её портрет

Четыре дня она пролежала в беспамятстве. Маленькая холодная ладонь касается рук, протирает тело от бесконечного потока пота, а затем её сменяет большая, горячая, как кожа Ксандре, так что касания руки призрачны, почти неощутимы на лице. Чувствуется запах трав, но он так далёк, будто сон, видение о прошлой жизни в бесконечных лесах, полях и горячих солнечных лучах, от которого сочные пышные цветы благоухают. Физическое тело захватило власть, пуская саму Ксандре по течению раствора серого вещества мозга. Она помнит жар, как в аду; тремор конечностей и жуткий озноб, а дальше глубокие провалы и голоса, зовущие её из вакуума на поверхность. Болезнь совсем поглотила душу. Сон будоражит нервы. В нём Ксандре снова бежит по лесу, за ней погоня и её же кровавые следы израненных ног. Ей не больно, но так холодно, что каждый вдох, словно жидкий азот, прожигает лёгкие. Она уже знает, куда направляется. Главное - успеть добежать. Куда? Бег и холод. Лес и снег. Погоня до самого конца. Ветки елей раздвигаются, чернеющий лёд перед ней блестит на морозном солнце. Ксандре бежит, знает, что нельзя останавливаться. Вступает на замёрзшую гладь, но за ней тянутся глубокие трещины. Лёд поднимается отколовшимися глыбами, разламывается с грохотом, подобным грому, но ноги сами несут её. "Первый дуб на пути в лес", - маячат в голове мысли и знакомый голос. Да, она ищет спасение, ищет клад, который вытащит её из этого кошмара. Еловый лес редеет, показывая широкие стволы громоздких спящих великанов. Она знает, что переступила границу, дальше лишь глухой лес древесных титанов. Но вот он, огромный дуб, его призрачная тайна, что скрыта под его корнями. Ксандре падает на колени, и роет, роет, роет. Пальцы стираются в кровь о замёрзшую землю, синеют и трескаются ногти. Её белая ночнушка рвётся, марается, покрываясь красными пятнами и чёрной промёрзшей грязью. Яма становится всё глубже, а пальцы - синее. Они изодраны до мяса, кожа свисает уродливыми шмотками, но она копает всё глубже и глубже. Но ничего нет. Ксандре чувствует, что кто-то уже близко, он за её спиной, и ужас накрывает её дрожью. Из глаз текут слёзы. И кошмар несёт её дальше, загоняя в петлю повторяющихся действий, не давая проснуться. А она роет, роет, и роет... Дальше лишь жар, очередные провалы и лихорадка. Сон преследует её до самого пробуждения. Но, кажется, теперь Ксандре помнит всё. Она разлепляет, не торопясь, слипшиеся ресницы. Одна за одной, медленно, пока сон ещё стекает по стенкам черепной коробки. Вокруг - темнота и холод синего бархата. Балдахин наглухо задвинут. Девушка с усилием поднимает ослабшие руки, пытаясь раздвинуть тяжёлую ткань, но кости ноют, а мышцы слабы и растянуты. Слабость накатывает волной, и Ксандре вываливается наружу, глухо ударяясь о пол. Ковёр отвечает холодом, а она снова горит от накатывающего жара ещё не утихшей болезни. Тело само прижимается к твёрдому ворсу, заставляя впитать прохладу. Ксандре проводит рукой по скрученным жгутикам ковра, раскатывает пришитый бисер, и понимание приходит резко: это не привычная ей комната. В ней нет кровати с балдахином, ковра... И столько пустого пространства. Глаза, привыкшие к темноте, начинают разглядывать очертания предметов. Три задвинутых тёмными шторами окна, два староватого дизайна кресла у подножия высокой кровати, огромный шкаф у стены, совсем тихо потрескивающий камин, большая, закрытая занавеской картина над ним, покрытый белым чехлом рояль у окна. Слишком много пустоты, так броско выделяющейся на фоне огромных предметов. Комната была давно покинута, нетронута, только сейчас обживаемая человеческой болезнью. Девушка поднимается, хватаясь за прикроватный пустой столик, смотря по сторонам. Пальцы в пыли. Позвонки прокручиваются, хрустят с ноющей болью, но она не обращает внимание. Шаг за шагом, она спускается с подъёма прикроватной площадки, оглядывается. Солнце пробивается сквозь тонкую щель штор. Пыль плотной дымкой купается в тонком луче свете. Ксандре одёргивает громоздкие занавески и встречается с заснеженными верхушками елей за заледеневшим стеклом. За ними виднеются шпили грозного Гёттербурга, его тёмный фасад и длинные окна. Чёрная гладь озера смотрит на Ксандре, вглядывается в её глаза... Но не узнаёт их. Что-то изменилось. Иллюзия сползла с окружающего мира толстой коркой, слезла пеленой с глаз, показав жестокую реальность во всей её серой монотонности. Но чувства притупились, уступая место тяжёлой материи и холодной рациональности: перед ней, облезлый и истощённый, лежит кусок вымышленной вселенной, уже давно исчерпавший всю сюжетную мысль. Память вернула Ксандре её саму. Ту, которую она потеряла среди тысячи осколков своей прошедшей жизни. Она знает, что эта затянувшаяся история подходит к неминуемому