её портрет

Сплю снова отвратительно тревожно. Каждая ночь сопровождается бесконечным бегом по снежному лесу. Но догоняю вовсе не я - охотятся на меня. Тяжёлая поступь, быстрый шаг, хруст снега, напускной ужас и страх, сковывающий лёгкие, заполняют пространство, приобретённое с таким трудом мною у Гипноса. Просыпаюсь в холодном поту, кровать кажется ещё холоднее, а комната темнее. Самочувствие с каждым днём всё хуже, а бег преследователя всё быстрее. Раньше всё это сопровождалось лёгкой сонливостью и головокружением, сейчас же тошнота накрывает меня с головой. Я знаю, грядёт ужасное. Я в тупике. Я нервно отсчитываю дни до Новогодних Празднеств и теперь их количество я способна показать пальцами одной руки. Если так и продолжится, я не смогу даже встать с кровати и это вовсе не то, что я планировала. Апатия накрывает с головой. Веду запись с трудом, но сегодня мне, на удивление, чуть лучше, чем вчера. Руки более не трясутся. Несмотря на все обстоятельства, я сижу крайне тихо. Аппетита у меня нет, питаюсь крайне плохо. Больше, чем одну тарелку супа или гарнира, в себя запихнуть я не могу. Возможно поэтому меня мучают головные боли, хотя и это давний симптом. Здесь до сих пор нет ничего, хоть издали похожего на нейролептики, поэтому попытаться хоть как-то настроиться на настоящее я не в силах. Передо мной открывалась настоящая возможность наконец оставить это чёртово прошлое навсегда, запереть на замок и выбросить ключ, но о чём речь, когда перо я держу, прилагая огромные усилия. Софи явно заметила моё состояние, но на удивление вопросов не задаёт и действует чётко. Она молча приносит еду, молча убирается, молча находится рядом. И всё-таки она невероятная девушка. Большинство слуг Айхенвальда прекрасные люди и настоящие профессионалы своего дела. Я действительно рада, что в такой период я окружена подобными людьми. Кажется, сэр Штольц сказал тогда слишком много... Нет, ужасно много. Кто теперь Рихтер такой? Как мне снова найти силы поверить в своё будущее без угроз? Я не должна говорить "спасибо" за ту встречу со Штольцем, которую Айхенвальд так милостливо разрешил. Мне бы ни за что не помешал его запрет. Я бы встретилась с капитаном, даже если бы к моему горлу приставили меч, а к виску - пистолет. Я человек чести. Может быть, уже давно не своей, но человеческой точно. Я нашла сэра Штольца у ворот замка на следующий день, после событий на озере. Он молча затягивал пряжки на седле своего коня. Из ноздрей чёрной вороной лошади вырывались еле заметные струи горячего пара. Стоял гул голосов, преимущественно мужских, осевших, сиплых, но всё ещё громких. Фигуры в блестящей от холода экипировке грузили снаряжение и сумки в телеги. Движение сильных ловких рук почему-то явно контрастировало с белым пейзажем, и в моей голове промелькнула мысль, что красные лица солдат гораздо более гармонично улыбались бы на юге, где-нибудь у морского берега, у кораблей и свежей горячей растительности. Сэр Штольц отличался какой-то витающей кислой нотой сожаления и угрюмостью. Он будто не замечал смеха и крупногабаритного движения вокруг, хотя обычно активно подключался к бурным разговорам, и его щёки также покрывались красным, почти томатным, румянцем. Его точёное лицо обрамляла меховая шуба, накинутая сверху на мощные плечи, обтянутые толстой сетью кольчуги и металлических лат. Коричневый мех белел по краям от его размеренного дыхания, прилипая к лицу. – Наконец-то я нашла вас, сэр Штольц, - улыбнулась я, - Погода сегодня ужасает. – Леди. Он обернулся и выглядел крайне удивлённым. Брови его сдвинулись. – Вам не стоило приходить, - звучал его голос тихо, но грозно. – Я... хотела извиниться. Это из-за меня вас.. – Нет, - перебил он, - Не из-за вас. Не берите в голову. Рано или поздно, мне бы пришлось уехать. – Но... – Леди Ксандре, вы знаете лучше всех, где ваша вина, а где вина, ну, скажем, случая. Воспринимайте это как.. должное. Я не в обиде. Он приятельски похлопал меня по плечу. Его тёмные брови снова нахмурились, как он обычно это делал, когда улыбался. И действительно, на его лице расплылась улыбка. Свежая, тёплая, как летний полдень, совсем чужая для промёрзлой зимы. – Сэр Штольц... И вы это просто так примите? Подвергнете свою жизнь огромной опасности из-за этого.. из-за эрцгерцога? Вы шутите? - дрожащим то ли от обиды, то ли от злости или грусти, голосом проговорила я, сжав кулаки. – Не разбрасывайтесь такими словами. Мы на территории герцогства, поэтому будьте осторожны. - спокойно ответил командир, - Вы совершенно не цените себя. Помните, что тут вы полностью зависите от воли Его Светлости. Поэтому, ради своей же безопасности, умерьте пыл. – Я не понимаю вас! Почему вы беспокоитесь о ком-то, кого знаете меньше месяца, а на себя вам совершенно всё равно?! - выпалила я на одном дыхании, смотря в чёрные глаза Штольца, - Нет уж, так не пойдёт. Сейчас же идём к этому Айхенвальду. Я... Я неосознанно потащила его за руку в сторону замка. В голове была сумбурная каша из одних эмоций, грязно мешавшаяся с импульсивными мыслями. Казалось, моё хлоднокровие, которое я с таким трудом воспитывала в себе всю свою жизнь, таяло, разливаясь кипятком по всему моему телу. – Ксандре! Перестаньте! Звучный голос командира резко раздался за моей спиной. Большие руки стряхнули мою ладонь и развернули к себе практически одним движением. – Успокойтесь! Это не ваше дело. Я сам решил ехать. – Да как же вы... – После я действительно дал герцогу согласие лично. Эта поездка запланирована, и я просто поехал раньше положенного. – То есть, вы.. – Да, мне пришлось. Пожалуйста, поймите меня, Ксандре, - говорил он, сжимая руки на моих плечах, - Просто.. Его Светлость вспылил. Вы для него важная гостья, поэтому ваша безопасность так необходима... Я думаю, вы в любом случае уже помирились с эрцгерцогом, ведь так? Я знала, что честности мне не ждать. Всеобщий приоритет - тайна моего пребывания здесь. Обида перемешалась ежесекундно с яростью, и мне захотелось вопить. – А, тогда всё ясно! Конечно же, уезжайте отсюда. Ваши слова - жалкое подобие правды. Не хочу вас даже... слышать! Вас и ваши оправдания. Я хотела вырваться тут же, потому что от настигающих чувств понимания происходящего мои глаза застилала стеклянная плёнка. Слёзы всегда с трудом выбегали из моих глазах, но тогда я была готова упасть и зарыться под снег прямо на месте. Но руки командира не дали мне ни уйти, ни двинуться. Он выглядел так, будто решается на что-то чрезмерной важности. – Леди, послушайте, что я сейчас скажу. Прошу, это действительно важно. - говорил он шёпотом, чуть склонившись над моей головой, - У озера, там, у Гёттербурга, я оставил для вас кое-что. Первый дуб