её портрет

Вновь этот запах приторных тропических фруктов и сандала витает розовым облаком по зале. Рихтер терпеть не мог это увлечение Нины с самого детства, но на его восклицания об этом, она лишь тихо посмеивалась, размешивая глиттерную жидкость в колбах. Её "мастерская", как она обычно называла свой парфюмерный цех, всегда была наполнена какими-то лопающимися звуками: что-то бегало пузырьками в колбах, тихо вскипало на дне металлической тары, разливалось по маленьким полупрозрачным флаконам. И всё это делала Нина, довольно улыбаясь. Детство Рихтера нередко всплывает в его памяти этими запахами. Он часто сидел в её маленькой обители, будучи как пятилетним мальчишкой, приехавшим на празднество в дом тёти, так и тринадцатилетним юношей, оставшимся без покровительства матери и ищущего его теперь в этих стенах. Хоть особняк Грашнецких, отошедший женщине по наследству от покойного мужа, был сравним по размерам со столичным поместьем Айхенвальдов, её "мастерская" была ну очень уж маленькой. Но именно её найти было проще всего: стоило лишь принюхаться к аромату какао, фруктов, ванили или цветочных настоек, как путь до места нахождения маркизы Грашнецкой становился очевидным. Рихтер по несколько часов следил за химическими махинациями Нины; она всегда что-то увлечённо рассказывала ему, поправляя чуть запотевшие очки, и никогда не злилась на его детские шалости или нетактичные слова: её смех становился лишь ярче, а разрез глаз всё уже. Рихтер мало знал мать, но помнил её грациозный, почти призрачный образ, строгость очертаний лица и плавность всей её фигуры. И с Ниной, её кровной сестрой, они были абсолютно разными. Сёстры, выросшие в патриархальной семье, известной обществу воспитанием "самых благовоспитанных жён и матерей", были словно огонь и вода. Но всё же ни одну из них нельзя было назвать тихой и скромной. Мать его, Ольга, имела очень властный тон, взгляд, никогда не была ласковой, и всё, что он мог взять от неё до её кончины, была эта ужасная холодность к людям, отчуждённость от остальных, которые так читаемы в мимике, колких словах и острых жестах. После тринадцати, как раз и тогда, когда его мать скончалась от болезни, его и его брата слишком часто стали отправлять к их тёте, жене ещё живого тогда маркиза Грашнецкого, Нине Грашнецкой. Два года он почти прожил у неё, но как только отцовское ужасное состояние здоровья дало о себе знать, его незамедлительно отправили обратно, начав усиленную подготовку к наследованию титула. – В кои-то веке мой племянничек заглянул! - звонко заявила женщина, смотря на вошедшего Айхенвальда, - Давненько ты не заглядывал, Рихтер. Несмотря на её возраст, её стан оставался всё также тонок, а лицо – молодо и золотисто-румяно. Всё так же бодро блестели её синие глаза, разглядывая с ног до головы Рихтера. Нина отложила книгу и привстала с кресел, с прищуром смотря на племянника. Это была слишком живая, слишком молодая и слишком эксцентричная для своих сорока пяти лет женщина с резкой мимикой и сильным упрямством и своеволием. Как бы часто она ни появлялась в обществе с дорогим племянником, всегда находились те, кто примешивал к и так скверным слухам о молодом эрцгерцоге сплетни об их "запретных" отношениях. Маркиза терпеть не могла подобного, и часто её злость выливалась вином на платья сплетниц и становилась заголовком для газет жёлтой прессы. – Да уж, и правда, давно, - отвечает Айхенвальд и в ответном движении поднимает уголки губ, проходя в залу, - Почти четыре месяца прошло... – И что же ты здесь так долго не появлялся? Вообще-то, я тут умирала со скуки, - Нина приняла сидячее положение и позвонила в лежащий на стеклянном белом столике колокольчик, попутно поправляя растрепавшиеся волны волос, - От чашечки чая не откажешься? – Не прочь бы выпить чего-нибудь покрепче. – Поняла, - звучно сказала она и вновь зазвонила в визжащий колокольчик, - Роззи! Ну где ты там? В комнату почти сразу же забежала девушка лет семнадцати с рыжими волосами и веснушчатым, милым, лицом. Она была одета очень цивильно, в нежно голубое платье с выраженным кружевом и синими бантами. К слову, в поместье маркизы практически вся прислуга состояла из девушек и женщин. И всё они - неприлично красивы. Нина сама ввела такой дресскод, сама выбирала пятерым своим личным служанкам одежду в соответствии со своим ярким и нетипичным вкусом. В целом, в обществе она была известна не только как вдова Грашнецкая, но и как особая любительница женских сердец. Нет, не на ужин, а на повсеместное употребление. Свои предпочтения в партнёрах маркиза не скрывала, не считала это позорным и вовсю наслаждалась богатой и роскошной жизнью вдовы. Они вдвоём перекинулись парой слов, и девушка вновь убежала. Вернувшись, она принесла две бутылки вина и тарелку фруктов. Мягкий поклон, лёгкая улыбка, и след её простыл. – Ох, ты не голоден? - осведомилась Нина, разливая вино по бокалам, - Не хочешь остаться на ужин? Сегодня я решила поесть восточной кухни. Как смотришь на это? – Думаю, что сегодня