её портрет

Она сидела рядом с сыном Де Крой, в точности напоминая маленькому Рихтеру куклу: бледный фарфор, вместо кожи; длинные, идеально прямые, светлые волосы, похожие на бледность месяца в ночном зимнем небе; аккуратное кружево по запястьям и шее и стеклянные пустые глаза. Скука жила в её маленьком худом теле, словно хроническая болезнь, плотно сковывая льды под роговицей чёрных глаз. Тоска пронзила её недавно, но душа была заполнена вечной мерзлотой уже очень давно. Он это видел и знал. Рихтер не мог представить, что такая безэмоциональность возможна для одиннадцатилетней девочки. Её тело, казалось, качает кровь по бесконечным кругам тоски. Той, что считают посмертной. Голос её был ещё холоднее. Рихтер ощущал тот же мороз, которым дышал, который чувствовал в Айхенвальдских лесах. Он ощущал тот же снег под ногами, то же небо, те же узкие стволы деревьев. Её одиночество в этом обществе, пустившее свои длинные корни в промёрзшую землю настолько глубоко, что, кажется, взглянешь или протянешь руку - и сразу канешь в бездну вечных морозов, - было сродне того, что ощущают на крае сознания, когда мозг человека уподобляется механизму и просто существует, но уже мыслить он не способен. Но Рихтер протягивает ей руку, улыбаясь. Ксандре смотрит на него с явным безразличием, которое люди всегда ошибочно принимают за высокомерие. Отвечает идеально, отточенно, как полагает этикет и смотрит уже в чужие глаза, всё также подавая крошечную худую руку в белом шёлке другим. Рихтер впервые ощущает это чувство. Оно настолько противное, вязкое и ужасное, словно тебя выжимают, как тряпку. Перемалывают кости и трещины в них заливают злостью, исполинским гневом. "Почему и другим тоже достаётся её взгляд?" Он впервые ощущал ревность. И её присутствие в его жизни ему не нравилось. Оно было также противно, как присутствие ночного странника за дверьми, которого внутрь пускать не очень то и хотелось. Но он вынужден улыбаться, проявлять натянутую вежливость, потому что обратиться чудовищем по воле заблудшей в твой замок ведьмы совершенно не хочется. Первую встречу с ней в свои пятнадцать Рихтер отложил на самое дно своей памяти, проложил это, как фундамент. И с каждым месяцем на этом фундаменте вырастали стены, этажи, полы и потолки. Он строил дворец, растил в себе эти чувства, пока они медленно достигали своего аппогея. Но кульминации не было. Казалось, этот вечный пожар всегда будет обжигать стенки его сознания, расползаться обуглившимися трупами. И потушить его невозможно. Он помнит, как Альбрехт издевался над ней. Помнит каждую её эмоцию, где появление каждой становилось необычайным... Мальчик ощущал что-то сродне вдохновения, но творить бы он не смог ни за что. По крайней мере тогда, потому что ощущал слишком много. Он долго пытался принять то, что он ужасно понимает Альбрехта, понимает, почему ему так по вкусу играться на её эмоциях и чувствах. И это пугало. Если дать ему волю, то со своим садизмом он бы не совладал никогда, заставляя гримасу боли и страха замирать на её бледном лице в тонких бровях, в бледных губах и дрожащих веках. И очевидно, это приносило бы ему удовольствие. Рихтер помнит, как стёр все руки в кровь от той злобы, которую испытал, видя её боль. Это была ревность. Ужасная и кровавая. Череп выродков Де Крой хотелось собственноручно стереть в порошок, потому что эти эмоции на её лице слишком личные, слишком интимные, чтобы кто-то из прихоти мог так легко распоряжаться ими. Грязь не должна касаться её, не должна быть в ней даже фантомно. ...Да, Ксандре не любит грязь. Она чистоплотна, предпочитает минимальное количество того, что будет находиться рядом с ней. Самый минимум, но допустимый. Но она не любит пустоту. В ней её и так достаточно. Поэтому одного человека рядом ей более, чем достаточно, чтобы разделить бесконечную тоску, что обитает в ней.