на пути в лес. Вы поймёте, когда именно нужно будет найти это. Не ищите раньше, не рискуйте и никому не говорите об этом диалоге. Здесь вы... не будете спокойны. Но сейчас вы в безопасности. Не торопитесь делать что-то. Просто... ждите. Мои мысли тогда замёрзли. Сердце словно упало, и я беззвучно задыхалась. Уверена, мой взгляд тогда был ужасно жалок. – Что вы имеете в виду?.. Почему?.. Сэр Штольц молча смотрел на меня, не торопясь говорить. В его лице читалось что-то на крае беспокойства, какого-то внутреннего колебания и заведомой скорби, но, быть может, это всё была игра случая. Его глаза были чернее темноты. – Не молчите... Скажите хоть что-нибудь, прошу. Я очень... боюсь, - шептала я, сжимая мех накидки на его плечах, - Сэр Штольц? Ответьте же, ну!.. – Ксандре, я знаю гораздо больше, чем вы думаете. Гораздо больше, чем вы сами. И, поверьте, пока вы ни о чём не знаете, пока вы сами - белый лист, не помнящий и не знающий ни о чём, - то вы обязательно будете в личной безопасности и комфорте. Когда-нибудь вы доберётесь до правды, я знаю это. Но не доверяйте никому более. Мне хотелось упасть. Изчезнуть. Осознание снова проходило по протоптанным ужасом дорожкам, оставляя кровавые следы. Я всё знала, всегда знала, что это спектакль со мной в главной роли. Я чувствовала это всегда, но никогда не предавала нужного значения. Я лишь марионетка в руках кукловода, безвольно повисшая на спасающих от падения нитках. Было ужасно глупо верить, что коротковременное спокойствие было построено мной. Я глупа, как младенец. Я действительно чистый лист, ничего не знающий о себе, о людях. В этом мире моя только жизнь, но и она запросто ходит по рукам, словно разменная монета. А могу ли я вообще что-то..? Не знаю. Сэр Штольц не дал мне ответов. Я никогда не давала себе ответов. Никто не давал мне ответов, упорно тыкая меня в ошибки. Раньше моей была хотя бы надежда, но и она отобрана, смята, словно носовой бумажный платок, сожжена, как труп в крематории, и рассеянна по засохшей пустоши. Возможно, именно после того разговора я потеряла равновесие. Моё состояние пограничное, вялое, мёртвое. Всё, что я испытываю - это страх, тревогу и непоколебимый ужас. Моя паранойя, рано или же поздно, станет реальностью, если уже не стала. Если бы я могла, я бы залезла на люстры, зарылась бы в щели дерева полок в шкафу, растворилась бы в стакане воды, лишь бы уже потерять свои чувства, лишь бы снова закрыть их в титановый шкаф своей памяти и не знать ни о чём, кроме пустой темноты. От кого исходит эта угроза, о которой говорил Штольц? Очевидно, я в клетке Айхенвальда. И я до ужаса боюсь Рихтера. Боюсь, когда наша встреча в замке в течение дня становится неизбежной, или когда он просит встречи за ужином. Боюсь, когда под его пальцами прогибаются клавиши. Мне ужасно плохо, когда я слышу его игру, когда слышу его голос, вижу его синие пронзительные глаза. Он, кажется, знает что-то. Эта хищная ямочка над уголоком губы продолжает тайно упрекать меня за всё, проклинать его и это чёртово место. Мне стоит сбежать? Снова? Но какой смысл, когда я уже не беглянка, а полноценная мишень двух семейств. Их мотивы аморальны, смешны до абсурда и неизвестны. И потому мне так противны все они, всё их существование в целом. "...Белый лист, не помнящий и не знающий ни о чём". Но, быть может, я в безопасности, пока не помню и не знаю ничего, пока я слепа и безоговорочно доверяюсь в руки ситуации и Айхенвальда... Всё хорошо, пока я не лезу дальше, пока я бесхребетна и глупа. Как раньше. Но стоит ли моя вынужденная глупость этой борьбы? Да за что я вообще собираюсь бороться и нужно ли мне это? Я утопаю в вопросах, в подозрениях, в страхе. С каждым днём моё лицо всё больше напоминает лицо трупа: синие, почти серые с фиолетовыми жилками, синяки под глазами, отвратительные сухие губы, расчёсанные щёки до красных пятен. Мне кажется, завтра я вовсе не узнаю себя в этом кривоватом серебряном зеркале. Я знаю, что это страх, это Север и Де Крой вперемешку с моим прошлым съедают моё настоящее, мои мысли, моё тело и существо. И всё-таки, я стала бояться смерти. Нет, не смерти, а того, что меня снова лишат свободы. Мой кошмар - это размытие моих границ чужими касаниями, чужим присутствием в том, что только моё личное и ничьё больше. Я устала... Собственная я опять и опять ускользаю из собственных рук. Чувствую, что в моих кошмарах однажды меня настигнет Рихтер. Страх этот уже словно прописан в моих ДНК. Его кошмарно длинные пальцы сомкнутся на моей шее, продавят трахею и вырвут язык. Я чувствую это всем своим телом, когда вижу его. Мыслить реально тяжелее с каждым днём, и человека более в нём я видеть не могу, не желаю. Не хочу верить, что этот человек знает так много, не хочу верить, что его руки касались меня. За последние время у меня накопилось достаточно оснований для подобного первобытного ужаса. Всё просто копилось, нарастало, как раковая опухоль. Возможно, это довольно странно... Я боюсь того, от кого получала лишь помощь. Но такое множество вещей резко стало указывать на виновность Рихтера в каком-то невидимом ужасном сотворении, что все свои эмоции я могу слить только на эти параноидальные подозрения. Нет, я с самого начала этого замысла знала, что меня ждёт неудача. Сколько было случаев, когда он скрывал от меня что-то? А его отношение ко мне, слова, исполнение всех прихотей, появления из ниоткуда, поддержка в "нужный" момент... Это же абсурд! Я знаю его чуть меньше месяца, но он словно знает меня всю жизнь. Это его я видела в окнах Гёттербурга. Да, точно, он был там. Он знал, что произойдёт с самого начала и ждал, когда же ему проявиться. То же самое и с моим появлением в замке... Он знал, что я приду и что приду именно я. Ту пуговицу он оставил специально. Я не знаю и не могу знать, сколько вещей ещё было сделано по его прихоти и когда, но они все нацелены на меня. Не понимаю, как я могла думать, что несколько разговоров могли сблизить нас. Почему я упустила такую очевидную вещь? Почему принимала всю его помощь, весь этот уход? Возможно, я надеялась. Как бы я ни была разбита, мне всегда было страшно и в порыве я хваталась за всё, что могла. Но снова ошиблась. Штольц лишь разбудил меня, не более. Сомнения были всегда, но он лишь очистил мой разум от тумана. Так ли ценны эмоции, как о них говорят? Этот сумрак страшен. Эта завеса тумана заставляет боятся, потому что никогда не знаешь, что оттуда выползет. Я не знаю, сколько это может продолжаться, но есть ли другой выход кроме того, что мне посоветовал Кречмер? Его попросту нет. Верно, теперь я - белый лист. Это моё клеймо. Но я обязана убедиться в своих подозрениях. Мне нужны доказательства.