не смогу, - ответил Рихтер, принимая хрустальный бокал, - Есть... некоторые планы. – Ну и что за планы такие, что даже встреча с родной тётей на второй план уходит? – с ноткой колкости говорит женщина, вновь садясь на перину кресел, - Или ты уже придумал каким именно образом ты будешь извиняться? Что ж, в этот раз ты колечками-браслетиками не отделаешься! – Нина, как бы ты ни была мне дорога, но всё же сейчас, я - эрцгерцог Айхенвальдский, и ответственность за земли и поместье лежит на мне, - отвечает Рихтер и опускает взгляд в бордовую прозрачность алкоголя, – А сейчас... сейчас в нём полная разруха. И всё из-за меня. – И что же такого случилось? Рихтер помолчал, вдумываясь в то, что сейчас вертелось на его языке. Он смочил горло вином, и на его лице расплылась гримаса виноватой улыбки. – Сделал то, что не должен был делать. – Ну не томи, в конце концов. Что ты натворил? Ты не маленький, никто тебя ругать не собирается, знаешь ли! – Я не знаю, должен ли я тебе рассказывать об этом, - задумчиво произносит герцог и допивает остаток вина, складывая руки в замок на колене, - Но, кажется, я не жалею о том, что творю и что творил до этого. Да, я даже содействовал тому, чему не должен был. И заставил человека страдать. – Ты что, убил кого-то? - озадаченно вскинув бровь, спросила Нина после кратковременного молчания, - Это, конечно, вне законов Королевства, все дела, но раз такое дело... Кто стал твоей жертвой? Не бойся, говори, нас тут никто не подслушивает. Девочек я сослала. – Нет, не совсем убийство. – А что же тогда? – ...Я не убил, я убиваю. Я не могу контролировать всё, что чувствую, - словно выплеснул Рихтер, сомкнув глаза, - Чёрт, мне кажется, я слишком люблю её. – Ох... Рихтер, ты действительно приехал, чтобы поныться мне о проблемах в отношениях? Я думала, что ты уже взрослый мальчик, а оказалось... – Нет, я не нуждаюсь сейчас в утешении. Мне необходимо.. выговориться. Я не знаю, как мне справится с этим ужасом в одиночку, - говорил герцог на полутонах, и голос его всё уходил во внутреннюю его бездну, - Она же... она всё-так же больна. – Что? О ком ты? – О Ксандре. Она в герцогстве. Я.. Нашёл её. Тут взгляд маркизы просветлел, глаза расширились, распахивая чёрные ресницы. Она взглянула на него и почти сразу же отвела взгляд, словно тут же убедилась в своих догадках. Нина опустила лоб на ладонь и поморщилась, осмысливая всё, что сказал Рихтер. Слова назревали в её голове с тихим пониманием происходящего, но также и удалялись от неё, уступая место здравому смыслу. – ...Сколько бы я не думала, но ты такой же, как и Ольга, - совсем уже опустив глаза, проговорила женщина, - Сумасшедший. Всё сделаешь, лишь бы получить желаемое. Я её за это терпеть не могла. – Ха... Рихтер вновь расплылся в подобии улыбки. Вину он не ощущал, но она поедала его фантомный присутствием в радужке Ксандре. Он знал, что болен, что болезнь его прогрессирует. И лишь позволял вирусу охватывать своё тело, пропитывать заражёнными клетками каждый его уголок. – Это же ты её заманил? Точно, ты всё спланировал... – Даже если и так, я уже не сожалею. Всё уже начато, и я доведу это дело до конца, - слова Айхенвальда вновь набирают тон, насыщаясь звуком, - Ты же знаешь, как долго я этого ждал. И вот, она наконец у меня, в моём распоряжении. – Рихтер, - Нина проговаривает его имя сглушённо, словно горло её сдавливают, - Как только я увидела тебя.. Нет, твой взгляд в тот день, я сразу же поняла, что встаю вместе с тобой в эту пучину. Не знаю, о чём ты думаешь, что ты чувствуешь, во что веришь и чего ждёшь, но точно знаю, что это неправильно. Рано или поздно, это убьёт и тебя. Ты должен это знать. – И я знаю, знаю, что медленно убиваю её, топлю себя, - голос его Нина уже не узнавала. Что-то в нём менялось, кривилось; будто в нём говорило нечто иное, а не его разум, - Мне ничего не жаль. Я... уже мёртв. Только Ксандре держит во мне то, что я старался всё это время скрыть. И она не боится этого. – Она тоже больна. – Мы оба больны. И мы оба нужны друг другу. – Но... Она больна иначе. Ты не справишься с ней, с её душевной раной, какой бы она ни была. Её страдания велики, - ответила маркиза, поднеся бокал дрожащей рукой к губам. Горчинка встала ей поперёк горла. Взгляд Рихтера менялся на её глазах, и ей казалось, что недавно съеденный обед выйдет наружу с минуты на минуту, - Ей нужна свобода, а ты.. отбираешь её у неё. То, чего она добивалась все эти годы... – Нет, это я дал её ей. И я просто вынужден её забрать, - говорит Рихтер. Злость вырывается из него в слогах, - Только так я смогу сохранить её в безопасности, чтобы ни единый графский ублюдок её больше не тронул. Только я.. только я могу ей помочь. – Рихтер, ты не прав, ты ошибаешься, - утверждает Грашнецкая, – Ты мог помочь ей, когда она действительно нуждалась в этом. Но ты эгоист, ужасный эгоист... И ты обязательно пожалеешь об этом. – Нина, я готов ко всему. Даже к провалу. – Но... Ты не понимаешь... – Я знаю, что я ужасен. Но только я могу ей