***

После того, как отношения между Айхенвальдами и Де Крой обострились, и оба феода были на грани войны, её заключили в отдельное здание на растерзание этим графским отпрыскам. В то же время семейство графов перестали приглашать на ежеполугодовые съезды наследников на территории Де Крой. Рихтер потерял даже такую редкую возможность видеть её, и его чувства обострились, становясь похожими на шипы. Он понимал, что без её хотя бы фантомного присутствия, он, скорее всего, обезумит. Это приносило боль, совершенно другую, по сравнению с физической. Рихтер не знал, как всё так обернулось. Но, в прочем, он был готов к этому. Это не стало для него особой приградой. Цель выросла перед его глазами, словно ангел, загородивший солнце. И в тени его крыльев, чёрных и массивных, было холодно. Херувим обличал надежду, и она была чиста, как лёд над лесным озером. Рихтер охотно принимал призрачную ангельскую руку, цеплялся за последнее, как мог и как хотел. Тогда, в чертах божественного существа он видел тонкость линий лица Ксандре. Плавные его очертания напоминали ему о несуществующей для него сейчас её нежности. Прикоснуться к этой недоступной святости неимоверно хотелось, но ангел почти прозрачен. Он тянется, но кулак сжимает лишь воздух. Пустота. Снова... И лишь ветер от чёрных крыльев херувима. Всё, что Ксандре может оставить - это пустота, потому что это всё, что у неё есть. Она поселила её в сердце Рихтера, несмотря на то, что совсем недавно избавила его от неё, перекрыв сквозную дыру в его грудной клетке. Теперь снова пусто. Воздух скользит в дыре с шумным свистом. Он делает вдох, но задыхается, умирает. Рихтер помнит худые руки на его шее, помнит удушье от нехватки кислорода и сейчас в его голове всплывают эти воспоминания. Но больно уже не от этого. Больно, потому что одиночество такое тяжёлое, что даже движение приносит ломкую агонию. И эта призрачность матери волочит его в тьму смерти, - туда, куда велел чернокрылый ангел.