***

Слышу стук, но вовсе не те знакомые три лёгких удара косточкой кисти руки Софи. Это что-то тяжелее, что-то громче. Моя спина покрывается мурашками. – Ксандре, я могу войти? - говорит, будто шепчет из коридора Рихтер, - Слышал, ты плохо себя чувствуешь. Я поджимаю губы, бегая глазами по комнате, словно надеясь, что смогу спрятаться. Наигранная маска спокойствия даёт сбой, и уголки губ дрожат, а брови непроизвольно сползают на глаза. – Ксандре? Его голос становится громче, а моё дыхание чаще. Совершенно не хочу видеть его. – Ты в порядке? В голосе Айхенвальда слышатся мерзкие подрагивающие гласные, а слова становятся чётче и громче. Играет волнение, словно он проживал это несколько раз и сейчас действительно боится..! Ненавижу. Делаю рывок всем своим остатком сознания и быстро, бесшумно переползаю на кровать, накрываюсь первым попавшимся под руку вязаным платком, пытаясь унять дрожь рук и мышц лица. Сердце отстукивает тяжёлый марш, ударяя по ушным перепонкам. Ещё секунда, и, кажется, давление внутри моего черепа сдавит мозг. – Герцог..? Ох, войдите, - бормочу я, имитируя сонливость. Дверь отворяется со скрипом, но тихо. Его почти беззвучные шаги оказываются совсем рядом с моей кроватью. Я сажусь, протирая глаза. – Оу, так ты спала... Мне стоит уйти? – Нет-нет, проходите. В любом случае, я уже не сплю. Лицо его чуть притупилось, но он прошёл в комнату дальше, усевшись в кресло. Меня снова пробрала дрожь. – Горничные ответили, что ты не спишь... Прошу прощения, что разбудил, Ксандре, но, если ты хочешь, то отдыхай дальше. Я понимаю. – Нет, не нужно, - отмахиваюсь я, садясь в кресло напротив него, - И так, какова же цель вашего визита? – Сразу к делу, значит? Тогда, может, выпьем чаю? Сегодня завезли новый сорт. – Ну... От чая бы я не отказалась. – Замечательно. Он позвонил в колокольчик, стоящий на столике. В комнату забежала девушка, а после вернулась с чайным сервизом и печеньем. Рихтер снова велел подать ему алкоголь. Его бокал с прозрачными выступившими каплями снаружи наполнился знакомой красноватой жидкостью, по запаху очень напоминающей ягоды, но с ноткой горчинки какао. Странный запах. – Хочешь попробовать? Превосходный ликёр, - спрашивает герцог, улыбаясь одним уголоком губ, - Не то, чтобы я всегда много пью, но это что-то особенное. Ручаюсь, что вкус не разочарует. – Я не фанатка такого, но пахнет действительно интересно. Но от пробы откажусь, - отвечаю я, делая глоток чая. Привкус мёда и корицы мягко сглаживают горло, но мята дарит бодрость. Руки наконец перестают трястись, и я облегченно вздыхаю. – Как хочешь, заставлять не буду. - хмыкает он, - Но, вижу, чай пришёлся тебе по вкусу, верно? Если не ошибаюсь, такой сорт есть только в южном районе Айхенвальда... И частично поставляется в Де Крой и Вюллерн. Может быть, это лишь мои подозрения и стресс играют со мной, но его навязчивость кажется крайне раздражительной. Навязывает свою компанию, пытается развзять диалог... Для чего? – Да, вкус чудесный, - проговорила я, делая очередной глоток, - Но всё же я бы хотела обсудить, зачем вы сюда пришли. Обычно вы сообщаете о своём приходе заранее. Снова ухмыляется. На его левой щеке виднеется ямочка, но она косит вверх, под глаз, словно пытаясь вырваться с отведённого ей места, из-за чего она приобретает вид искусственный, фальшивый, наигранный. Мне вновь становится тревожно, словно я в очередной раз переживаю один и тот же сон. – Ксандре, разве ты торопишься? Мне кажется, из нас двоих, я единственный, кто и вправду занят. Но у нас времени сегодня достаточно, не волнуйся, - произносит он и смотрит мне в глаза, будто пытаясь ткнуть меня в ошибку. – Знаете ведь, что я не люблю пустых разговоров, - резко отвечаю я, - Тем более, вы не так уж и близки мне, чтобы иметь возможность разговаривать по душам. Мне захотелось немного задеть его самодовольство. Ткнуть собственноручно, что границы есть границы, и ему их переступать недозволено. И ямочка с его лица исчезает, вид его на секунду становится мрачным, но крайне узнаваемым. – Не близки, говоришь... Что ж, как знаешь, - бормочет он и опускает веки с выдохом, - Но, судя по всему, сейчас ты точно не в настроении. Я что-то сделал не так? Повторюсь, я не хотел будить тебя... О, если бы ты знал, что я знаю всё... Все твои действия идут "не так". Я думаю не так. Рихтер, ты догадываешься, но чего стоят твои догадки о моих намерениях, по сравнению с тем, что я действительно думаю? Ничтожно мало. – Нет, не переживайте. После сна мне всегда не по себе. - перебиваю я, как можно быстрее стараясь замять его оправдания, - Поэтому прошу, давайте перейдём к сути. Снова улыбается уголком рта. Рихтер наверняка ощущает, сколько стен я выстроила перед нами. Я боюсь вести себя так, как это было ранее. Но и нужным не считаю. Никакой враждебности, просто безразличие. Нет ничего лучше, чем маска обиды прямо сейчас. – Ксандре, мне кажется, тебе необходим свежий воздух, - резко говорит Айхенвальд, вставая с кресла и одним глотком допивая ликёр, - Может, нам стоит... – Рихтер, я не в настроении для прогулок. – Сегодня наконец солнечно. Немного ветрено, но снег сверкает удивительно. – Я не хочу выходить. Пожалуйста, не медлите и переходите к сути, я устала. Демонстративно гляжу ему в глаза, потирая лоб. Лицо герцога как-то обостряется, синяки под глазами словно проваливаются глубже и темнеют, а угловатые черты носа и скул вдруг приобретают агрессивный характер холодной стали. Вот то лицо, что я увидела впервые, когда появилась на пороге его кабинета. Истинное, каменно-морозное и стабильное превосходство и хладнокровие. Улыбаться мне ему совсем не идёт. – Понимаю. - басит он, снова, со всей ему присущей изящностью, садясь в кресло, - Но разговор выйдет затяжным. Это насчёт Зимнего бала. Рихтер тянет руку в карман брюк, но вовремя останавливает себя. Он шикает себе под нос и до середины наполняет бокал рубиновой жидкостью. – Если вы будете поменьше говорить о том, как же хорош чай на Севере, то уложимся в самые кратчайшие сроки, - позволяю себе язвить, потому что именно так бы сделала та Ксандре, которая устроила сцену в рыжем парике, только перевалившись за двери замка. Герцог в ответ лишь хмыкает, и снова его догадки теряются на заднем плане. Выражение лица вновь смягчается, и линия рта расплывается в мягкой улыбке, похожей на линии гирлянд, протянутых от одной заснеженной крыши дома к другой в преддверии праздника. – Ну, ты права. Но это чистая правда. – С вами никто и не спорил, - отвечаю я, демонстративно делая глоток чая. Смешок и звон пустого бокала в ответ. – В любом случае, более с этим вопросом медлить нельзя, - говорит Рихтер, убирая волосы со лба бледной рукой, - Ты понимаешь, что одна единственная ошибка может стоить намного больше, чем наше сотрудничество может позволить? Если Де Крой тебя раскроют или твои действия покажутся им хоть отдалённо похожими на действия младшей дочери их семейства, то всё буквально перестанет иметь смысл. "Сотрудничество"... Вот это мерзость. Даже слышать не желаю весь этот бред. Абсурдность его мотивов, способного буквально пожертвовать даже благополучием собственного положения в герцогстве, начинает казаться мне ужасной глупостью. – Вы думаете, я иду на риск, потому что так и не поняла серьёзности всей ситуации? Вы издеваетесь? Если быть откровенной, я бы провалила весь обдуманный план, лишь бы дать Айхенвальду провалиться за то, что он насмехался надо мной всё это время, но отдавать контроль над политической ареной графству Де Крой я не желаю тем более. Ещё я действительно не знаю, что может случиться со мной, если я вновь окажусь в бегах или руках той семейки, поэтому гораздо проще продолжать держаться того, чего я держалась эти несколько недель, - эрцгерцогства. Ведь пока я белый лист, я в безопасности, ведь так? – Нет, я просто напоминаю, что ты должна ставить высокую цену на свою безопасность. – И я прекрасно осознаю свою ценность. Насчёт этого не волнуйтесь. Уши вянут после каждого слова. Шатёр упал, а клоуны смеются. Что ж, теперь уже и не знаю, действительно ли я раскаиваюсь за тот случай с ножницами. Оказывается, мой язык был умнее меня и уже наплёл всего того, о чём, по моему совсем недавнему мнению, я буду сожалеть. Теперь мне искреннее не жаль. Хотя, думаю, я свыкнусь с этой внутренней неприязнью и она вновь станет частью моей обыденной жизни. Всё и правда циклично. Рихтер на минуту замолкает, что-то обдумывая. Более от него не веет холодом. Я снова натыкаюсь на барьер, не в силах прочитать его чувства. Прекрасный контроль или его отсутствие. – Возможно, старший сын графства узнает тебя слишком легко, - тихо мямлит Айхенвальд, складывая руки в замок, - Поэтому то, что ты планируешь, может стать ямой для тебя же. Всё-таки, безопаснее будет увезти тебя. Да, так будет лучше. Неважно куда, но сейчас эту проблему решить можно гораздо быстрее... Лучше бы Рихтер действительно пронзил меня мечом, а не принимал меня в свой замок. Лучше бы он убил меня, но слышать подобное я просто не могу. Ни физически, ни как-либо ещё. Его забота и слова откликаются во мне позывом тошноты. – Нет. Я должна воочию увидеть бал и гостей, - отрицательно отвечаю я, глубоким вдохом удерживая окатившее меня чувство омерзения, - Герцогство сейчас самый большой подозреваемый в сокрытии моей фигуры, и вы точно знаете об этом даже. Поэтому нужно дать почву для новых слухов. И с этим я разберусь уж точно, поверьте. – Ксандре, я не сомневаюсь в тебе и в твоём плане, но я сомневаюсь в Де Крой. Ситуация обострилась после того, как они потеряли тебя из поля зрения, - серьёзным тоном раскладывает слова Рихтер, медленно подбираясь взглядом к моему лицу, - Ха-а... Конечно же, информация о том, что у меня гостит некая девушка, уже точно известна центру. И насколько бы я не был сторонником тотального контроля, слухи всегда найдут способ стать услышенными. – Тогда... Просто обратим слухи своими союзниками. Если графству важно найти именно их "любимую" младшенькую Ксандре Де Крой, то этого они уже никогда не получат. Её уже нет, можете не волноваться. Она мертва. - говорю я, смотря в ответ на его настойчивый взгляд. Из-под чёрных аккуратных, словно линии устремлённых вверх острых башен, бровей, на меня смотрят два холодных бриллианта. Губы Айхенвальда растягиваются в улыбке, и ямочка вновь продавливает его щеку, обещая что-то мерзкое.