концу. Она знает, что финал близок. Воспоминания не причиняют такой боли, как раньше. Сознание прозрачно, упорядоченно и точно. Каждой мысли и событию своё место. Всё сухо, светло, отточено до состояния геометрического порядка. И Ксандре это нравится. Она смотрит на покачивающиеся белые ели и понимает, что та, кто смотрела на них с балкона в первые свои дни здесь, в Айхенвальде, не она. Конечно, Ксандре помнит всё. Она помнит Константина, Ксавье, отца и мать, страницы романа. Помнит мост, озеро, воду, что так охотно пропитала и заполнила её лёгкие, и последний вдох. Помнит смерть и жизнь, словно нарезку из фильма, и она будто совершенно суха и безэмоциональна, не имеющая никакого отношения к ней. Она помнит Рихтера. Его детские любящие глаза, кипящие в ультрамарине и сапфирной крошке. Он рисует её портреты графитными осколками, он совсем ещё ребёнок. Айхенвальду только пятнадцать или даже меньше, но он любит так, как не умеет никто, потому что ему самому любви почти не досталось. Он нездоров, болен душой глубоко. Но не знает этого, не хочет догадываться, потому что застал мать, умирающую в собственном безумии. Рихтер бежит, запинается, но ищет исцеления у Ксандре, у собственного отца, но она не способна более ни на что, а бывший эрцгерцог питает к сыну лишь ужас и искренную ненависть: с погибшей в агонии от своей аддикции герцогиней у них слишком много схожего. Рихтер умоляет Ксандре убежать с ним, говорит, что поможет, вылечит её, найдёт врача и лекарство и убережёт от чужих рук на её теле, но она боится. Говорит уходить, не возвращаться больше в это поместье и сжечь эти убогие листы с её лицом. Он злиться и глаза его тускнеют. Она видит, как ненависть к Де Крой съедает его изнутри, но она отказывается от него, потому что страх боли сидит в ней раковой опухолью, а жизнь раскрошена на миллиарды крупинок. Ксандре всё ещё видит в Альбрехте брата и ждёт, когда эти родные когда-то руки перестанут делать так больно. После - несколько покушений, удочерение, балы, королевская семья, Альбрехт, держащий её в своей комнате неделями. Ксандре видела этот синий знакомый свет из темноты за балконным стеклом, эту жадность и злость, эту звериную одержимость, которую Рихтер был не в силах удержать. Но она уже не помнила его. Это такая наивная, почти детская глупость. Рихтер всё так же бездумен, как тогда, так же ждёт, как прирученный волчонок. Он построил ловушку, создал такой гениальный план, но в итоге всё зря: Ксандре всё вспомнила, и её губы лишь растягиваются в умиротворённой ухмылке, представляя долгожданный финал. А за окном та же вечная зима, те же занесённые снегом ели, покачивающиеся на ледяном ветре северных владений. Может быть, то, что она испытывала несколько лет назад, когда видела, слышала, ощущала Айхенвальда рядом или просто лелеяла воспоминания о юноше, было искреним и чистым чувством, действительно наполненным привязанностью и влюблённостью, которую он дарил в те времена. Но, думая об этом сейчас, то, вспомнив всё, вспомнив ту зиму, в Ксандре ничего не откликается, кроме сухой бесчувственности, к которой, со всё большим осознанием происходящего здесь и сейчас, примешивается презрение. Нет, это давно не любовь, это не было любовью никогда. Она лишь цеплялась за единственную возможность оказаться в безопасности, почувствовать человеческое тепло, что так хорошо может дополнить внутреннюю неполноценность. Ей хотелось, чтобы ледники внутри растаяли, чтобы стало легко. А Рихтер был рад дать ей всё это, он был рядом, потому что тоже желал тепла. Сейчас та глубинная синева, та лазурь на закатном солнце в его ещё детских неомрачнённых событиями жизни глазах, которыми он смотрел на неё, вызывают лишь жалость. Ксандре облакачивается на мягкий подоконник, обставленный запылившимися подушками. Руки всё ещё трясутся, ноги тоже, отказываясь держать исхудавшее тело девушки. Она смотрит вниз, и взгляд цепляет движение. Люди, служащие поместья, разгружают телеги, суетливо чистят главную дорогу центрального входа, торопливо бегают по собственным распоряжениям. Канун праздника неожиданно и слишком близко приблизился. Вопрос о том, сколько же она провалялась в постели, даже не успел появится в голове Ксандре, как уже был закрыт. Прошёл месяц, как она, по собственной глупости, попала сюда. Смешок срывается с её губ. Оттолкнувшись ещё бессильными руками, девушка решительно, насколько позволяли ослабшие ноги, направилась к выходу из удручающей комнаты. "Софи, наверное, места себе не находит", - думает Ксандре, и её губы вновь расплываются в сонной еле заметной улыбке. Она ещё раз обводит незнакомую комнату взглядом, провожая одинокие забытые предметы. Засохшие цветы в стеклянной вазе, отяжелевшие под слоем пыли стопки перевязанных книг, крошечная фигурка ангелочка