помочь, только я действительно спасу её. – Это... Это неправильно. Это была даже не её воля. Тебе стоит... – Если ты продолжишь эти бесполезные наставления, строя из себя благодетельницу, то это последний раз, когда мы видимся. Последний, когда ты видишь меня. - злость нарастала в нём с каждой секундой с невероятной скоростью и заполняла его мозг, кровь и мышцы. Нина видела, как белеют от сжатия его пальцы, как напрягается на шее вена. И она не узнавала Рихтера Айхенвальда, того мальчика, что переступил порог её особняка в тринадцать лет, - слишком худого для своего возраста, слишком бледного, но всё же улыбка его не напоминала оскал, тёмные глаза не обещали убить, - Всё, что нужно было сказать - я озвучил. Сообщай, куда хочешь, говори кому пожелаешь, но сейчас в моём кармане револьвер. Заряженный. Что-то внутри Нины дёрнулось. Будто ослабленные за многие года струны вновь натянулись и беззвучно впились ей в кожу. Рихтер был абсолютно серьёзен, и она не сомневалась в том, что он вполне способен её убить, если потребуется, если она встанет на его пути. Нина всегда была в курсе какая болезнь сидит в нём и каковы её несчастные последствия. Несмотря на то, что Рихтера она любила особенно чисто, так, как любят сыновей, эта сторона его личности всегда пугала её и заставляла строить хоть и прозрачные, но крепкие стены между ними. Он не был жесток или безумен, но в нём всегда сидело что-то тёмной тенью, по кусочкам пожирая его эго. Эта бездна чернела в темноте, и она видела весь кошмар, что таила его душа. Когда же он встретился с ней, это уродливое бесформенное и чёрное скопление, словно дым, вырывалось из него, подобно ветру сквозь щели окон, заполняя комнату морозом грядущей зимы. Рихтер опустил руку в карман и щёлкнул предохранителем револьвера.. Женщина застыла. То ли от собственного бездействия, то ли от ужаса, что настиг её, но её накрывала крупная дрожь. Герцог не был похож на себя. Или же, вернее сказать, не был тем, кем она привыкла его видеть. Его поглощало безумие. Она прекрасно знала о нездоровой любви Рихтера почти с самого начала, почти с того же момента, когда и он сам узнал, что пленница Де Крой ему небезразлична. С каждым годом его чувства наполнялись глубиной, пускали корни в самые потаённые уголки его души. В её голове сложился пазл. И правда, разве может лишь одна встреча в юношестве принести настолько разрушительные последствия?.. Нина и предположить не могла, что всё, что они когда-то вместе обсуждали, перерастёт в действительность. Она и предположить не могла, насколько он запутал девушку в ловушке, как сильно связал верёвками, насколько он контролировал её жизнь до всех этих событий и сейчас лишь сломает её ещё больше. Рихтер встал с кресел и направился в сторону выхода. Он зол и взбешён. Такие перепады настроения для него - уже давно не редкость, но Нине страшно. "Он что-нибудь сделает", - панично думает она, слетая с места к нему. Бутылка вина со звоном ударяется об пол, окрашивая белый камень в кроваво-красный. Бордовая лужа растекается огромным тёмным пятном; осколки со звонком укатываются в разные углы залы. – Рихтер! Постой, прошу! - завопила маркиза, и её крик стремительно разлетелся по особняку, - Послушай же меня наконец..! – А разве нам есть, что ещё обсуждать? Я всё решил. В твоём понимании я больше не нуждаюсь, дорогая тётя, - холодно и тихо произнёс Айхенвальд. – Мы ничего не решили! Постой же! - кричит Грашнецкая, хватая герцога за ткань плаща, - Ты юн и глуп, ты... Её покрывают мурашки. Он смотрит колко, зверообразно. В его глазах – Смерть со всей её подноготной. Тёмная, жгуче-холодная бездна. Страх парализует. – Я не буду повторять дважды. Рихтер отбрасывает руку Нины в сторону, вновь окидывает суровым, тяжёлым взглядом. Нина с шелестом атласного платья падает на колени, и белый камень встречает её плоть с глухим звуком. Она поняла, что бессильна, что перед тем, что сидит внутри него, ей никогда не выстоять. Его поведение в детстве выдавало его двуличие. Другое его "я" прозрачно. Оно сидит пылью изнутри его тела, обволакивая каждый орган и кость. И Нине мерзко. Впервые она ощущает такую ненависть к собственному племяннику, такое презрение, которым обладают лишь мстители Пантеона. Айхенвальд удаляется вглубь коридора всё дальше и дальше, ровными быстрыми шагами отмеряя пол. Его обувь постукивает о натёртый паркет в такт быстрому биению сердца маркизы. Она желает захлебнуться в слезах, но не позволяет этому случиться, и всё следит за пропадающим в темноте силуэтом герцога. Она думает, что не может его так отпустить, так просто позволить ему смириться с той грязью, что не желает больше сгнивать внутри него. У неё нет прав на его прощение, нет прав давать ему второй шанс, потому что это она во всём виновата. Ноги её не держат, она сама почти стоит на грани между сознанием и реальностью. Если бы Нине удалось встать, думает она, она бы не задумываясь убила бы Рихтера, несмотря на револьвер в его кармане. Даже если бы пуля пронзила её череп, она