***

Неожиданно Рихтер просыпается в холодном поту и понимает, что её жизнь лишь в его руках, а страдания не приносят пользу. Он обязан вновь столкнуться с той целью, которая служила ему надеждой, снова ощутить мягкость руки Ксандре, вновь увидеть её. Он обязан жить, потому что Ксандре жива. Рихтер опять берёт в руки меч, вновь выходит на тренировочный плац; он снова берёт перо и чернильницу и внимательно вчитывается в труды по экономике, по военному делу, по истории и политике; слышит эту лестную и восхищённую его гениальностью похвалу. Уже несложно подстроить всё так, как ему необходимо. Стоит быть на слуху у всех в высшем обществе, даже если слухи разрушат его репутацию. Нужно только потянуть за ниточки, и герцог сам отдаст ему титул. Если потребуется убить брата, он незамедлительно отсечёт ему голову и заберёт это чёртово герцогство, а если боковые семьи унаследуют что-то из северных земель, то он устроит настоящую резню, но всё равно доберётся до титула. Лишь власть и могущество уберут мерзкие руки Де Крой с её тела. Так он сможет присвоить защитить то, что должен был. И никто больше не посмеет посягнуть на то, что принадлежит ему. После того, как Рихтер прибыл в замок Айхенвальд, его отец отдал ему под командование часть войск у горного хребта, а ещё позднее сделал руководящим операцией устранения Ксандре Де Крой. К тому моменту её приписали к семейству и она числилась законной дворянкой, что означало прямую провокацию Айхенвальдов. Никто так и не признал её родства с северянами, и Рихтер знал, что она действительно не бастард. Достать её волосы или кровь для генетического анализа оказалось весьма просто, и её слова той зимой действительно подтвердились. Конечно же, результаты ничего не выдали: в документах блистал круглый ноль с прилегающими к нему процентами. Рихтер никогда бы не обнародовал эти данные, потому что получить её должен только он; необходимо, чтобы Ксандре была на виду. Айхенвальды уже не могли начать отрицать возможность родства, но отражать манипуляции графства были способны. Его отца тогда что-то сковало, его поразила некая одержимость угрозы герцогству и ему самому, поэтому он считал, что убить Ксандре было первостепенной задачей. Он знал, что она не его дочь, что она не бастрад, но что-либо отрицать уже было нельзя. Признавать Ксандре, как официального ребёнка Айхенвальдов, тоже было поздно, поэтому её смерть была необходимостью в его глазах. Создавать видимость попыток её устранения было достаточно просто для Рихтера; все средства, что выделял его отец на эту миссию и наёмников, он тратил на подкуп и внедрение слуг в закрытую территорию Де Крой, ведь именно там была заточена она. Только так можно было получить полный контроль над её жизнью, только так была возможность уберечь её. Пару побед на фронте, немного стратегии, и отец уже заносит его в семейный реестр как официального наследника. Проще простого. Вот он уже герой войны, а через пару месяцев - великий стратег и тактик. Что может быть лучше для образа идеального наследника и сына? Верно, такая же совершенная партия. Герцога не переставал беспокоить этот вопрос, и Рихтера чуть не помолвили с дочерью маркиза Штольц, близкого и верного друга Айхенвальдов. Нина знала о ситуации, но уговорам помочь долгое время не поддавалась. Снова закатив очередную драму перед ней, Рихтер получил распространяющийся слух о том, что он предпочёл обольстительной маркизовской дочке Агнесс молодого парня из приблежённых воинов, мол, долгое пребывание на войне заставило его изменить свои предпочтения. Конечно же, девушку это оскорбило, неговоря уже о маркизе, но зато большинство предложений о помовлке было отозвано. Слух прекрасно распространялся и в столице, и в своём положении Рихтер был полностью уверен. Ничего более от плана его отвлечь не могло. Перед кончиной отец лично завещал герцогство Рихтеру, несмотря на неприязнь к первому сыну. Рихтер не имел белоснежных волос, как бывший герцог и его брат, что значительно подминало его возможности стать наследником, но цели своей он добился. Дети герцога, не имевшие отличительных признаков рода, обычно становились вассалами близлежащих земель, но Рихтер обошёл это правило. Может быть, именно на нём прервётся линия беловолосых герцогов, но кого это вообще волновало, когда слава Рихтера стала столь блистательна. В любом случае, возможности расцветали перед ним, словно букеты роз в теплице, вырываясь из набухших почек. Теперь серебряный, передаваемый от одного герцога Айхенвальд к другому, перстень красовался на его мизинце, а кабинет с библиотекой, огромным окном с видом на скалы и бухту с бьющимися волнами, оказался в его полном распоряжении. Что ж говорить об огромных землях, шахтах, портах и людях на территории Севера. Замок Айхенвальд теперь должен был стать его домом. Но стать им он не мог. Его дом, его колыбель всегда была только рядом с Ксандре. И назойливое одиночество разъедало его. Память больше не выдавала столь красочно и подробно, как раньше, анфасс и профиль Ксандре. Грифель ломался на бумаге от одного лишь соприкосновения с ней. Ему было необходимо увидеть её, почувствовать тонкость кожи руками, ощутить запах и услышать её голос. Но рядом её не было. Смотреть сквозь стекло на неё спящую было ужасной пыткой. Он не мог прикоснуться к ней, подойти. Всё, что он мог - это наблюдать сквозь ночную мглу с её балкона. Присутствие Ксандре он находил лишь в портретах. Комната покойной матери, обставленная картинами с ней, больше походила на алтарь. Успокоение он находил, часами разглядывая картину в серебряной рамке: чёрные усталые глаза, обрамлённые редкими длинными ресницами; тонкие бледные губы с чуть опущенными вниз уголками; светлые длинные волосы, идеально прямо лежащие на её плечах. Всё было столь гармонично и прекрасно в этом выражении, что этот укор, переданный художником, казался направленным на него, был его личной эмоцией Ксандре, которая доставалась лишь ему. Рихтер видел, с каким презрением она смотрит на него, с каким холодом в глазах она замерла в картине. Лик её походил на лик святой, и всё грехи свои он делил с ней. Раскаивался, кричал, плакал, молился, но она его не слышала и лишь продолжала молча смотреть на него. Художник позднее был убит. Портрет, что герцог купил, был создан лишь в двух экземплярах. Один из них принадлежал Де Крой, а другой Айхенвальд выкупил лично у художника. После этого его жизнь оборвалась в его же студии. "Заколот шпателем, завершая свой последний портрет", - гласили заголовки газет, заставляя герцога лишь ухмыльнуться.

