть сведений, которые я выложила ему сегодня о положении Де Крой, пришлась ему по вкусу. Айхенвальд вновь приобрёл ту неприступность, с которой я столкнулась несколько дней назад в его кабинете, что меня несомненно удовлетворило. — Подготовка к нелегальной эмиграции и подготовка документов для создания новой личности могут занять не меньше двух месяцев, как минимум, — выслушав, ответил герцог, что-то черкая на бумаге перед собой, — Если те сведения, которые вы предоставили, окажутся полезными и достоверными, то я обещаю полную вашу защиту и обеспечение всеми необходимыми вам вещами в течение того времени, что вы будете находиться здесь. Также рассчитывайте на мою поддержку в будущем. — А нельзя сделать всё быстрее? Я очень ограничена во времени и не могу знать, когда Де Крой узнают моё местонахождение, — заявила я, складывая руки на груди. — Учитывая, что я обладаю достаточно обширными связями даже для такого, то два месяца — просто пустяк, по сравнению с тем, сколько ждут остальные, — он прислонил трубку к губам, делая затяжку, и, выпустив дым, пристально посмотрел на меня из-под чёрных волос, ухмыляясь, — Так что придётся вам потерпеть моё лицо ещё, Ксандре. — Ха! — возмутилась я, одновременно смотря на протянутый мне лист с мелкими буквами, — А это что? — Договор. Не вы ли так хотели обезопасить себя? — …И правда. Благодарю. Спустя время, он наконец вышел из комнаты. Я уже и не помню сколько времени было, когда моя голова наконец коснулась подушки и я уснула. Помню только шумное тиканье часов и вой метели над лесом за окном. Лунный свет сквозь щель штор освещал бо́льшую часть комнаты. У двери своим серебряным лезвием блестели ножницы.

***

Разумеется, Рихтер знал обо всём, что происходило на территории особняка Де Крой. Его люди составляли около трети всех, кто работал на графское семейство, и конечно же, он первым узнавал обо всём, что там происходило, в отличие от общества, где слухи о чём-то, произошедшем там, распространялись лишь спустя несколько дней, становясь небылицами и презабавнейшими сказками для Айхенвальда. Соответственно, он знал и всё, что касалось Ксандре Де Крой. Ему было несложно вновь подкупить дешёвых наёмников, чтобы покушение его отца на её жизнь провалилось. Он не мог позволить, чтобы её упрятали дальше, чтобы всё это затянулось ещё на несколько мучительных лет, как всё то время, что её скрывали от его глаз. Рихтер и так слишком много ждал. Её первые попытки самоубийства он не смог предотвратить. Его нахождение на войне изолировало его от любых новостей, несмотря на то, что доклады присылались ему ежедневно. Он понял, что мир всегда будет опасен для неё, и её тонкое душевное состояние способно расколоться от любого удара. Рихтер поставил надзорных, усиливал дозы снотворного в её еде, когда её состояние особенно обострялось. Айхенвальду нравилось, как его присутствие рядом с ней растекается в обычных вещах, как её жизнь держится на его безграничной опеке. С какой-то стороны, он понимал, что болен, что излечить недуг его уже невозможно, но эта одержимость поглощала его с каждым днём всё сильней. Её душевный мир был для него огромнейшей загадкой, тайной, которую ему нетерпелось раскрыть. Рихтер обеспечил Ксандре и безопасный побег. Как только он узнал о том, что она подавала заявку в одну из гильдий наёмников на собственное сопровождение и сокрытие, он незамедлительно подкупил их. Знал и об её заметках, о самом плане, знал о том, куда и как она сбегает по вечерам из поместья. Глаза в её комнате были не только у слуг. В какой-то момент, она совершенно пропала с поля зрения. Все ответственные за это дело, все, кто хоть как-то помог ей или сотрудничал, тоже не были в курсе того, где она находится. Рихтера охватило беспокойство. Той дозы, что он принимал, стало недостаточно, несмотря на её размер. Даже с ней сон редко приходил к нему. Его мучила бессонница, галлюцинации, головные боли. Слухи вновь росли вокруг него с необычайной скоростью. Но, впрочем, они никогда его не беспокоили. Он вновь находит ключи, отворяет дверь. И на него смотрит она. Взор её холоден, пуст. В глазах ни одной живой эмоции. В них — мёртвые чернеющие воды и посмертный вой бьющихся волн. Она — айсберг, вечный и совершенный, плывущий всегда в одиночку и разбивающий рыбацкие лодки. Кожа бледна, губы темны и неподвижны, а волосы белы, словно