на каминной полке... Комнату покидали в спешке, словно пытаясь оставить её где-то на задворках сознания, далеко от себя. Нежеланная память, нежеланное место. Оно молчит, покорно залепляя пустующее пространство пылью, зная, слыша через толстые стены, что в других залах идёт жизнь. Улыбка сходит с лица Ксандре. Атмосфера старой тёмной тайны кошмарного прошлого проходит холодом по затылку. Девушка отворачивается, спешит на выход, но вновь оборачивается. Запылившийся крошечный портрет в матовой от пыли золотой рамке привлекает столь рассеянное на мгновение её внимание. Медленно подойдя к камину, Ксандре касается картинки и чувствует этот многолетний песочный налёт грязи. Стекло потрескалось, а трещины забились. Дрожащая рука проводит по лицам. Иссиня тёмные глаза женщины, мазками округлыми и гладкими плотно впечатаны в холст, в переплетения льна. Продвигаясь ниже по стеклу пальцем, Ксандре видит двоих маленьких мальчиков, сидящих подле женщины. Один из них безумно похож на неё, с той же хищной искрой в глазах и гладкими вороными волосами, а другой - весь светлый, мягкий и нежный, светящийся бликами айхенвальдского снега на морозном солнце. В первом ребёнке она узнаёт его, Рихтера, во втором - его брата. Совсем юные, не знающие собственного будущего и бездумно улыбающиеся настоящему. Ксандре знает, что уже тогда они жили в крепкой хватке семейной трагедии, и лица этих детей - лишь ничего не значащая, пустая и изнемождённая маска. Они так глупы, что эта глупость спасительна. Девушка кладёт портрет изображением вниз, отрехает руки от пыли и с усилием покидает комнату. Синие глаза герцогской четы всё ещё бликами мелькают в пространстве, и она смаргивает. Коридор встречает её холодом и серостью старого камня и холодного стекла окон. Она облокачивается на стену, пытаясь перевести дыхание и дать ногам передышку. Сейчас даже такие расстояния приносят конечностям скулящую боль. Пространство ощущается слишком широко. Ксандре кажется, что она вновь теряет ощущение реальности, стены плывут, расширяются, удаляются. Паника накрывает стеклянным колпаком, но Ксандре боится вновь утратить эти частички разума и жадно заглатывает воздух с поверхности. Она с жалостью смотрит на свои дрожащие руки и из последних сил зовёт: – Кто-нибудь!.. Голос хриплый, тихий. Стены отдаляются настолько, что опора за её спиной кажется эфемерной. Чьи-то руки подхватывают её. За стенами прозрачного колпака - звон падающей посуды и размытое лицо служанки, зовущей Ксандре. Это Софи, а за ней... Яркие, прожжённые в ультрамариновом растворе радужки глаз, въевшиеся глубоко в бессознательное. Стена не даёт и шансы отползти назад, и девушка замирает с ужасом, какой селился в глазах древних, ещё неразумных людей перед оскалившимся хищником. Софи похлопывает Ксандре по щекам, возвращая ей мир и реальность. Снова глубокий вдох до натяжения лёгких, и разум проясняется. Перед ней уже не архаичное чистое зло, сверкающее базисным индиго, а глубокое море тревожности, согревающее своей молочной теплотой утопающих. Рихтер смотрит так, будто Ксандре действительно тонет, будто это не он причина всему этому. Лицо его сводит нервное беспокойство, очерченные чёрные брови дрожат, замыкаясь у переносицы. Его страх невольно передаётся и ей, причём так естественно, словно вся её жизнь до этого существовала только при нём. Волнение Айхенвальда в ней приступом обособляется, и нить порочной связи прошлого обрывается: разум снова в её власти. Воздух теперь живо наполняет и испаряется из неё с каждым вдохом и выдохом. Купол открывается и лица больше не драматичны, а реальны, ощутимы на физике, видны с точностью до пор. – Леди, вы же только очнулись! Зачем же вы встали? - звенит голос девушки над головой. – Софи, не шуми, прошу тебя. Помоги подняться. Ксандре протягивает совсем ослабшие руки к служанке, но герцог перехватывает их. Он бережно поднимает её, встречаясь глазами с сухим взглядом своей гостьи. – Благодарю. Она не торопясь отряхивает помявшееся ночное платье, смотря на людей перед ней, делает шаг и снова оступается. Две пары рук хватают её, на что губы Ксандре растягиваются в ухмылке, столь непривычной ей. Смешок, эхом бьющийся о камень старого замка, приходящийся мурашками по коже Айхенвальда. Они переступают порог комнаты, и Ксандре медленно, проверяя руками обитый плюш, садится в кресло, буквально падает в его пыльные объятия, наконец давая мышцам ног покой. С тяжёлым выдохом, она прикрывает глаза, откидывая голову назад. – Если вам что-то будет нужно в следующий раз, то больше не выходите так из комнаты! Вы очень слабы сейчас, леди. Я от вас ни на шаг не отойду более! - громко проговаривает, сжимает губы и мнётся рядом встревоженная Софи, держа в руках подобранный поднос. – Софи, не кричи