бы забрала его с собой. Но тело не слушается, и её лишь охватывают приступы крупной дрожи. Нина знает, что это её вина. Она не сумела исполнить свою обязанность, и теперь за это расплачиваются другие люди. Она знала, что его гнев разрушителен, апатия - темна и страшна, а любовь, самое худшее, что могло произойти и чему она позволила случиться, - буквально смертельна. Такая же тьма жила в глазах её сестры, и она была прекрасно знакома с тем, на что это чудовище внутри неё способно. Она знала их отца, который жил с таким же стремлением к разрушению внутри себя. Известие о том, что их мать повесилась, когда ей исполнилось лишь двенадцать, не было чем-то особенным. Просто череда событий, следующих за их родом. Их отец понимал, что её смерть была предугадана сразу же, как она переступила порог дома их семейства. Он раскаивался, каждый день со смерти жены прося у девочек прощения, но благословения небес так и не дождался. Позже он совсем помешался на религии и думал, что эта ужасная участь обойдёт его дочерей, но с каждым годом это тёмное нечто лишь разрасталось в Ольге. Конечно, Нина знала, что с Рихтером с самого его детства, почему он так отличается от детей его возраста, прекрасно видя, что кроется за синевой его глаз, так похожих на отцовские, которых она боялась. Но виду не подавала. Может быть, убей она тогда сестру, эта цепочка бы прекратила своё существование, но ничего не случилось, и Ольга вышла замуж. После рождения первенца, её приступы гнева участились, и Нина даже стала свидетелем того, как она душит собственного сына. Рихтеру тогда было около пяти или шести лет, и Грашнецкая видела, каким страхом наливаются его синие, так похожие на материнские, глаза. Нет, Ольга вовсе не желала ему зла, не ненавидела, просто её слишком сильное чувство любви порождало такую ответственность, и, видя скорую свою смерть, понимая, что она безнадёжна, она попыталась забрать его с собой. Но Нина снова вмешалась, позволив цепочке продолжится. Впрочем, смерть Ольги лишь усугубила всё. Двое мальчиков, которых она так любила, остались одни. Наверное, именно чувство вины перед сестрой заставило Нину забрать их. Если бы тогда она отказалась от них, если бы не открыла двери особняка для них, её жизнь не была бы столь прогнившей, как сейчас. Но всё это очередное "а что, если", упавшее в ящик, переполненный такими же сожалениями. Кажется, её впервые в жизни настолько охватывает вина. Никогда она ещё так не жалела о том, что спасла Рихтеру жизнь, что позволила ему такую свободу. Всё же, несмотря на то, что супруга она не любила, что это был лишь расчётный договорный брак между семействами, жизнь её не была ужасна. Она всё также занималась парфюмерией, вела неотказный образ жизни, пила дорогое вино на завтрак. Да, Грашнецкий был отвратительным мерзким стариканом, сующим свой нос и член туда, куда не просят, но деньги он ей выделял весьма и весьма немаленькие. Может, если бы тогда не её слова, Рихтер бы не обезумел. Но факт остаётся фактом: именно тогда эта бездна в его глазах ожила. Нина помнит, сколько было крови, с какой жадностью и гневом Рихтер вонзал нож в размякшую плоть. "Нина, прошу тебя, помоги", - говорил он, прижимаясь к подолу её платья, дрожащим голосом, - "Я просто хотел... Помочь тебе!" Может, тогда всё и обошлось, но его глаза снились ей в кошмарах несколько лет подряд. Бессонница мучила её почти каждую ночь, но Рихтер оставался прежним. Он словно и забыл о том, что собственными руками расчленил человека. Врачи говорили, что он в порядке, что его психика стабильна и уже восстановилась, но Нина не верила. Да, он пугал её, но выбросить его во внешний мир она просто не могла. Года через два после происшествия, стали появляться слухи о некой девочке со светлыми волосами, найденной в имении Де Крой. Слух о появившимся бастарде Айхенвальдов долго ходил по устам и ушам, пока не дошёл до ушей Рихтера. Но, казалось, ему всё равно на них, всё равно на положение герцогства и резкое появление кровной родни Всё было так до тех пор, пока на его имя не пришло письмо. Кто бы мог подумать, что Де Крой отправят Айхенвальдам приглашение на ежегодные Празднества. Нине и в голову такое прийти не могло, что уж говорить о действиях в этом случае. Хоть и приглашение было дерзостью, но явится Рихтер должен был обязательно, как наследник герцогства и старший сын Айхенвальдов. Почти полтора месяца Нина обменивалась письмами с племянником, читая про их ежедневные тренировки, про Новогодний был, про охотничьи сборы. После неожиданно письма приходить перестали, и почти через четыре недели он вернулся. В его глазах больше не было невинного детства. Их заполняла безграничная тёмная пустота, сродни той, что живёт в ночных снежных лесах, вспенивает морскую холодную воду и таится в церковных кельях. Внешних изменений Рихтер не имел, но Нина чувствовала, что в нём что-то передвигается, перетекает во что-то бездонное. Он терял ту эмоциональность, что проявлял в детстве, становился более замкнутым, отстранённым