***

Всё это время, несмотря на явные проблемы со сном, я не приняла не единой таблетки снотворного, что так настойчиво выпрашивала у Софи. Все 7 штук, если не считать ту, которую я должна получить сегодня, я с надеждой отклыдывала. Одинокий мешочек с практически способной убить дозой приплюснутых и пахнующих травами таблеток уютно лежит в моём прикроватном столике, ожидая своего дня. Возможно, после Празднеств я смогу собрать нужное количество. К счастью или сожалению, но эта доза не предназначена для меня. Её выпьет кое-кто гораздо важнее, кое-кто, кто всё ещё считает необходимыми визиты ко мне в течение дня, кто безумолку может говорить на любые темы, прикрываясь обсуждением плана, и тот, кто слишком быстро растопил свои стены для меня. Учитывая, в каких условиях растят наследников герцогства (об этом знаю лишь по слухам, но несложно догадаться, что приграничный феод - колыбельная монстров) и чему здесь обучают солдат, могу сказать, что у Айхенвальда нечеловеческая выдержка, пугающая выносливость и наверняка есть устойчивость к ядам и препаратам. Но я не планирую убивать: мне достаточно того, что он не будет в сознании. И, по крайней мере, времени должно хватить, чтобы добраться до другого крыла, куда проход мне запрещён под любым предлогом. Герцог прячет в своём логове слишком много вещей, в существовании которых я обязана убедиться. Любое подтверждение слов Штольца о том, что я в опасности, подойдёт. Хотя, если я найду пару грязных секретов, будет ещё лучше. Может быть, слухи о его склонностях никогда и не врали? Ворошить чужие скелеты в шкафу становится достаточно увлекательным, когда теряешь интерес к своим. Касательно происходящего... Возможно, я снова действую глупо и безрассудно. Да, конечно, укрыться в ближайшей лесной усадьбе Айхенвальдов было бы гораздо безопаснее с какой-то точки зрения, но я обязана увидеть этих подонков, должна вдоволь посмотреть на тот хаос, что имею полное право сотворить. Тем более, куда меня повезёт герцог? Как я могу верить его словам, когда моё доверие полностью разорвано в клочья и струится пеплом над замёрзшими лесами? Мне трудно концентрироваться на многих вещах, но в определённые моменты я чувствую некое "вдохновение", и более буквы перед глазами не расплываются, такими же контрастными и свежими становятся цветы, а речь преобретает смысл. Но сад всё равно теряет своё очарование, покинутый собственный хозяином. Без Михаэлиса сад буквально затух. Я совершенно потерялась в накопившихся проблемах, позабыв о нём. Мне стыдно, потому что я упустила из вида его отсутствие, когда заметить его было лучше и проще всего. Он пропал так, словно его фигура никогда и не отражалась в стёклах оранжереи. Цветы помнят всё, поэтому влажные бутоны сразу дали понять, что Михаэлис отсутствует. Я не видела его ни сегодня, ни вчера. Спросить мне некого, искать его бессмысленно. Люди утекают из моих рук, словно песчинки, словно время. Это тревожит и печалит сильнее, чем я думала. Гораздо сильнее...