***

Девочка с фарфоровой кожей пристально смотрела на Рихтера, поглядывая за его плечи в блокнот. Айхенвальд вздрогнул, чувствуя, как она вглядывается в его глаза. Мурашки прошли по коже колючим льдом. – У вас замечательно получается, - прозвенел спокойный голос за ним. Рихтер смутился от настолько резких слов. На листе были накиданы карандашные эскизы Ксандре. Лёгкие, резкие штрихи изображали кружево, но карандаш неожиданно сломался. Грифель врезался в бумагу, проводя уродливую ломанную линию. Юноша переметнул вззгляд с лица девочки на свой блокнот и обратно, испуганно опустив глаза. – Это.... Я могу объяснить... – Что объяснить? - Ксандре лишь озадаченно повела бровью, - Не стоит, я и так всё понимаю, - "да ни черта ты не понимаешь, Ксандре", - Отличная память на лица. Плавно, лаконично, твёрдо. Прекрасный стиль. Мне нравится. Айхенвальд замер. Обернулся, столкнувшись с холодным льдом в детских глазах. Слова её были искренними, но на лице эмоции никак не отражались, словно заточённые в вечную мерзлоту. И такая похвала никак не сочеталась с прежними её морозом манеры речи и слов. Лёд с её глаз не сходил. Слышать похвалу Рихтер привык. Для него такие слова не были чем-то особенным и их он воспринимал, как должное, как то, что должно быть. Лесть людей, в попытках угодить сыну герцога Севера, окружала его ещё с ранних лет, и он считал её своей постоянной спутницей. Но она говорила иначе, без фальши. Одна эмоция так прекрасно раскрывает её, что любое её действие становится удивительным по своему появлению, по лёгкости. И он поверил. Так легко доверился её словам, что совершенно разучился понимать, что он ощущает, ощущал когда-либо. Он забыл человеческое. Девочка чуть наклонила голову набок, ожидая ответа, но Рихтер снова уставился в свой блокнот. Язык юноши, казался, застыл, а горло сдавило. И всё, что он выдавил своим охрипшим голосом, было: – Спасибо. Лицо Ксандре чуть просветлело, как показалось ему в тот момент. Она приподняла уголки губ и сузила глаза, всмотревшись в его лицо. Ещё секунда, и мягкая улыбка пропала, она чуть кивнула и развернулась, готовясь уйти, но Айхенвальд, сам того не понимая, придержал её за рукав блузки. – Вы... Вы можете забрать это, если вам понравилось, - почти прошептал он. Рихтер резко отбросил руку, поняв, что он делает. Ксандре лишь снова чуть приподняла брови. Этот жест, казалось, обеспокоил её, но виду она не подала, только остановившись и уставившись безразличным взглядом в чужие синие глаза. – Я? Забрать? - проговорила Ксандре тем же тоном, - Могу ли..? Она опустила взгляд в эскизы и вновь подняла его. Лицо её ничего не выражало, но промелькнувший блеск чёрных глаз выдал её с головой. – Конечно! Всё же, я даже не спросил вашего разрешения, - виновато говорил Айхенвальд, и руки его дрожали от своей неуверенной речи, - То есть, извините... Рисунки ваши. И он протянул кремовый лист в обтянутую перчаткой руку девочки. Она чуть поколебалась, но всё же подарок приняла. Бумага нежно прижалась к её груди, обхватываемая ею. Она немного постояла, смотря себе под ноги, но вскоре подняла глаза – ...Благодарю, сэр Айхенвальд. Я буду ценить это, - неожиданная мягкость её тона прошла острым лезвием рядом с сердцем Рихтера. Она снова, не изменяя привычкам, кивнула и плавно повернулась. Эхо её шагов плавно отдалялось от хозяйки, но всё же отдалялось и от Рихтера. В мыслях у него было пусто, как в коридорах Айхенвальдского замка. Ни света, ни тьмы. Внутри его мыслей гулял холодный ветер, руки дрожали, но вовсе не от леденящей температуры. Но равномерные шаги резко оборвались в конце коридора. Казалось, что её вдруг на секунду заполнили сомнения, но тут же эхом прозвучал её негромкий голос: – Ох, и ещё... Прошу, не появляейтесь в этом крыле, - влезала в мысли Рихтера Ксандре. Она коснулась рукой двери, другой ещё сильнее прижала лист к себе, - молодой господин терпеть не может незваных гостей. Надеюсь на ваше благоразумие и понимание, - холод разреженного голоса надламывал корку мыслей Рихтера, лишая их пустоты, но наполняя скулящим отчаянием. Дальнейшие её слова и слышать не хотелось, - Мой вам совет: не ищите здесь встречи ни с кем. Даже со мной. Прощайте. Затем она стремительно скрылась. Грохот старой двери оглушил Айхенвальда, заставив прийти в себя. Эта встреча, казалось бы, совсем непримечательная, по сравнению с другими, пробудила в Рихтере ту жестокость, которая граничит с помешательством, именно то, что он испытывал долгие годы, получая отчёты из графства и имея возможность наблюдать лишь со стороны. Именно тогда он захотел отдать ей весь мир, чтобы увидеть её улыбку вновь; тогда же желание лишить мир её, жадно сковав в своих руках, заставило ощутить гнев.