ото всех, в том числе и от неё. Айхенвальд приобрёл необъяснимую тягу к учёбе, занялся языками, фольклором, экономикой, стал изучать историю, политику и во всём был гениален. Искусство меча он продолжал развивать, но более серьёзно, и для Нины не было удивительным то, что в пятнадцать он превзошёл своего мастера и был признан гением столетия. “Думаю, это возрастное. Это пройдёт", - думала Нина, устав от бесконечных догадок. По воле случая, она узнала, что же дало такой толчок. Рихтер по приезде запретил приходить в его комнату без разрешения, но тогда Нине просто пришлось. Его стол был завален записями, письмами, мелкими обрывками тетрадей, зарисовками. Над изголовьем кровати висели десятки бумажек с пометками, но большинство составляли мелкие портреты и наброски светловолосой девочки. Лет одиннадцати-двенадцати, одетую исключительно в дорогое кружево. "Словно кукла", - подумала она тогда, пристально всматриваясь в линии. Записки же представляли собой что-то сродни краткой переписки, каких-то маленьких помет. На одной из них каллиграфично обёрнутые петлями буквы венчали имя "Ксандре". Ничего более, кроме даты в правом уголке и небольшой кляксы. В голове Нины срастался пазл, но когда она окончательно поняла, что же всё-таки происходит, Рихтер покинул графство, готовясь принять бразды правления герцогством. Когда-то он хотел вызвать сочувствие, чего от молодой Нины и добился. Но теперь она знала, что он действительно делал всё это время. Конечно же, он всё подстроил! От начала и до конца - это всё его план, длиной в несколько лет. И он прекрасно знает о том, что она никогда не сможет сказать ему слово против, потому что её удерживают оковы прошлого. « – Знаешь, а ведь ты прямой свидетель моего убийства, - сказал ей как-то Рихтер и усмехнулся. » Нина тогда ужаснулась, но ответить ничего не смогла. Он, кажется, ответа и не требовал вовсе. Но сколько же времени он помнил об этом и забывал ли вообще? "Он и правда всё продумал!" - с ужасом думает Грашнецкая, опираясь дрожащими руками об пол. Фигура Рихтера скрылась за стеной коридора.

***

Два дня мои руки не касались пера. Я перечитывала свои записи и впервые осознала сколько всего произошло... Мои мысли заходят то слишком вперёд, то остаются где-то в прошлом. Я всё это время брожу по этой тонкой грани, но перевалиться в настоящее не могу. Меня что-то тревожит, нарастает очередной глыбой внутри и разрастается с каждой минутой, что я провожу здесь, в Айхенвальдском замке. Не знаю, то ли здешнее спокойствие и бесшумье, граничащее с полным отсутствием звуков и общения, то ли я слишком встревожена от недавних событий... Не понимаю. Но эта тишина, абсолютная тишина, давит на меня. Иногда мне кажется, что я слышу, как перетекает кровь по сосудам, как мозг сверкает нейронами, как натягиваются мышцы моей руки, пока я пишу. Не удивлюсь, если я уеду отсюда безумной. Наверное, единственное, в чём я пока не потерялась, а точнее, то, в чём я стараюсь не потеряться, - это время. Маленький календарь в записной книжке, рассчитанный на год, ежедневно напоминает мне отчеркнуть дату. И уже целых четыре кружочка закрашены. Вполне себе достижение. Мне интересно узнать, что я почувствую, закрасив последний кружок перед отъездом. Возможно, облегчение? Или радость? Ну, по крайней мере, мне бы хотелось это испытать. Не стоит так часто забегать вперёд. Кстати об Айхенвальде. Его снова не видно. Возможно, мне мало известно о том, чем обычно занимаются герцоги Севера, но всё же... Он не появляется за ужином уже второй раз, несмотря на его личное предложение ужинать вместе. Да, я тогда действительно согласилась (я даже пересилила собственное отвращение!), но после того вечера я его даже не видела. Меня это не заботит, но он единственный в этом замке, в ком я могу не сомневаться, пока наш договор действителен. Но и вероятность его предательства велика. На самом деле, я часто думаю об этом. Каковы же настоящие мотивы? Всё слишком просто, слишком банально. Ему гораздо выгоднее просто убить меня. Как политическая пешка, я уже давно потеряла значимость. Можно сказать, что фактически я обесценилась сразу же после смерти прошлого герцога. И, очень возможно, что меня ищут не для того, чтобы вернуть, а для того, чтобы убить. И Айхенвальду намного практичнее сдать меня, но он этого не делает. Сейчас не самое подходящее время для этого? Войны и конфликты здесь, на границе, почти ежемесячны, так что это не причина, а значит, что в его голове действует заготовленный заранее план. В этом я не сомневаюсь. Но в чём же он заключается? Какая роль мне отведена? Мне необходимы ответы. А может, слухи оказались правдой? И он сейчас, в окружении толпы юношей, пирует на балу у какой-нибудь графини. Звучит очень даже забавно. И правдоподобно... Если так подумать, то мне ничего о нём неизвестно... Даже самых банальных вещей. Что уж тут говорить, мы буквально незнакомцы без пяти дней. Не знаю, что он имел в виду, говоря, что я осталась такой же. Сколько бы я не думала, моя память