так, - Ксандре хмурится, прикладывая пальцы к виску, вздыхает, - Я услышала тебя. – Поняла, - горничная сминается, жмёт столовое серебро ближе к груди, смущённая непривычным тоном девушки. Эрцгерцог смотрит на подрагивающие ресницы Ксандре, складывает руки на груди и снова окидывает взглядом старую комнату. Сводит брови. Узнаёт. – Почему именно эта комната? - нарушает тишину Ксандре, не меняя позы. – Здесь безопасно, - отвечает так же холодно Рихтер, - Софи, принеси чай и лекарства. И.. позови кого-нибудь убрать здесь. Снова безмолвный кивок, скрип отворяющейся двери и стук каблуков о холодное дерево. Тишина оседает в сухом воздухе. – Я жил здесь когда-то, место изолированно, - Айхенвальд отворачивается, встаёт к Ксандре спиной, и его голос тяжелеет, глушится в огромном пространстве комнаты, - Всё это временные меры, - поправляет перчатки, натягивая шёлк под рукава костюма, - Надолго тут не останешься. Герцог раздвигает тяжёлые шторы, впуская зимний свет в комнату. Его широкоплечая, обличённая в чёрное с ног до головы фигура прячется в белых лучах, заставляя искать его в пыльной дымке. Ксандре открывает глаза, смотрит прямо на Рихтера, на его вновь непроницаемое лицо, будто пару минут назад весь эмоциональный спектр, доступный человеку, не играл с его мимикой. Было ли это ведением в нервном припадке или реальность оказалась настолько смешна? Ксандре лишь молчит. – Ты вспомнила? - тихо спрашивает эрцгерцог, и его басистый голос ломается. Он поворачивается, замирает, ждёт. Лицо герцога теряется в отблеске за его спиной, ограждается ярким свечением, заслоняя и его эмоции. Лишь глухой свет тёмно-синих радужек выжидающе томится в серебряном потоке пыли. – К сожалению, - отвечает Ксандре, смотря прямо в эту синеву, и лицо её смягчается. Рихтер неторопливо делает шаг вперёд, словно боясь заглушить звук её голоса. Свет утихает: фигура эрцгерцога поглощает его. На лице его - снова встревоженность и улыбка. Улыбка, полная искреннего успокоения, с которой смотрят моряки на очертания песочного острова, спустя многие годы поисков. Но половина экипажа мертвы, а перед ними - предсмертный мираж. Он искал её так долго. Так долго ждал, когда снова услышит ту её, увидит драгоценное прошлое собственными глазами. Дыхание прихватывает, он крепко сжимает своё запястье за спиной, продолжая всматриваться в её внимательное, смотрящее в ответ, лицо... Но в глазах её лёд. Твёрдый, старинный, промёрзлый, которого он не помнит, но который он знает: глаза с портрета смотрят на него так же. – И, знаешь, - продолжает Ксандре, - Это так странно. Всё это. И я не могу понять одного: почему ты молчал? Она знает ответ, знает, что он соврёт, умолчит обо всём. У Айхенвальда уже давно всё схвачено и обесточено. – Хотел, чтобы ты сама наконец вспомнила, - отвечает герцог, медленно подходя к девушке. – Нет, Рихтер, ты хотел не этого. Мы оба знаем, чего ты добивался. И как ты поступил со мной, - сухо говорит она, - Я знаю больше, чем ты думаешь. Айхенвальд замолкает, смотрит в этот леденящий холод, в эту пустоту её непроницаемых более глаз. И он врёт, и продолжит врать, если только она останется рядом с ним. Он утонет в собственной лжи, если только будет видеть её на поверхности. – Когда я смотрел на тебя, мне было действительно больно, - герцог сводит брови, хмурится, всматривается сурово, и подбородок его подрагивает, - Увидеть тебя, быть рядом с тобой - это то, чего я желал все эти годы, но ты приходишь ко мне в рыжем парике, зовёшь меня "Ваша Светлость", придумываешь глупейший план с этой пуговицей. А что мне оставалось? Я лишь играл по твоим правилам, играл того, в ком ты нуждалась тогда, кого хотела видеть на моём месте, - он замолкает, переводит дыхание, проводя рукой по волосам, и продолжает, - А после... Ты смотришь на меня так, будто я монстр, думая, что всё это - часть плана. Что я должен был делать? Я делал всё это, но лишь из страха о том, что ты забыла меня. И, конечно, ты забыла меня! Что я мог, Ксандре? Я был зол. Я устал ждать. Я смотрел на тебя, зная, что ты ничего не помнишь. Не помнишь меня. И я просто... Делал всё, что было в моих силах. Ксандре слушает, пытаясь спрятать всплывающую улыбку со своего лица за ладонями. "О нет, Рихтер, я знаю, что ты в тысячи раз коварнее, что ты в миллионы раз хитрее того, о чём ты говоришь сейчас. Ты жаден, ужасно жаден и глуп", - думает она, смотря на дрожь плечей герцога. – Мне жаль. Айхенвальд подходит к креслу, склоняется к Ксандре. Чёрные волосы его растрепались, опали на лоб. Лицо его влажное, жалкое, такое жалкое, что ей снова становится смешно с этой дешёвой игры. – Ты мне нужна, Ксандре. Ты слышишь? - его лицо совсем близко к ней. – Да, я знаю. Герцог опускается на колени, к ногам Ксандре. Ладонь холодеет от его касания, несмотря