***

В его детстве, мать Рихтера часто сидела в гостиной за белым, начищенным до жемчужного блеска роялем. Она закрывала глаза, нередко хмурила брови и скользила руками по чёрно-белой клавиатуре. Её манера игры передалась ему. То, как она могла изображать звуки, передавать эмоции в мелодии пальцами, несомненно бежало по его крови, усиленным кровотоком нагревая мышцы его рук. Фортепиано не было для него чем-то особенным, как для его матери. Обучившись этому, продолжать это дело он не стал. Был ли какой-то толк в его умении? Он считал, что нет и лишь безразлично смотрел на забытый инструмент в саду, откидывая воспоминания в сторону. Ксандре тоже виртуозно играла на фортепиано. Игру нельзя было назвать совершенной, но она была проста и понятна, как для слуха, так и для сердца. Вовсе не так, как играла Ольга. Сначала он видел Ксандре в одиночестве на чердаке, скорбно осматривающую старый инструмент, а после и самолично лицезрел её игру. Тогда его прошиб ток. Льды внутри взорвались, и из-под них вытекла свежая бурлящая кровь. Эмоции, прежде не имевшие власть над ним, повязали его на крепкий ошейник, волочили его за собой в тьму неизведанного влечения. Наверное, встреча с ней в этом поместье, была лишь шуткой, которая жестокой Судьбе несомненно нравилась, и она продолжала совершать их над ним. Одна другой больней, они касались его сердца, но насквозь пробивали душу. Эти несколько месяцев были как благословением для него, так и ужасающим проклятьем, что он не мог контролировать. Встреча с Ксандре - добровольная стойка лицом к стене с дулом пистолета у затылка. Это русская рулетка, в которой барабан полон. Он мёртв уже заочно. Рихтер никогда не умел любить. Может, он и любил, но любил извращённо, неправильно. Юношеская заинтересованность переросла в одержимость, в грязную зависимость, от которой уже даже и не мерзко, - настолько она прижилась к нему. Если бы он умел любить, то он бы полюбил весь мир, но он не смог. И тогда его инстинктивное, зверское "я" вспыло наружу. Желание присвоить, забрать и растворить в себе занимало всю его душу, когда дело касалось Ксандре. Может, с её появлением, его жизнь и стала извечной борьбой его человеческого с преобладающим большинством древнего и мерзкого. Но сожалеть он никогда не переставал. Это чувство, казалось, перешло ему генетически, как синие глаза, как вороные волосы, как пластичность его игры. Всё от матери. Всё тонет в ненависти. Казалось, словно его отец был готов на всё, лишь бы Рихтер не унаследовал титул. Бывший герцог нередко раздумывал усынавить ещё одного мальчика и не скрывал своих намерений. Даже несмотря на то, что второй сын его оказался болен с рождения и никто не знал, когда Смерть настигнет его, он отдавал ему всю свою оставшуюся любовь и ласку, наплевав на Рихтера. Он в целом представлял для него пустое место. Конечно, никто и не скрывал, что старший сын герцога был копией его почившей матери, но для самого Айхенвальда этот факт казался пугающим. Рихтер видел, как он боялся его. Никогда не позовёт на ужин, не составит компанию на охоте; отправлял он только по два подарка в год - один на день рождения, другой на Зимние Празднества. Оба без подписей, без открыток. Младшему же брату его, Михаэлису, он никогда не отказывал в просьбах, был с ним на "ты", баловал подарками и мог весь день опекать его, пока тот болел. Рихтер не ненавидел ни отца, ни брата, но обделённым он себя ощущал. Будучи ребёнком, он ужасно обижался на них двоих, но после его зависть переросла в презрение. И эти двое перестали играть вообще какое-либо значение в его жизни. Потребность в их любви давно превратилась в пепел, но он никогда не переставал нуждаться в Ксандре.