лишь барахлит и никакого Рихтера Айхенвальда не знает. Я пытаюсь понять, как он думает, но и тут я бессильна. Однако я всё же готова к худшему. Конечно же, отравлением или руками на шее ночью я не отделаюсь, но пока мне действительно остаётся лишь довериться ему. Моё пребывание здесь уже само по себе чудо. И, скорее всего, это самый мирный промежуток в моей нынешней жизни. Не могу точно охарактеризовать, что именно я испытываю, не считая редкой тревоги, но усмиряющее чувство ожидания и спокойствия отлично вписывается в мои мысли. И я правда хочу верить, что продержусь как можно больше. Вчера я бродила по замку, по территории вокруг него. Тёмное таинственное место. Интерьер хранит в себе столько истории, столько судеб, что я невольно ощущаю дыхание этого замка. Такой древней, такой... чёрный. Человеческие глаза не способны видеть в темноте, но животные инстинкты сильнее. Несмотря на всю силу и мощь человеческого сознания, мы до сих пор подвластны физическим потребностям. Мы всегда ощущаем опасность, когда не можем услышать или увидеть что-то вокруг себя, и невольно поддаёмся панике. На самом деле, я тоже ощущала эти тени, бродящие по коридорам, чувствовала их взор на себе, но им не суждено выйти за пределы моей фантазии. Их запечатал инстинкт, наводящий страх и говорящий "Беги!". Всего лишь плод воображения, приобретённый для спасения моей маленькой ничтожной жизни. Но сад здесь прекрасен. Крытая стеклянная терраса с возвышающимся вверх куполом вверх. Стеклянный замок, скреплённый серебром. Внутри пахнет влажностью, цветами, чем-то медовым. Только подумать, что тонкий прозрачный материал способен удерживать мороз от первовесенней теплоты, сохранять мои ростки от холода внешнего мира. Такое множество и разнообразие цветов я увидела впервые в своей жизни. Меня поразило неожиданное количество видов растений в цветочнике, их странная витиеватость, округлость и пышность. Главный садовник, парень возраста герцога, возможно чуть младше, оказался очень разговорчивым. Я и не предполагала, что люди могут быть настолько преданы своей профессии, так любить дело, которым они занимаются. Михаэлис, этот садовник, поразительно много знает о цветах. Уже и не помню, когда диалог приносил мне так много положительных эмоций, когда я правда могла насладиться беседой... Думаю, мне бы хотелось поговорить с ним ещё. Я надеваю верхнюю одежду, накидываю меховой плащ. Всё-таки, здесь гораздо холоднее, чем в Де Крой, особенно с продолжением зимы. Снега выпадает особенно много, так что каждое утро я слышу, как чистят высокие крыши, метут веточными мётлами снег, особенно тщательно вычищая мощёную плиткой дорогу ко входу. – Леди, мне сообщить, чтобы обед накрыли позднее? - учтиво спрашивает горничная в коридоре, увидев меня. – Спасибо, Софи, я не голодна, но через два часа перекусила бы чем-нибудь. – Вас поняла! - ответила и улыбнулась девушка, чуть склонив голову. Я киваю в ответ и ухожу, но её вопрос останавливает меня: – Ох, вы снова без сопровождения? Может, мне позвать сэра Штольца? – Нет, не думаю, что это мне необходимо. Я постараюсь не задерживаться. – Но территория поместья огромна. Вы уверены, что не заблудитесь? – Да, я уже примерно представляю что и где находится. – Тогда хорошего вам дня, леди! Если что, то обязательно оставайтесь на месте, - учит Софи. – Конечно-конечно, Софи, не стоит так переживать, я вовсе не маленькая. Горничная лишь одобрительно хихикнула, ещё раз поклонилась и прошла дальше, в глубь коридора, свернув за угол. В любом случае, мой сегодняшний пункт назначения - сад. Может быть, удастся найти Михаэлиса...

***

Под моими ногами хрустит свежий снег. Сегодня более солнечно, чем вчера, и я невольно жмурюсь, прикрывая глаза рукой. Север не зря Север, морозы тут суровые, не щадящие. Я отворяю дверь террасы, и меня встречает душное тепло в перемешку с ненавязчивым запахом цветочной пыльцы. Где-то в отдалении звучит плавная мелодия клавишного инструмента. Я услышала её ещё снаружи, но тут она звучит более красочно, живо. Отыгранные ноты витают в воздухе вместе с живостью нот. Игра виртуозна, воздушна, легка для играющего. Вроде ничего примечательного, но техника восхищает. Для такого исполнения необходим именно врождённый талант, глубокая чувствительность к произведению. Здесь главное не переборщить, потому что стоит лишь впустить в игру чуть больше эмоций, чем необходимо, как вся нежность и трогательность исполнения пропадают, а стоит сыграть сухо, как остаётся лишь незавершённость и техника, лишь оболочка без внутреннего содержимого. Не пустив чувства в игру, возможно превратить игру в труп и собственноручно похоронить её под крышкой инструмента. Но эта игра действительно завораживает. Именно это - настоящая гениальность, не меньше. Мотив показался мне знаком. Нет, даже больше, я его знаю. Ещё одно упоминание моей прошлой жизни. Это неизменная "Меланхолическая серенада" Чайковского. Отлично помню её. Помню и чёрно-белые клавиши под пальцами, их гладкость и упругость; помню