на то, что кожа его тёплая, почти горячая. Он сжимает её руку, поднося к своей щеке. Девушка лишь вглядывается в синие глаза Рихтера и молчит, смотрит на перстень на его мизинце. Его брови подрагивают. – Не покидай меня. Ксандре знает, что он не остановится. Ему нужно больше. Он жаден, он гениально умён, но безрассуден. Скольких вещей она ещё нет знает? Есть ли хоть что-то, до чего он не дотянулся, пытаясь добраться до неё? Всё вокруг в отпечатках его пальцев, окутано его шлейфом. Даже у неё самой ни единого чистого места на коже, в душе: всё опечатано им. – Ксандре, пожалуйста... Рихтер целует её ладонь с внутренней стороны, сжимая кисть до белых пятен. Влажные ресницы его чуть подрагивают, как паутина при дуновении ветра. Радужка глаз наливается цветом от скопившихся слёз, и этот страшный ультрамарин пугает её. Ксандре одёргивает слабую руку, но его хватка слишком сильна. – Просто... Уйди. Оставь меня, прошу, - полушёпотом произносит она, опираясь любом на свободную руку. Волосы снова спадают на её лицо, пряча его выражение, - Рихтер, умоляю. Я... – Но ты больна, - перебивает он, смотрит выжидающе, не выпуская её руки, - Как я могу уйти? – Софи скоро придёт. Не беспокойся и иди, - Ксандре закрывает глаза, морщась от приступа очередной мигрени. Сонливость накатывает на неё волной усталости, и боль усиливается, - После... Я позову тебя после. Эрцгерцог замирает на секунду, кротко кивает, плавно опуская руку девушки. Серебряные и стальные вставки на его одежде звенят при отдаляющихся шагах его. Шорох громоздкой одежды заполняет собой всю комнату и становится невыносимо громким. Ксандре кажется, что она слышит его дыхание, его пульс и вжимается в кресло, сильнее закрывает глаза. Ноющая боль становится крепче, а сон нетерпеливо давит на веки. – Подай ей лекарства и помоги дойти до кровати, - она ещё слышит его голос в конце комнаты, улавливая фразы, - Если что-то потребуется или произойдет, то обращайся напрямую ко мне. И... Из комнаты её не выпускать. Без срочной надобности дверь не открывать никому. Софи и двое рыцарей что-то отвечают в ответ, и тяжёлая дверь закрывается, впуская внутрь только горничную. "Всё-таки запер", - думает Ксандре, пытаясь прийти в себя, но ресницы тяжелеют, заставляя закрыть глаза вновь. – Софи. – Да, леди. – Помоги, - тихо мямлит Ксандре, привставая, но тут же падая на пыльную обивку, - Мне кажется, я не дойду... – Нет-нет, леди, не двигайтесь лишний раз! - подбегает девушка, хватая её под руку, - Вот, обопритесь. Медленно, не торопясь... Так, держитесь... Осторожно... Двигаться всё тяжелее, ноги дрожат ещё сильнее, чем после пробуждения. Слабость настолько сильная, что комната перед глазами мигает перегоревшей лампочкой. Кровать плывет перед глазами, лицо Софи снова смазывается, становясь жидким маслом на палитре рисующего. Снова чёрная пропасть, чёрные горящие дыры.

***

Тело её стало легче, живее. Дни, проведённые под опекой Софи, наполненные горячим бульоном и кашей, разлитые по фарфоровым чашкам, как новые сорта чая, привезённые из-за границы Айхенвальдом, тихо привели Ксандре в чувство, размеренно давая всмотреться в настоящее. Комнату очистили, и теперь пыль летела лишь из камина. Шторы и балдахин заменили, как и практически всю мебель, заполнив полки стеллажей книгами и хрустальными фигурками, распихав по шкатулкам и ящикам сверкающую бижутерию, обвесив шкафы новыми платьями. Всё вокруг томилось в ожидании, ожидало того, когда руки Ксандре пройдутся по плотным переплётам, будут перебирать перламутровые жемчужины на старинном колье и трогать тёмный атлас и бархат пошитых юбок. Пространство было забито до краёв, перегружено всем, что даёт сладость и насыщенность физическому, и Ксандре видела это. Видела, как её внимание рассеивают на вещи вокруг неё, лишь бы она не думала. Рихтер обещано сидел у её кровати, как только она открывала глаза. С ним же она их и закрывала. Он навязывал ей своё присутствие, свою болезненную преданность, пока частые провалы в сон продолжали мучать её. Красный порошок утром, днём и вечером всегда появлялся вместе с герцогом на прикроватном столике вместе с новым букетом цветов. Он говорил, что это лекарство, необходимое для её ослабших мышц, но как только она стала высыпать его за кровать, делая вид, что продолжает пить его, сонливость стала неожиданно быстро проходить. Движения становились проще, сознание - яснее. Ксандре смотрела на лицо Рихтера, но оно вызывало лишь отвращение. Жалости более не было. – Рихтер, прекрати это. Ты просто... ужасен, - смотрит она на его непроницаемое лицо, - Ты травил меня, пока я была больна. Нет, ты травил меня, чтобы моя болезнь продолжалась. И ты это называешь заботой? Ксандре смотрит уже злобно, не скрывая ту мерзость, что он сеет своим