***

Лёгкий стук в дверь, ветер за окном. Сразу узнаю человека за дверью. – Войдите. Софи улыбается, ставя поднос с чайным набором и печеньем на прикроватный столик. – Снова метель, а море даже не мёрзнет. Напротив, опять бушует и злится, - рассказывает девушка, разливая чай, - Говорят, завтра снова моряков, как дохлую рыбу, будут по берегам собирать. Каждый раз слышу одно и то же, но никак не могу привыкнуть. Жуть. – Север - страшное место. - нахожу один единственный ответ я. Софи молча кивает и замолкает, подавая мне чашку. Я делаю глоток напитка, чувствая аромат цветов и тепло в груди. Лепестки плавают на дне, нежно касаясь стенок. Балкон вновь заметает снегом. Серая синева неба заполняет собой пространство. Софи тут же бежит задёрнуть плотные шторы, и мои глаза последний раз пробегаются по пропадающим в снежной туманности башням. Мгновение, и комната наполняется медовым светом светильника и керосиновых ламп. – Кстати, леди, Его Светлость просил передать, что ждёт вас в его кабинете. Велел прийти вам по возможности, как будете готовы. – Поздновато для визитов, - неохотно вздыхаю я, вновь отпивая из чашки. – Герцог также попросил сказать, что он приготовил для вас подарок. Его Светлость, кажется, обеспокоен вашим здоровьем и желает скорейшего выздоровления впредверии Празднеств. – Ох... Тогда чуть позже. Не люблю остывший чай. – Рада слышать! - восклицает горничная, - Следует прибрать хотя бы ваши волосы перед визитом. Вы слишком их запустили. – Не стоит, Софи. Уверена, я не пробуду там долго. – Я лишь причешу, - настаивает горничная и спешит к трельяжу, - И... Вы же не собираетесь идти в этой ночнушке? Я опускаю глаза на своё платье. Совершенно обыкновенное. Чёрное, без излишеств платье с высоким воротом. Оно всегда казалось мне лаконичным и опрятным, но назвать его "ночнушкой"... – Нет, я не собираюсь тратить время на переодевания, - твёрдо говорю я, - Просто расчеши меня. Этого достаточно. – Как пожелаете, леди, - чуть склоняет голову девушка. Софи легко проходится по моим коротким волосам, изредка жалуясь на запутанные узелки волос. Помню, как она удивилась моей неопрятной стрижке в первый же день и долго вздыхала вслух, ровняя концы и отрезая длинные, пропущенные мной, прядки. Её тогда, кажется, интересовал вовсе не цвет волос, а их длина. Сколько же я услышала сожалений по отношению к стрижке... Не счесть. – Ну что же, готово! - возгласает Софи и подносит мне зеркальце, - Вам нравится? Я подумала, что, раз ваши волосы стали длиннее, вам очень пойдёт бант. Я прохожусь рукой по прибранному сзади пучку, ощущая жёсткие пряди и мягкость шёлка ленты. В моей голове проскальзывает картинка, где я, на пару лет младше, смотрюсь в подобное зеркало. На моих розоватых от помады губах вырисовывается широкая улыбка. Чьи-то руки чуть касаются ткани голубого платья на плечах. Голос звучит приглушённо, но мой смех звенит отчётливо, словно он и не принадлежит мне. Лицо моё расплывается, покрывается матовой плёнкой, но юношеский голос становится чётче. Он говорит что-то, но речь его мне незнакома, смысл слов совершенно мне недоступен. Фразы словно звучат по ту сторону зеркала, теряясь во времени и пространстве... Меня резко одёргивает рука, вытаскивая из наплывшего тумана ирреальности. Голос горничной звенит прямо над моим ухом. – Леди! Вы в порядке? - озабоченно зовёт меня Софи. – Да... Всего лишь задумалась, не волнуйся. – Вы так долго не отвечали, что я растерялась.. – Всё в порядке, Софи. Такое... случается. Девушка кивает, испуганно бегая по моему лицу глазами. Я чуть улыбаюсь ей, словно мягко успокаивая. – Ну, всё не так, плохо, как я думала. Благодарю. - говорю я, осматривая оставшееся без волос по бокам лицо. Я слегка отвыкла от подобных причёсок, поэтому совершенно не ожидала увидеть настолько осунувшиеся щёки. Пятна сошли, но общий вид лучше не стал. Я неспешно кладу зеркало рядом, перевернув его. – Всегда пожалуйста, леди, - вновь склоняется горничная, начиная улыбаться, - Разрешите вас сопроводить? – Да, конечно. Мы двигаемся по тёмному коридору. По мере нашего приближения предметы вокруг приобретают характерные им очертания, насыщаясь медовым светом лампы. Вокруг ни звука, и лишь наши шаги эхом расходятся по помещению. Горничная останавливается у незнакомой мне широкой двери. Место я вижу впервые. В воздухе витает запах краски, пыли и влаги. Я оглядываюсь, пытаясь вглядется в скрывшиеся во тьме детали пространства, но не выходит. – Что ж, вот мы и на месте, леди, - говорит Софи и стучится в дверь, - Ваша Светлость, леди прибыла. – Входите, - еле слышится бас герцога из-за плотных дверей. Я переступаю порог, и меня ослепляет свет множества настенных ламп. Потолок высокий, куполообразный и совсем тёмный, в отличие от отсвящённой комнаты. Я смаргиваю неприятное ощущение и осматриваюсь по сторонам, разглядывая небедный интерьер: длинный чёрный диван примерно посередине студии, повёрнутый в сторону широкой двери балкона; огромное зеркало с лепниной на левой стене с синими шторами по бокам; мольберт и куча завешанных полотен в правом углу у балкона, а рядом такое же больше количество ящиков с банками и тюбиками краски, с кистями и альбомами; небольшое пианино и пару чёрных кресел со столиком рядом с ним; куча полок с книгами и картины в серебряной раме на правой стене; балкон завешан бархатными толстыми шторами, но в верхнем окне в форме полукруга виднеется тёмное небо и летящий снег. Беспорядок присутствует частично, но в целом комната выглядит прибраной и чистой. Фигура герцога неподвижно застыла на диване, и я мысленно сравнила его со статуей Родена. – Не знала, что вы рисуете. Он мгновенно поднимает на меня глаза, меняя позу. – А ты не торопишься, - говорит герцог посмеиваясь, - Ты что-то сделала с волосами? Тебе идёт. Рихтер улыбается, оглядывая меня. От его взгляда по моей спине проходятся мурашки, но я лишь в ответ чуть приподнимаю подрагивающие уголки рта. – Благодарю. Это Софи постаралась. У неё золотые руки. – Радует, что вы так поладили. Эрцгерцог встаёт с дивана, направляясь к чайному сервизу на столике. – Можете не предлагать чай. Совсем недавно я уже выпила достаточно. – Ну, настаивать не буду, - возвращается он на место, жестом приглашая меня сесть рядом. Я сажусь чуть дальше от него, оглядывая доступные взору картины. Половина из них - пейзажи здешних лесов, а другая - одиночные или групповые портреты в необычном стиле. – Если отвечать на твой первый вопрос, то да, я действительно увлекаюсь живописью, хотя иногда отдаю предпочтение карандашным эскизам. Это моё давнее хобби, если можно так выразиться, - говорит он, тоже оглядывая настенные холсты, - Возможность творить подобным образом во многом повлияла на мою личность и её становление. – Выражаетесь достаточно благородно. Немного неожиданная манера, - отвечаю я, - Но картины и вправду... впечатляют. У вас неклассический стиль, а что-то более живое. Вижу, вы действительно много вложили в своё творчество, и это не может не восхитить. Мне нравится. Ответ словно застывает в воздухе. Пауза в диалоге начинает казаться слишком долгой, а фигура Рихтера прозрачнее. – Благодарю за слова, Ксандре, - вдруг говорит он, - Немного не ожидал... такой похвалы. – Ну, будет достаточно глупо не сделать комментарий таким гениальным картинам. Не то, чтобы мои слова были ложью. В картинах эрцгерцога действительно есть что-то необычное, притягательное. Думаю, я и правда восхищена его талантом. Давно не сталкивалась с творчеством. – И... что же за подарок вы приготовили? Уверена, я здесь не для того, чтобы обсуждать ещё один ваш талант. – Ха-ха, действительно, - отвечает герцог и жестом кисти подмечает сказанное, - У меня для тебя кое-что есть. Думаю, тебе понравится. – Интригует. В ответ очередной смешок. Рихтер поднимается с дивана и подходит к шкафу, встроенному в стену. По началу, заметить его сложно, но сейчас, приглядевшись, очертания двери даже бросаются в глаза. Айхенвальд присаживается на корточки, ищет что-то глазами, бегая ими по полкам, и, наконец, наткнувшись на нужный предмет, вытаскивает. – Что это? - в недоумении спрашиваю я, оглядывая положенную Рихтером на стол розовую коробку внушительных размеров. – Открой и увидишь, - самодовольно произносит он, складывая руки на груди. Я неторопливо приподнимаю плотную крышку. На дне коробки оказывается белая меховая шуба и три крохотных розовых футляра. – Я подметил, что твоя одежда совершенно не подходит для носки на Севере, - говорит герцог, подходя ближе, - Примерь. Я опирался на свой вкус, поэтому если не понравится, то дай мне знать. Я киваю в ответ, принимаясь распаковывать оставшиеся коробочки. В первой оказывается брошь с чёрным агатом, в следующей - серьги с крупными жемчужинами, а в последней - кольцо, обрамлённное мелкими бриллиантами. Свет, отражающийся от камней, режет глаза. Рихтер лишь улыбается мне в ответ на мой недоумевающий взгляд, молчит. Это совершенно не то, что я вообще когда-либо ожидала получить. Хотя, если брать в расчёт то, что платой за проживание, роскошное питание и уход, стали лишь некоторые данные о Де Крой, то в целом, я должна была быть готова к такому (хотя я в принципе не была готова абсолютно ни к чему, решив оставаться в своём радужном мире)... Но получить что-то подобное безвозмездно? От Айхенвальда? Слишком рискованно. Особенно сейчас, когда вся его поднаготная вывалилась на меня тонной падали. – Это уже слишком, Рихтер. Я не могу это принять. – Почему? - брови герцога чуть приподнимаются верх, а глаза наполняются озадаченностью, - Что-то не так с дизайном или, может, ожидаешь подвох? – Нет, дизайн великолепный, даже слишком, - отстраняюсь я, закрывая коробку, - Скорее, второе. – Просто воспринимай это, как подарок на Празднества. Ничего больше. – Вы уверены? – Ты не должна мне ничего взамен. Я не такой человек, будь уверена, - словно читая мысли, отвечает Айхенвальд, усаживаясь на диван, - В любом случае, я планирую показать тебе ещё кое-что. – То есть, это ещё не всё? - озадаченно спрашиваю я. – Возможно. Но ради последнего подарка придётся пройтись. – То есть.. Подарок на улице? – Верно. – Но сейчас не лучшее время для прогулок. Вы вообще видели, что там творится? Рихтер кидает взгляд на окно и замолкает, что-то обдумывая. – Погода, конечно, сегодня не радует, но увидеть это точно того стоит. Пока подождём, пока метель утихнет. Я лишь кротко киваю в ответ, не находя что же ответить на его слова. Что же он так рвётся мне показать? Снова прикажете томиться в ожидании развязки? Что ж, тогда посмотрим, сколько мне даст этот вечер.