напряжение мышц в кистях, щемящее чувство момента внутри. Наверное, я впервые скучаю по прошлой жизни, несмотря на то, сколько боли она мне принесла. А может, мне просто слишком одиноко здесь... Впрочем, это уже всё неважно. Уже ничего не вернуть. Я могу лишь приобрести, не оглядываясь назад. Я медленно прохаживаясь по обложенным плиткой дорожкам вслед за музыкой. Плавно касаюсь подошвами земли, боясь спугнуть мелодию. Чем ближе я к исполнителю, тем сильнее я слышу эти расстроенные нотки инструмента, тем отчётливей я слышу касания пальцев клавишами. Еле слышные и нежные, но чёткие и ритмичные. Так, как отбивает удары здоровое крепкое сердце, также, как стучат каблуки натёртой новой обуви. Он играл вовсе не так. Он никогда не жалел ни клавиш, не пальцев. Отстукивал ими по нотам со всей злобой, скорбью и чувством. Он не умел регулировать клапан сосуда с эмоциями, он безжалостно отрывал его и выливал накопившееся мощным напором. Кожа моя покрывалась мурашками, но вовсе не от гения игры, а от страха. Я... действительно боялась эмоций Альбрехта. Они не приносили ничего, кроме пустой душевной боли; ничего, кроме постоянного насилия. Я выглядываю из-за колонны, тихо наблюдаю за фигурой. Спина широкая, подвижная, под чёрной жилеткой - бугры перекатывающихся мышц. Чуть вглядываюсь, и... замираю. Айхенвальд. Он и его чёрные вороные волосы. Он и его точёный профиль. Брови сдвинуты, глаза прикрыты, лицо чувственно неподвижно. Его рёбра, словно железные прутья, выгибаются, и, кажется, сейчас сломаются, пронзив напряжённую стучащую мышцу насквозь. Ощущаю, как внутри всё сжимается, тянет диафрагму, защемляет сердце и лёгкие. А Айхенвальд всё играет, играет, играет, пишет мелодию своим почерком пианиста. Если шелохнусь, то потревожу. Такую игру нельзя прерывать. Я медленно поднимаю подол платья и сажусь на мраморную лестницу, вслушиваясь в милое исполнение. Спокойно, приятно, тепло. И дышать уже легче. Эта волна отходит, вновь утягивая за собой принесённое, и я расслабленно выдыхаю. – Ксандре? Айхенвальд фальшивит, ошибается в клавише, и эта фальшь звучит в моём имени. Я оборачиваюсь на голос и встречаюсь с его глазами. Он сидит хоть и далеко, но его голос я слышу рядом, почти возле уха, и спёртость воздуха лишь теснее прислоняет его слова ко мне. – Я вам помешала? - спрашиваю я его, поднимаясь и отряхивая подол, - Не думала, что вы уже вернулись. Вообще не думала встретить вас здесь. – Всё-таки, это мой замок, так что готовьтесь встретить меня когда угодно и где угодно, - отвечает герцог и снова на его губах всплывает эта полуулыбка, - И нет, вы не помешали. Я всегда рад слушателям. – ...То есть, я могу остаться? – Конечно, не уходите. Останетесь, я сыграю ещё что-нибудь. – Тогда, если позволите, - говорю я и снова сажусь на лестницу, - Буду рада послушать. Удивительно, но больше я от него ничего не услышала. Разговор прошёл плавно и кратко, был понятным для обоих, и мы просто чуть кивнули друг другу. Снова его пальцы забегали по клавишам, плавно задевая их. Снова по саду разлилась музыка. Он играл долго, был также верен своей манере, но под конец очередной пьесы техника стала чуть съезжать, словно эмоции его ослаблялись. Ведь техника без эмоций ничто; она не стоит совершенно ничего, если не вложить хотя бы немного себя в прилагаемую силу. – А можно... Могу ли я попробовать сыграть? - задаю вопрос я, не замечая, как он слетает с моих губ после его последнего протяжного касания клавиши. – М? - выражение его лица приобретает нотки озадаченность, но мгновенно сменяется приветливой радостью, - Если таково ваше желание, то прошу. Айхенвальд похлопывает рукой возле себя, отодвигаясь в сторону по длинному табурету. Сначала я слегка опешила, сминая края рукавов, но всё же идея мне понравилась. Он не самый приятный для меня человек и его компания мне не то, чтобы интересно, и, возможно, рядом с ним, я ощущаю некий фантомный дискомфорт, но всё же вынуждена признать, что всё не так уж и плохо. Я усаживаюсь рядом с ним, отмеряю пальцами инструмент. Нажимаю на ноту фа, чувствуя опору под пальцем; слежу за понижающимся звуком и жду, когда он наконец растает в воздухе. И только тогда, ощутив сладость звука, почувствовав касание, начинаю бродить руками по всему инструменту. Айхенвальд медленно, точь в точь моим движениям, следит за мной, взглядом словно отчеркивает сантиметры, что я задеваю. Кажется, его это увлекает. Ну, впрочем, я привыкаю к его поведению быстрее, чем думаю. Когда размышляю об Айхенвальде в целом, у меня возникает неприятное чувство дежавю. Я всегда его сторонюсь, потому что не привыкла полностью доверять интуиции, но всё же он.... Он пугает меня. Рихтер (впервые пишу его имя) ведёт себя слишком открыто, не так, как ведут себя люди, знающего другого человека от силы неделю. Может быть, я действительно плоха в межличностных отношениях, но всё же... Он будто знает меня. Но этого просто не может быть, потому что его не знаю я. Я даже не могу дать ему характеристику из-за