присутствием и существованием вокруг неё, в своем взгляде. – Ты бы сбежала. И Де Крой тебя бы сразу нашли, - спокойно отвечает эрцгерцог, снимая перчатки и не смотря на неё, - Может, я и ужасен, но ты просто не представляешь размах того, что могло бы произойти. Это всё было ради тебя. – Я не настолько глупа. Я вижу десятки экипажей, заезжающих в замок, каждый день. Я вижу людей, снующих по всей территории. И ты думаешь, я решусь высунуться? - твёрдо говорит девушка, не впуская яркости эмоций в речь и выражение лица, но прожигая взглядом безэмоциональность в лице сидящего напротив неё мужчины, - Ты неисправим, ты сам болен. Так почему я должна чувствовать вину? Почему должна ощущать всё это? Думать о том, как я ненавижу тебя? Ты этого желаешь, Рихтер? Он медленно поднимает своё лицо, хмурит брови. Глаза его потухают, лишаясь прозрачности синевы и наполняясь чем-то тягучим и вязким, пугающим. В нос Ксандре ударяет запах ладана и трав, который ей доводилось чувствовать совсем недавно от его сигар. Айхенвальд молчит, положив голову на замок рук, пытаясь перебороть внутренний порыв неизвестной ей злобы. – Тогда... Будем считать, что наш диалог закончен, - Ксандре поднимается, не выпуская блюдца из рук, - Ты жалок, Айхенвальд. Ты мне противен. Девушка ставит чашку на столик, даже не поднимая на него глаз. Он стал совершенно не тем, кого она помнила, как статного юношу, чьё лицо так выделялось из толпы окружающих его людей, чьё прошлое, чьи раны так были знакомы ей. Его хотелось простить, хотелось оставить подле себя. Он был просто ребёнком, он был искренен, и эта искренность латала в каждом из них дыры, оставленные жестокостью мира. Ксандре была благодарна, потому что только с ним существовало настоящее, и прошлое не было таким отвратительным. Но сейчас... Глыба, нависающая над ней, лишь увеличилась. Он сам стал тем прошлым, о котором она сожалеет. Более его прощать не хотелось. Тепло угасло в нём в конце той зимы и заполнилось холодом обнажённой стали, грязью, смешанной с юношеской привязанности и первой влюблённости. Конечно, его светящуюся детскую любовь в его синих глазах нельзя было не заметить, и она лишь питала её, потому что эго требовало этой чужой бескорыстности. Эта любовь льстила Ксандре, спасала, но ответить она не могла и не хотела. Брать ответственность за чувства пятнадцатилетнего Айхенвальда казалось ей чем-то ненужным, совершенно не стоящим внимания. Это было чем-то само собой разумеющимся, привычным, обыденным. Ей нужно было только поглощать, потреблять и принимать, не отдавая взамен. Возможно, винить себя сейчас за такой инфантилизм было бы правильно, но разве сейчас он действительно тот, перед которым она должна просить прощения? – Что я должен сделать, чтобы ты избавила меня от своей ненависти? - шепчет Рихтер, руки его дрожат. Его лицо отражает муку, невыносимое сожаление, полное скорби, и Ксандре становится страшно. Страшно от собственного отвращения к этому выражению в его глазах. Видеть его у своих ног, стоящего на коленях, она не желала более, потому что его преданность - это единственная искренность, которая в нём осталась. И он пользуется этим. Беспощадно ластиться, держится рядом, потому что это только его привилегии. – Отпустить меня. Забыть обо всём и отпустить, - отвечает Ксандре. Айхенвальд снова застывает, прожигаемый её взглядом. И в Рихтере - неподдельный гнев, волной проходящий по его телу. Он зол настолько, что вены по его шее натягиваются струнами, а ткань брюк на коленях сжимается в нервной хватке сильных пальцев. – Это невозможно. Ты не можешь просить меня о таком, - говорит герцог и встаёт. – Тогда... Мне не остаётся ничего, кроме ненависти. - заявляет девушка, и вся она - строгость и статичность льда, - Ты так желаешь этого? Нежный фарфор чашки гремит, опускаясь на блюдце, а затем и на стол. Ксандре плавно отодвигает от себя от себя чайные предметы и снова ищет лицо мужчины. И оно так пугающе в гневе, так тревожно, что ей не остаётся ничего, кроме взглянуть на него пристальнее. Эрцгерцог делает судорожный выдох, и взгляд его проясняется. – Я заслуживаю этого. Ты имеешь полное право не давать мне того, чего прошу я, потому что я не могу дать того, чего просишь ты, Ксандре. Но оно сильнее меня, - Рихтер проходит вперёд и лишь сильнее хмурит брови, - Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, пока ты остаёшься рядом. Я стерплю, пока могу видеть тебя... Да, не прощай, ненавидь. Я не прошу о взаимности, но уйти ты не можешь. Ксандре смотрит на него с непониманием. Осуждать его оказалось бесполезно, совершенно нелепо, потому что он давно одержим. Айхенвальд приближается ещё ближе, задевая холодными пальцами её запястье, закрытое чёрным кружевом лаконичного платья. – Разве я просила травить меня? Просила