***

Инициатором праздных вечеров в поместье Де Крой несомненно был Альбрехт, старший сын семейства графов и любимец графини. Избалованный ею, он позволял себе слишком многое, знал, что ему позволено всё и своими привилегиями пользовался. Альбрехт Де Крой, русоволосый красавец с чертами лица, которые леди светских кругов считали весьма привлекательным, был горделив, жаден, хитёр и до ужаса проворен, коварен и расщётлив. Лицемерие скрывал за улыбкой, а дьвольскую натуру прятал за мягким взором красных глаз. Он знал, за что ухватиться, чтобы достать нужное ему, и знал, что делать, чтобы оставить своё при себе. Альбрехт обожал азартные игры, был распущен и от светских забав никогда не отказывался. Он терпеть не мог одиночество, поэтому всегда был окружён людьми. Но и их ему не хватало. Он всегда стремился на место лучшего, лишь бы прибрать себе всё внимание, лишь бы устремить все взгляды на себя. И Рихтера ужасно задевало то, как Ксандре смотрит на него. Казалось, она сама того не понимает, насколько же её взгляд переполнен безответным чувством и отчаянием. Он видел, какая разруха происходит в ней. Та былая пустота теперь зияла, обвенчанная безнадёжностью. Тоска застывала в её движениях, голосе, взгляде, потому что она испытывала гораздо больше, чем вообще могла. Всё, что она была способна делать - это мучительно вянуть, терпя всё то, что на неё навалилось и продолжало мёртвым грузом падать на её хрупкие плечи. Девочка, ещё совсем ребёнок, ощущала слишком много тревоги и лишь продолжала внутренне проваливаться в бездну. Айхенвальд это видел, и всё, что он мог - это молча сжимать кулаки до крови, скрипя зубами. Жаль, то место, куда затягивала чернь своих же чувств, не была той же, в которую был погружён Рихтер. Они падали с одной высоты, но их обоих ждал разный конец. Она слаба внутри, как тонкий лёд, что в конце осени покрывает лужи на дорогах. И Альбрехт сломал бы её рано или поздно. С момента её попадания в Де Крой, в тот день, когда её нашли в их саду, Ксандре уже была обречена на это. Рихтер ненавидел всё. Ненавидел, что Альбрехт знал о том, что она чувствует и только жадно пользовался этим, дабы утолить свою скуку. Ненавидел Ксандре за её взгляд и эмоциональность к сыну Де Крой. Ненавидел людей, которые насмехались над ней. Но уже детских забав им было недостаточно. Альбрехту наскучило и тайно приводить её на вечера в закрытую комнату, заставляя развлекать гостей. Рихтер знал, какому насилию Ксандре подвергалась, самолично видел, какие шрамы он оставляет на белых запастьях, на спине, как безжалостно обливает её грязью и прилюдно унижает. Но она не возникала. Стояла, словно фарфоровая расколотая статуэтка, смотря в пустоту. По началу, лицо её выражало такую буйность эмоций, такую красочность, которая ей не присуща, но позднее боль и гнев сменились на полное равнодушие. Ксандре молчала, сидя с безэмоциональным лицом, когда горящие окурки касались её рук, когда её платье и лицо обплёвывали объедками, когда кидались посудой и вилками. Казалось, пустота всё-таки поглотила её. И Альбрехт был недоволен этим. Он гневался на неё, кричал, как умолишённый, бил сильней, но кроме пустых глаз он не получал ничего. Раньше Рихтер лишь завидовал. Больше ничего другого ему не оставалось, понимая то, что она ощущает по отношению к Альбрехту, и видя, сколько личного Ксандре открыто для него. Он понимал желания Альбрехта видеть её такой. Да, это пугало, но безумие заполняло мозг своими нейронами. Привлечь её внимание было необходимо так же, как и дышать. И он лишь следовал за этим. Но причинять боль он больше не хотел. Хотелось лишь ощутить её присутствие рядом. Мысли уже не заполняло ничего, кроме этого. В них, в их жидком кипящем соку, плавилось всё остальное, и в снах на него смотрели лишь её тёмные глаза. Она, её худая невысокая фигура, взрослеющая с каждым годом, пропечатывалась на обратной стороне его век святым образом.