***

– Ксандре, может, примеришь шубу? Я помогу. – Не откажусь. Герцог поднимает вещь, острожно поднося её ко мне. – Должно быть, белая пушнина обошлась вам очень дорого? - спрашиваю я, вдевая руку в широкий рукав. – Ну, не сказал бы, что герцогство разорилось от таких трат. Впрочем, это ничто, не думай об этом, - говорит Айхенвальд и отходит, давая мне пространство взглянуть в зеркало, - Смотрится прекрасно, да? – Да... Даже удобно. И не так тяжело, как я думала. Я делаю шаг к зеркалу, осматриваю себя с разных сторон. Мех мягко касается кожи лица. Я стараюсь улыбнуться самой себе в зеркало, но всплывает то воспоминание, и мышцы не слушаются, желание пропадает. – Рад, что тебе понравилось, - отражение Рихтера в зеркале снова расплывается в улыбке. В доброжелательной и красивой, в отличие от моей, кривой и неуклюжей. Ямочка на его щеке застывает, словно становясь очередной возможностью попасться на это обольщение, словно заставляя ощутить вину за то, что я не могу так же улыбнуться в ответ, - А ту шубу стоит выкинуть. Мне показалось, она в не самом хорошем состоянии. – Никогда не знаешь, что будет завтра. Пусть висит, не будьте так жестоки. – Ну, как пожелаешь. Но, буду честен, тебе совсем не идут такие обноски. – Мне всегда нравилась та шуба. Конечно, не сравниться с этой, но в ней было достаточно удобно и тепло. – Хорошо-хорошо, но просто помни, что достать для тебя ещё одну нетрудно. – Благодарю, но не стоит. Таким подарком я уже довольна, - стараюсь я замять тему, - Кажется, вы обещали показать мне кое-что, когда метель утихнет? Взгляните. – И правда, - поднимает взгляд Айхенвальд на окно, - Тогда позвольте? Он подаёт мне руку, прямо как в тот день в оранжереи. И я снова молча лишь киваю, давая согласие. Позади слышится скрип закрывшейся двери и шорох меха. Рихтер молчит. Его лицо в темноте совершенно безэмоционально. В памяти показывается день, когда я впервые оказалась в его кабинете. Пахло травами и чем-то горьким. То холодное, почти ледяное выражение лица с такими же безжизненными глазами смотрело на меня из темноты. Дрожь пробирает спину, и я отворачиваюсь, не в силах более взглянуть на него. В голову резко приходит озарение, похожее на чёртову паранойю: "Он убьёт тебя".