солнце зимой. На портрете её — она, её точная копия, со всеми её изъянами. И он совершенно безволен пред ней, перед её священным ликом. Она — спасение его в бессонные ночи. И Рихтер, сокрушённый и слабый, падает на колени. Он слишком жаден, чтобы отдавать её кому-либо ещё. Даже Смерть не заберёт её. И она, её точная, написанная перламутровым акрилом копия, молча соглашается. Как только он получил письмо от хозяйки дома, по словам которой в её дом заселилась девушка тех же параметров, что и было указано в рассылке, герцог отправился на указанное место. В одиночку и без сопровождения, он добрался до окраины, где действительно нашёл её квартиру. Под кроватью стоял всё ещё не распакованный чемодан, второй в раскрытом виде показывал аккуратные стопки вещей. На тумбочке была разложена многочисленная косметика, мелкие заколки. В документах она числилась как Робель Декарт, окончившая академию при церкви Святого Серафима. Рихтер не мог даже и подумать, что девушка могла скрываться так долго. Он недооценил её. Айхенвальд понял, что теперь у него появилась возможность видеть её. Нет, даже чувствовать. Не слышать об её дне от ненужных и лишних людей, а увидеть её походку, гордую осанку, плавно вздымающуюся от дыхания грудь. Наконец, услышать её голос. И всё это так легко, так доступно сейчас, как не было ещё ни разу в его жизни. Нельзя оставлять её одну в этом городе. Теперь она совершенно беззащитна. Рихтер не мог подвергнуть её опасностям ещё раз. Она и так многого натерпелась из-за его невнимательности. Поэтому он перевёз свой кабинет в просторную студию прямо в дом на середине площади, совсем недалеко от неё. И вовсе не было удивительным то, что он столкнулся с ней в местной пекарне. Несмотря на плотный грим, который точно был ей не к лицу, как и рыжий громоздкий парик, он узнал её. Кажется, она довольна своей жизнью сейчас. Но Ксандре не знает, что может случиться с ней в этом жестоком мире, и поэтому он обязан уберечь её. Заняв место в другом конце пекарни, он наблюдал за ней из-под раскрытой газеты. Слухи плодились и тут, и она их, конечно же, слышала. Рихтер был очень напуган, увидев, в каком она состоянии до сих пор. Все те действия, что он делал, происходили для него словно в тумане. Он и не понял, как просидел со спящей Ксандре до вечера, укрывая её пальто. Он понимал, что она перед ним, живая, слабая и разбитая. Если прямо сейчас сесть в экипаж, то до поместье от силы час. Она наконец будет полностью в его руках. Но она плачет. Она напугана и больна. Что-то внутри него замирает, леденеет. Он больше не может думать об этом. Уходя, он кладёт пуговицу с пиджака ей в карман и думает, что если она не явится к нему в течение нескольких дней, он придёт за ней сам. Ведь это единственное, что она может сделать в её положении. И он, конечно же, добровольно поможет ей. Ожидание её появления на Севере происходило с беспамятным беспокойством. Как только её нога коснулась снежных улиц владений Айхенвальдов, Рихтер понял, что цель его, та безграничная мечта, близка, как никогда. Как никогда, время в ожидании дня встречи для него тянулось бесконечной вереницей бессмысленных вещей. Но она всё же пришла, заявилась весьма провокационным образом в его кабинет и протянула пуговицу. Она больше никуда не пропадёт, не сбежит и не исчезнет. Его план удался. Тогда, когда он оставил её в поместье, он незамедлительно поехал подчищать все её следы присутствия где бы то ни было. За пару дней, ему удалось не только спутать псин Де Крой, но и полностью подчистить все её передвижения. Оставшиеся вещи в её квартире он сразу же перевёз в поместье. Больше в городе её никто не знал. Конечно, он не собирался отправлять её за границу. Два месяца были отличным предлогом, чтобы суметь стабилизировать её состояние и не заставлять беспокоиться лишний раз. Рихтер думал, что за два месяца он сможет привязать её к себе, сможет заставить её нуждаться в его опеке. Он не хотел больше причинять ей боль, заставлять и дальше видеть эти тёмные переулки жестоких земных реалий. Но если потребуется её удержать, он сделает всё, чтобы сделать это. Он был смущён её тоном, её лицом, мимику которого он мог видеть очень красочно, всеми её движениями, наполненными грацией и какой-то ледяной твёрдостью. Она также погрязла во льдах, как и он, как и весь его род. Это место отлично ей подходит.