***

Их судьбы связало слишком много событий той зимы. Острые нити её сковывали их, резали кожу, впивались в самые вены и артерии. Они переплелись слишком плотно, слишком тесно. Нити на давали сбежать от этой участи. Их прочность слишком высока, чтобы разойтись, не ранив друг друга. И Рихтер понимает это, как никто другой. Потеряться в собственных воспоминаниях Рихтер был бы не против. Он бы отдал себя на съедение прошлому, если бы более никогда не увидел Ксандре, если бы он лишился её. Поэтому он никогда не забудет, как в ту зиму она протянула ему свою руку. Не забудет он, как она станцевала с ним один короткий танец в отдалённом углу бального зала. Не выйдет из его памяти и то, как Ксандре плакала у дверей в Главный зал, как Альбрехт забрал её тогда. Рихтер долго искал её после, и, когда нашёл, она лишь молча посмотрела на него. Он долго охранял её сон на его плече в тот день. Он помнит касания её руки на его щеке, когда она обрабатывала его раны после тренировок. Он никогда не забудет, как она назвала его глаза прекрасными, как улыбнулась ему тогда, Рихтер не забывает чердачную комнату с покрытой белыми простынями старой мебелью, пыльный рояль там и их встречи возле него. Она разговаривала смело, но касаний боялась. Ксандре говорила, что не любит людей и не верит в них, не доверяет. Она никогда не видела в жизни чего-то особенного и никогда не рассказывала ни про себя, ни про своё прошлое. В ней было столько неизведанного и тайного, что она казалась лишней, чужой, совершенно не соответствовала той увенчанной золотом и богатствами среде Де Крой. И всё-таки, тот мир никогда не подходил ей.