***

Тревожно и морозно. Снег окутал совершенно всё. Ноги с трудом идут по плотным сугробам. Ветер кидает в лицо остатки снежной бури, царапая щёку. Вокруг лишь белые ели и готический Гёттербург, "обитель божеств", кажущийся в темноте ещё более мрачным и высоким. По склону, внизу, сквозь тяжёлые ветви елей и дубов проглядывается идеально очерченное озеро. Буран оставил на тёмном льде полосы снега, будто пройдясь тяжёлой когтистой лапой по чернеющей глади. Ветви деревьев плотно переплетаются, создавая непроглядные лабиринты темноты. Переступишь границу - и ты принадлежишь лесу. Навсегда во власти неизведанных земель Айхенвальд. Время застывает в воздухе, не в силах справиться с температурой. Хватка герцога не слабеет, он всё так же держит мою руку своей горячей ладонью в кожаной белой перчатке. Тепло ощущается даже через два слоя материала, отделяющим кожу моей руки от его. Я смотрю под ноги на блестящий снег, видя лишь мощные ботинки Рихтера, оставляющие глубокие следы в сугробах. Кажется, оступись я, он даже не почувствует этого, всё так же продолжая держать мою руку в своей и монотонно и чётко переставлять ноги. Между нами лишь молчание, но я ощущаю эту огромную пустоту, похожую на Му¹. Но после неё невозможна ни Нирвана, ни просветление или какая-либо другая форма высшей жизни. Эта пустота поглотит с головой и заставит кровоточить. Утопит в собственной личине, как и сделал бы лес, как и сделал бы герцог Севера. Я знаю, что не выберусь живой. Моё сознание навсегда сгниёт где-то на пороге Новогодних празднеств, под слоем снега у хододной низкой травы. Я поднимаю голову. Передо мной широкая спина, облачённая в меховое пальто чёрного цвета. Кожаные ремни плотно стягивают толстую ткань на крепком теле, натягиваясь каждый раз с очередным вдохом. Снежинки поблёскивают в вороных волосах и улетают с порывами ветра. Клубы пара от дыхания Рихтера овивают его голову, словно морской туман у маяка. Движения лаконичны, отточены, тело и дух закалены в бою. Голову он всегда держит вверх, а передвигается точно, целенаправленно, совершенно без лишних движений. Герцог больше напоминает зверя, нежели человека. Это ощущается настолько пугающе и неотвратимо, как приближающийся взрыв земного ядра, как апокалипсис. Тем не менее, это слишком естественно. Слишком обыденно. Всегда есть хищник и его жертва, всегда будет кровь и борьба за жизнь. Но есть ли смысл броться за неё, когда её конец предугадан? Шаги Айхенвальда замедляются, он останавливается, и его дыхание прекращается. В ушах крики бьющихся об острые скалы волн и вой ветра. – Мы на месте. Я оглядываюсь по сторонам. Под ногами - чернь волн и моря, а вокруг - белеющее пространство снежных гор и высоких деревьев, поддающихся силе морского ветра. Лицо щиплет ещё сильнее, чем ранее. Половинка луны светит достаточно, чтобы разглядеть местность, но слишком плохо, чтобы увидеть лицо герцога. Но смотреть на него слишком страшно, слишком рискованно. – Здесь вид гораздо лучше, нежели из моего кабинета, - говорит Рихтер, и его слова уносит ветер, - В детстве я часто бывал здесь. И зимой, и летом. Здесь всегда что-то далёкое кажется чем-то близким. Вытягиваешь руку - и словно весь мир твой. Герцог поднимает глаза на небо, протягивает ладонь, но тут же, словно опомнившись, опускает. На секунду мне кажется, что в его зрачках отражается вся небесная карта, каждое светило, совершенно не боясь той отчаянной глубины, что таится на дне. Ещё секунда. На зеркальной поверхности чёрных в темноте ночи глаз появляются цветные волны, смывая крапинки-звёзды. Я устремляю взгляд туда же, куда и он. Это северное сияние. – Волшебно, не правда ли? Айхенвальд завороженно смотрит на растекающийся цветной свет, следит за колыханием. Он не выглядит, как тот, кто пронзит меня мечом, но я рефлекторно сжимаю руки. Но от страха ли? Нет, возможно, меня стенает волнение. Смесь чувств, от которой вид передо мной становится всё более завораживающим. – Это... слишком красиво. В ответ молчание. Айхенвальд сейчас погружен в пучины, неизведанные мной. Пучины, которые пытается исследовать лишь он. Мне кажется, движение для него в ней - естественно. Я же топлю себя на месте, а любые попытки выбраться только делают хуже. Я не хочу думать об этом. Я хочу, чтобы меня накрыло волной от увиденного, чтобы я навсегда отпечатала это в своей памяти, как нечто воистину прекрасное. Но я думаю лишь о себе. Меня разрывает эта пустота, и я сравниваю эту вечно безмолвную красоту окружающего пространства с гнилью внутри меня. И это чувство собственной ничтожности разрывает меня. Чувствую, как по щеке бежит что-то тёплое. Касаюсь лица, и ткань перчатки становится мокрой. Это... слёзы? Одна за другой, они скатываются на подбородок, застилая сияние матовой пеленой. Ощущения неожиданно концентрируются на тепле левой ладони: Рихтер так и не отпустил мою руку. Да, однажды нас что-то связало. Тонкая нить осознания даёт яркий разряд. Тысячи мыслей колотят по черепной коробке. Воспоминания? Тревога? Бред? Я не могу разобрать эти бессмысленные сигналы, но точно уверена в одном: я знаю, кто он. Картинки на плёнке сознания со скоростью света сменяют друг друга. Ком тяжелеет, оседает слоем чёрной смолы, утягивая меня из реальности. Вспышки ярко ударяют по глазам, в ушах нарастает писк. Нить рвётся. Я падаю в сточные воды, чувствуя лишь, с какой силой колотится моё сердце. Синева его глаз перед моим лицом растворяется во времени, как и плавные волны сияния. Ладонь тает в последних отчётливых чувствах тепла чужого тела, и я наконец сама исчезаю из собственного кошмара, проваливаясь в ничто.