подкупать наёмников, чтобы те не прирезали меня у Де Крой? Просила ли я, чтобы лёд на озере раскололи заранее? Быть может, я просила тебя устроить это представление? - спрашивает Ксандре, и тон её тяжелеет с каждым словом, - По-твоему, это успех - спровоцировать мой приступ прямо в той пекарне и оставить пуговицу, чтобы я сама нашла тебя? Конечно, я буду ненавидеть. Теперь всегда. Буду смотреть на тебя, как на монстра... – Я делал всё потому, что безумно люблю тебя, - перебивает Айхенвальд и сжимает её кисть, - И ты не можешь отрицать этого. Ты сама видишь всё. – И что? Я ничего не просила. Ни этой "любви", ни этого повсеместного контроля, который ты называешь заботой. Наше время прошло, оно утекло той зимой, когда мы были детьми. Как бы ты не этого не хотел, но время тебе неподвластно. Оно уже утекает сквозь твои пальцы. - Ксандре упирается в разъярённые глаза напротив и берёт Рихтера за ворот черной жилетки, приближая его лицо к своему, - Ты ничего не добьёшься этим. Толчок в грудь, и герцог неохотно разжимает кисть девушки. Она потирает красное запястье и смотрит на него исподлобья. Он молчит, отвечая лишь тяжёлым взглядом. Тело его вздымается от тяжёлого дыхания, и металл снова звенит холодом. – Рихтер, выйди, прошу тебя. Я не хочу видеть тебя сейчас. Айхенвальд молчит, отводит лицо в сторону, поправляет перчатки. – Что ж, тогда я зайду позже, - отвечает он, проводя рукой по уложенным назад волосам. Ксандре не оборачивается ему вслед, беспокойно ожидая, когда его шаги окажутся за дверью. Наконец, когда дверь с шумом закрывается, она медленно оседает в кресло, протирая ладонями лицо. Светлые волосы снова лезут в лицо, но она лишь прикрывает глаза, пытаясь собрать хаотичные мысли. – Айхенвальд, какой же ты ублюдок... Сил более не остаётся, и Ксандре доходит до кровати, раздвигает гобелены с вышитыми птичками и падает в пуховые одеяла и обшитые восточным бисером подушки с кисточками. Она поднимает вверх правую руку, смотрит на красные пятна от руки Рихтера и хмурится. Яркое солнце пробирается сквозь щель в шторе, слепит глаза, но её голова мгновенно пустеет, как только она закрывает глаза. Мысли уходят, и снова жуткая усталость разносится по всему её телу, закрывая её во сне от реальности. Ксандре совершенно не против.

***

Айхенвальд - колыбель зимы. Здесь всё глубоко спит под снегом, подо льдами, в толще промёрзлой земли. Вой ветра завывает свою сонную песню, скулит под окном, ждёт в безмолвных лесах. Равнины и горы усыпаны белым лесом, точно колючим серебром. Сталь за ними холодная, острая, а кровь горячая, струящаяся и мёртвая. Айхенвальд хранит войну в своём снежном ложе, хранит смерть. И так испокон веков, пока лёд хранит своё молчание. Но море тревожно, бурливо. Оно никогда не замерзает и лишь точит навесные скалы, разбивается в пену. Ветер буйствует, словно капризный ребёнок, играясь с высокими волнами, гоняя их всё выше и выше, пытаясь дотянуться до герцогского замка. Но стихия любит солнце, его пугливые яркие лучи, что присмиряют беспокойную водную толщу, бередят летучую серебряную пыль снега, прокрадываются сквозь отяжелевшие ветки хвои. Но пальцев одной руки достаточно, чтобы пересчитать такие дни в Айхенвальде. Они сверкают от восхода до заката, омывают светом стены исписанных инеем зданий всего крепостного города. Над головой - чистое, голубое небо, словно облитое стеклом. Мех шубы колышется слабым утренним ветром, и Ксандре следит за мягким движением ворсинок. Мороз крепкий, настоявшийся, но налитый лучами солнца, румянит лицо, ласково пощипывает кожу, слепляет ресницы. Крепостные стены Айхенвальдского замка длинны настолько, что Гёттербург с такой высоты кажется лишь одинокой башенкой со шпилем. Кроны и ветки сплелись в навесной купол над озером, очертания которого похожи на сквозную дыру. И лес вокруг тихо подрагивает, сверкая ранним серебром. Мир на ладони, и кажется, что дуновения будет достаточно, чтобы рассеять эту иллюзию неподвижного умиротворения. Ксандре не любит перчатки, поэтому голыми руками черпает пушистый снег и раздувает рассыпающиеся хлопья вниз. Они, словно рассеянный алмаз, сверкают и исчезают в воздухе. Девушка вглядывается в это секундное сияние, а затем смотрит снова вниз. Знать осыпала весь передний и задний двор, разбежалась по лесу на санях. Смех разносится эхом в дребезжащем воздухе, доносится отголосками и до Ксандре. Утренняя идиллия так проста и свежа тут, в солнечном пристанище, что она вскользь улыбается. Дети ласково треплют герцогских гончих, милых и послушных, пока Рихтер рядом. Его фигура прячется в чёрном пальто, меховой ворот из чёрного волка блестит в слабом свете двора, скрывая его приветливое лицо. Старшие сыны отечества всегда любили Айхенвальда, его твёрдый голос, уверенность, бесстрашие, но