***

Мысли в голове Рихтера смешались. Ему казалось, что его мозг расплавляют. Обжиг был столь горяч, что эта навязчивая мысль проедала костную ткань, становясь частью атомов клеток крови и разносясь по всему телу жгучей кислотой. Паника хватала его за ноги, уволакивая в глубокую посмертную яму. "Она ничего не помнит" "Она... ничего не помнит!" "Не.. помнит... ничего?.." – Чёрт возьми, почему она не помнит? - кричал Айхенвальд, снося очередную стопку бумаги на пол, - Почему..? Предметы на столе с треском бились об паркет, разбивались. Дмитрий видел, как эмоции волнами накрывали лицо герцогом куполом, лишая кислорода. Он неистово злился, но в ту же секунду и плакал. Руки его дрожали, глаза будто что-то искали, но глядели в пустоту. Что-то внутри него надломилось, стоило ему понять то, что тогда так гложило его сознание. Отчаяние не было с ним нежным. – Ваша Светлость, успокойтесь! Прошу вас! - спокойным голосом говорил дворецкий, пытаясь унять герцога, - Постойте же! – Не твоё дело! - вскричал он, толкнув мужчину. Дмитрий упал на пол, с грохотом обрушая стопки книг. Когда дворецкий понял, что случилось, Рихтера в комнате больше не было. Айхенвальд думал, что её речь и поведение раньше - всего лишь притворство. Но поняв, что она не помнит ничего, связанного с ним, его охватил гнев, а после удушающей хваткой сжала боль. Конечно, улыбаться перед ней с этим осознанием было нелегко. Ему не хотелось, чтобы эмоции отчаяния снова наполняли её лицо ужасом. Иначе она точно уйдёт, и найти её он больше никогда не сможет. Он не собирается больше отпускать её. "Она... меня не вспомнит?" "Никогда?" Прошлое больше не на его стороне. Больше нет смысла хвататься за эту нить, нет больше смысла пережёвывать остатки её привязанности, ожидая, что она добровольно останется с ним. Теперь в его руках лишь будущее. И правда. В его руках - чистый лист. Абсолютно нетронутая часть истории, которую он напишет сам, пока Ксандре ничего не знает. Ему нужно лишь привязать её к себе как можно крепче, заставить хвататься за него, как за спасательный круг, заставить связать их новыми нитями. И всё то, чего он добивался все эти годы, обязательно прольёт свой свет на неизвестное для них двоих будущее. – ...Верно, - бормочет он, рассматривая масляный портрет в фигурной рамке, - Разве так не проще? Его рука медленно коснулась бледной щеки на холсте; глаза жадно впились в бархатный коричневый холод глаз напротив, ища одобрения своих мыслей. Томный взгляд из-под светлых ресниц лишь молча изучал его лицо.

***

Ксандре ненавидит грязь. Она не любит помпезность и праздность. Ей нравятся приглушённые тона, минимализм и природа. Она терпеть не может жару, ей по душе прохлада и тень. Поэтому Рихтер сам выбирает дизайн их будущего загородного поместья, сам ведёт наблюдение за стройкой и отслеживает соответствие чертежам. Он выбирает тёмные обои, светлый потолок, мощёные мрамором лестницы и колонны. Балконы согласует сделать с утончённой лепниной, а в гостиную повесить лишь несколько картин в серебряной рамке. Конечно, она не сразу привыкнет к общей жизни, поэтому в план проекта он вносит строительство двух раздельных комнат и одной общей, на этаж выше. Он не строит каменный забор и тяжёлые ворота, но планирует усилить охрану, ставит ключевые защёлки на окнах, крепкие двери. У неё не должно появиться повода сбежать от него, а у него должны быть способы, как удержать её рядом. Читать она ненавидит, поэтому библиотека совсем небольшая. Но если вдруг ей станет скучно, то он выделил специальную закрытую секцию для неё. Она любит пирожные, поэтому он планирует оформить их прямую поставку из самых известных кондитерских страны. Рихтер много думает над их общей комнатой, но решает, что она сама распорядится ей. Всему своё время, ему не стоит торопиться. Окончание постройки дома планируется через два месяца. Конечно, никаких фальшивых документов он не собирался делать, всё это лишь предлог удержать её рядом, а после он сам обеспечит ей безопасность. К этому времени она обязательно привыкнет к нему, обязательно привыкнет к Северу, привяжется к людям. Айхенвальд пропадает вовсе не на фронте, а самостоятельно осматривает каждый этаж построенного дома. Всё должно быть идеально, потому что Ксандре не потерпит грязи. Дорога занимает почти пол дня, если скакать верхом, поэтому он скачет быстрей, ведь нельзя оставлять её одну даже в Айхенвальдском замке. Он и так слишком много отсутствует. Но в любом случае, в ближайшее время, совсем скоро, он сможет видеть и чувствовать её каждый день. Их время не будет ограничено как тогда, как это было всегда. Да, торопиться ему не стоит... Два месяца ничего не стоят, по сравнению с тем, сколько ждал он.