***

"Альнилам". Предрассветное солцне прорывается в высокие окна особняка, наполняя уже опустевшие бокалы золотой россыпью. Гости, опьянелые и немощные от ночи неиссякаемого содома, пытаются продлить мгновения своей бодрости несвязным разговором или хриплым смехом. Неоткрытые, ещё холодные, запотелые бутылки вина отчётливо помнят руки проституток, принёсших их накануне. На лицах девушек - всё та же улыбка, которая зияла на хорошенькой мордашке утром и днём. Ни тени усталости, и только мутная пелена сверху заставляет засомневаться в их безоговорочной радости. Впрочем, лишь Вивьен безмолвно спит, небрежно укутанная в бардовый атлас простыней. Чёрные волосы неподвижной волной лежат на подушке. Её лицо совершенно спокойно, и только плавно вздымающаяся от дыхания спина говорит о том, что в ней всё ещё теплится жизнь. Её кожа покрыта тёмными пятнами и глубокими укусами. Запёкшаяся кровь матовой плёнкой сидит на поверхности. Хаотичные отметины разбросаны по её телу, но на лице девушки уже нет ни боли, ни наслаждения. Лишь тихая безмятежность и спокойствие. Но Альбрехт не смыкает глаз. Холодное солнце, выбившееся из-за бархатной шторы, заставляет его хмуриться. Более ему не хочется касаться этой бледной спины, сжимать худые руки до их посинения и рвать плоть. Ночные воспоминания, покрытые туманом выпитого вина, иссякают. Всё вокруг вновь вызывает отвращение. Реальность сдавливает горло, заставляя потянуться за очередной бутылкой выпивки. Но стол завален мусором: вытлевшие окурки, пробки, мятая бумага, монеты, бусины, скомканные бумажные обёртки. Альбрехт оборачивается, но вновь сталкивается с чёрными прядями волос и израненным тонким телом. Отвращение и жажда сплетаются вместе, мучая его гудяющую голову. Не вытерпев более, он встаёт с кровати. Бутылки, как домино, со звоном падают на пол друг за другом. Красное вино заливает пол. – Господин? Вы уже проснулись? Приторный, еле слышный голос Вивьен ударяет по ушным перепонкам. Альбрехту противно его сладкое звучание. Он касается пульсирующих висков и тянется за очередной бутылкой. Слова девушки отзываются звенящим эхом, наполняют собой пространство вокруг. – Нет-нет, позвольте. Я сама вам налью. Альбрехт не отвечает, молча следя за торопливыми движениями Вивьен. Её тёмные рассыпчатые волосы, ниспадающие паучьим шёлком до самых бёдер, мозолят его глаза, вызывая желание выдрать их с корнем. Нестерпимая ненависть гонит кровь, захлёстывает его. Что-то в нём с треском ломается, и всё настоящее становится для него мерзким и раздражающим. Совершенно бездумно, Альбрехт швыряет девушку на кровать, и падающий бокал со звоном ударяется об пол. Его руки мгновенно обхватывают тонкое горло девушки, сдавливая его. Вивьен хрипит, хватается за его руки, пытаясь выпутаться, но всё безуспешно. Глаза её краснеют, наполняются горячими слезами. Волосы путаются, липнут к её лицу. Хватка не ослабевает. Стук в дверь. Альбрехт приходит в себя и резко отходит назад. Вивьен делает тяжёлый хрипящий вдох и рефлекторно хватается за горло. Быстрыми движениями она перебирается на противоположный край кровати и садится, словно сомкнувшись всем телом. Дыхание даётся ей с трудом, с болью, которая проходит по выступающим позвонкам дрожью, будто подкожный паразит. Сухие хрипы вырываются из её горла, но с каждым разом они становятся всё тише. Вивьен резко поднимает свой взгляд на него. В её глазах Альбрехт видит испуг, проносящийся в её глазах искрами. – Юный господин! Вам срочное письмо. Голос посыльного из густого пространства реальности доносится до ушей Альбрехта очень размыто. Пытаясь сморгнуть ощущения дереализации с глаз, он движется к двери, пытаясь избавиться от снова подступающего приступа раздражения и злобы. Голова гудит, а перед глазами картина минутной давности: он, его руки, плотно смыкающие тонкую шею до дрожи собственных мышц, горячие слёзы и тёмные, почти чёрные и почти знакомые глаза... Ещё один стук дверь, но уже более настойчивый. Де Крой, на мгновение выпутавшись из мыслей, в два шага добирается до дверей и судорожно проворачивает ключи. Как только он видит мужчину, его веки тяжелеют, усталость накатывает в одно мгновение, как волна, будто и бессонницы у него никакой нет. Желание наплевать и забыть всё ударяет по голове и он тянется к ручке, чтобы закрыть дверь, но его останавливает голос пришедшего: – Письмо срочное. Велено передать прямо юному господину Де Крой в руки, исходя из важности содержимого, - звенит в ушах альт посыльного, расплываясь в дымке. В голову ему лишь приходит, что срочное письмо он может ждать лишь от матери, но и эта мысль теряется слишком быстро. Усилием оставшейся воли, Альбрехт ставит подпись о получении в протянутую прямо к его лицу расписку. С прикроватной тумбы он хватает первую попавшуюся ассигнацию и швыряет её мужчине. – Сдачи не надо. Проваливай. "Раздражает", - проскальзывает у него в голове, и он захлопывает дверь перед удивлённым лицом. Его взгляд касается снова лежащей к нему спиной Вивьен. Хрипов более не слышно, но она молчит, изредка содрагаясь от сдерживаемых рыданий. Извиняться Альбрехту вовсе не хочется, как уделять этому время и внимание, ведь "это лишь часть её работы, она сама это выбрала, а я заплатил". Сейчас, когда настоящее наконец приобрело стабильную форму и у него появилось кое-что действительно стоящее, он решает выкинуть присутствие в комнате какой-то проститутки. Наконец, разорвав семейную печать графства, он достаёт кремовые листы бумаги. Буквы мелкие, каллиграфичные, содержание детальное и ласковое. "Действительно от матери", - думает он, пытаясь разглядеть написанное в полумраке комнаты. – Вивьен, встань и открой шторы. Девушка молча соскакивает с постели, шмыгает носом, но шторы тут же раздвигаются с характерным бархату звуком. Зимнее солнце резко поглощает комнату своим светом, заставляя Альбрехта по привычке нахмуриться. Он беглым взглядом читает написанное. С каждой прочитанной строкой его лицо приобретает выражение удивления и настороженности.

«...Думаю, тебе будет интересно узнать о том, что я услышала на днях на приёме у маркиза. Эрцгерцог Айхенвальд месяц назад приютил какую-то родственницу (хотя об этом стало известно совсем недавно), но никто не знает, откуда она взялась и кто такая. Сведений из той северной глуши никому достать более не удалось, но всё это очень настораживает. Расследование проводится до сих пор, но чего-то действительно значимого так и не было найдено. Но у меня есть и более приятная новость для тебя, дорогой! В этом году Зимний бал будет проводиться в замке Айхенвальд, на Севере. Там всё и разузнаем. Да, я немного разочарована, что королева не отдала эту честь нам, но я уже подустала от этих ежегодных хлопот, да и возраст не тот... И все просто взбудоражены, как, конечно же, и ты, Альбрехт, не так ли? Я уже придумала концепцию одежды на этот год для нашей семьи, так что думами себя не утруждай. «...» ...Надеюсь, что обязательно увижу тебя в ближайшее время! Не засиживайся у мадам долго. Всё-таки, партнёрша тебе требуется явно по-солиднее, а такой ты в куче проституток не найдёшь, я то знаю.»

После прочтения письма Альбрехта накрыло осознанием: Ксандре всё это время была на Севере, у этого сукиного сына Айхенвальда. Как же он сразу не додумался искать там? Все её следы обрываются слишком резко, а значит подчищал профессионал. "А что эта жалкая, оставшаяся без гроша в кармане, девка способна сделать одна? Да ни черта не способна!" – Эта мразь, этот ублюдок... Её... Сука! Он стукнул кулаком по тумбе. Вещи с грохотом скатились на пол, сталкиваясь с бутылками, мараясь в разлитом вине. Письмо в скомканом виде полетело в другой угол комнаты. Ненависть оказалась безумно сильной. Гораздо сильнее, чем это возможно. – Немедля собирай свои вещи, - гремит голос Альбрехта, - Поедешь со мной.