того, что его настроение и мышление не подвластно моему понимаю. Сегодня он ведёт себя так, завтра уже по-другому, а через пару минут и вовсе не соответствуя тому, кем он показался изначально. Специально ли он это делает или же он просто слишком переменчивый, я знать не могу. Остаётся только... Ждать. И я жду. Правда мне не совсем ясно чего именно, но всё-таки это лучше, чем не знать вовсе, что делать. Я припоминаю какие-то этюды из памяти, и они всплывают в голове нотными линиями. Просто путаю пальцы на клавиатуре фортепиано, и они дальше продолжают отбивать ритм. Мне и раньше действительно доставляла удовольствие игра на фортепиано. В доме Де Крой... Мне часто приходилось играть. Часто играла и я сама, чтобы избавить себя от той скуки, что преследовала меня там, от той тревожности и паники, что нарастала с каждый днём. Я больше не испытываю той ежедневной удушающей боли, больше нет его рядом и сотни глаз, так пристально наблюдающих за каждым мои шагом. Я уверена, что эта боль окончательно пропадёт, когда я навсегда покину это королевство. Призраки прошлого перестанут дёргать меня за волосы, уволакивая в пучины тьмы и страха, и наконец обрету свободу... Ощущаю эту комплекцию мыслей в голове, скрежет их прохождения через механизмы моего разума. Равновесие. Сама не замечаю, как завершаю этюд. Протяжно выдыхая, опускаю уставшие руки вниз. У Рихтера нечитаемое лицо. Глаза его ярко блестят на предобеденном солнце, пробивающимся сквозь стёкла террасы. Он смотрит на меня и молчит. Кажется, не дышит вовсе. Поражен? Или удивлён? Его эмоции нечитаемы. – Герцог? Вожу рукой перед ним, и он резко хлопает ресницами, отводя взгляд. – Ваша игра поразительна, - делает вывод он, - Манера всё та же... Фраза его последняя звучит тихо, еле слышно, но расстояние достаточно маленькое, чтобы услышать. – А вы... – Ваша Светлость! Айхенвальда прерывает звучный голос дворецкого. Он оборачивается, встаёт с табурета. Кажется, чуть хмурится... – Извините, что тревожу! Никак не мог вас найти, - говорит, запыхавшись, только что прибежавший , - Но на границе чрезвычайное положение! Только что доложили, что... Ох, Леди? Прошу прощения. Заминается он, видя меня. Герцог переводит взгляд с меня и на него. Опять сводит брови. На лице его проявляются черты недовольства. – Что-то действительно срочное? Отправьте сэра Штольца. – Но требуются ваши указания... – Ну, я здесь, перед вами и могу указать всё сейчас, - повышает тона голоса он и складывает руки на груди, - В чём же дело? – Требуется согласие на введение нового войска и разработки новой стратегии в связи с этим. – Я уже распорядился. Этим с этих минут занят Штольц. Ещё какие-то вопросы? – Нет, Ваша Светлость. – Тогда можешь идти, - заключает он, разворачиваясь вновь ко мне, - И передай Штольцу, что на эти несколько дней я передаю ему полномочия главнокомандующего. – Ох... Будет исполнено, - смутился дворецкий. Кажется, просьба герцога стала весьма обременительной для него, - Тогда разрешите откланяться. Дмитрий прощается и со мной, и его губы задевает улыбка. Я отвечаю таким же коротким жестом, кивая. Дворецкий вновь скрывается за зелёными зарослями вьюнка. – А вы уверены, что отдавать командование армией было лучшей идеей? –Как знать, Ксандре, - отвечает герцог, - Но вас это не должно беспокоить. Просто помните, что вы в безопасности. Он быстро произносит фразы, будто в надежде поскорее закрыть тему. Ему не нравится моё вмешательство? Вероятнее всего, так и есть. Всё-таки, я сбежавшая Де Крой. Это вполне рационально с его стороны... Айхенвальд достаёт часы на цепочке из нагрудного кармана и отхлопывает крышку. Серебряный глянцевый корпус отражает свет. – Ох, уже обед, - оглашает он. – И правда, - смотрю я на небо, словно в поисках доказательств. Оно чистое, светлое, по-зимнему кристальное. – Тогда... идёмте на трапезу? – М, нет, я не голодна, - отказываюсь я, но в моей голове всплывает недавно оборванный диалог. Да, разговор мне необходим, иначе я не смогу и дальше сохранять былое спокойствие, - Но мне нужно поговорить с вами кое о чём... – Приёмы пищи не стоит пропускать, Ксандре. Особенно вам, - кажется, он снова язвит. И на его лице вновь перетекает с одного уголка губ на другой эта улыбка, - А разговор можно начать и за обедом. – А как же "Когда я ем, я глух и нем"? - говорю в ответ я. – Лично я буду слышать вас и отвечать. Мне кажется, этого более, чем достаточно? – Да неужели? Ну, давайте испытаем вас. Говорить вам как раз придётся много. – О, неужели? Тогда решено, - заявляет герцог и медленно спускается по лестнице из беседки, – Вы идёте? - Он останавливается, подавая руку, - Я провожу вас до особняка. – Ах, да, секунду, - от неожиданности голос мой дрожит. Я неохотно принимаю предложение, беря его под руку. До дверей замка мы шли молча, но он не отпускал меня. Просто шёл рядом и тихо вёл. Ни слова, ни лишнего вздоха. Только скрип снега под ногами и зимняя тишина. Лишь в кармане его размеренно тикали часы, отмеряя секунды до нашего прибытия.