именно в совокупности с его милосердием и умом. Он знал, чего они хотели от него, от отобравшего титул приемника эрцгерцогства у своего младшего брата, и умело показывал только то, что было положено, то, чего они желали видеть в "покровителе Севера". Рихтер мил с детьми, с дамами, потому что он добродушный хозяин; мудр и спокоен с мужчинами, потому что он гениальный главнокомандующий. Слухи о нём контрастируют с тем, что люди видят при встрече, и он этим пользуется. Он купается в своей репутации, которую он разрушал и строил не один раз. Он создан для этого общества, он воспитал его под себя, потому что когда-то уничтожил себя для него. Цели Рихтера - огромная чёрная дыра для Ксандре, в которую лезть для неё смертельно. Её жизнь в этом месте - очередной продукт этих целей, их череда, проложенная в его голове тысячными развилками. Его гениальность есть зло во плоти, наполненное сухим эгоизмом. Мир преподнес ему власть, потому что Мир совершенно бессилен перед собственным порождением. Дама с чёрными кудрями до аккуратного пояса на розовой накидке касается руки Рихтера и он с улыбкой отстраняет её, взамен предлагая присоединиться к диалогу, но она упёрто берёт его под руку, продолжая беседу. Его чуть прищуренные глаза неожиданно начинают бегать вокруг и сталкиваются со смотрящей на него Ксандре. Рихтер не изменяется в лице и отводит взгляд, вызывая в Ксандре смуту. Нахмурившись, она спускается с подъёма, и каменные стены снова скрывают её. Внутри что-то неприятно скребёт, сминает под диафрагмой. Воздух вокруг холоднеет, искрится от волны мороза. Ксандре глубоко вдыхает и вжимается в подаренный герцогом мех, теряясь в собственной горячей дымке. Место становится ужасно одиноким. Впереди ещё почти семьдесят метров толстого камня вокруг. Девушка медленно обхаживает крепостное сооружение, смотря на выглядывающие горные вершины и усыпанные верхушки елей. Дни тянутся спокойно, но натянуто, словно сердечные струны, после их прошлого диалога. Но Рихтер ежедневно приходит в её комнату, приглашает на ужин. Он приказал привести фортепиано, и теперь белый инструмент тихо стоит в углу гостевой залы верхнего заброшенного этажа. Сотни гостей исследуют старый замок ежедневно, и Ксандре гложет, что, вероятно, старший из Де Крой здесь. И она бессильна на совершение собственной мести. Её прошлый план кажется ей таким глупым, таким неразумным, ведь у неё есть шанс прирезать его, уничтожить и наконец избавить свою жизнь от его паразитизма. Сколько бы она не думала о месте тогда, она никогда не думала о том, чтобы просто убить его. Никаких игр, просто заслуженная им смерть, заслуженный кинжал в мягкую плоть сердца... Ксандре улыбается от предвкушения, нервно кусает сухие губы, совершенно не замечая приближения Айхенвальда. Звук его замёрзших сапогов доходит до неё не сразу. Девушка поднимает взгляд и видит его перед собой. Улыбка сползает с лица, сменяясь на безразличие. – Сегодня особенно морозно. Не думаешь, что стоило бы вернуться? - спокойно спрашивает Рихтер, подходя ближе к ней. – Свежий воздух пойдёт мне пользу. Я не особо замёрзла. – Ты дрожишь. Точно не холодно? И правда, дрожь сковывает руки. Костяшки на руках белеют. – Да уж, прохладно. Рихтер лишь издаёт смешок, накидывая на её плечи шерстяной платок, плотно скрутив на шее. Ксандре смотрит на его склонившееся лицо и замечает, что его ресницы белые от холода, как и весь меховой ворот. – Что ж, позволишь? - предлагает герцог, протягивая ей свою руку. Ксандре оглядывает его вытянутую ладонь и подаёт свою, кротко кивнув. – Я хотел прийти раньше, но меня слегка задержали, прости. – Ты не обязан приходить ко мне каждый день. Я никуда не исчезну, - отвечает девушка, смотря себе под ноги. Эта фраза, кажется, давно не имеет для него никакого значения. – Ну, я предпочитаю убеждаться в твоём присутствие сам. – Ха, допустим. Они оба смолкают. Люди снизу всё ещё лишь начинают свой день. Голоса их не смолкают, а визги детей, кажется, становятся всё громче. Слабые отголоски музыки расплываются в шуме. Но Ксандре слышит скрипку, слышит клавишные. Время плавно несёт за собой приятные звуки, и она тихо наслаждается мгновением, которого ей так не хватало. – Ксандре. - тихо зовёт её Айхенвальд. – М? – Должен ли я... Убить Альбрехта Де Крой? Ксандре молчит, теряясь в охвативших её мыслях. Неужели это было так просто? Так неожиданно легко? Она скрывает дрожащие уголки губ за свисающими волосами, прокручивая его слова у себя в голове. Слова теряются, она не может сказать ни слова от яркой радости. Но это её месть. Это она должна показать, как больно бывает жить, а не оставить это кому-то другому. Будет ли она действительно удовлетворена, если Рихтер убьёт его? Нет. Прошлое отпустит её только тогда, когда его сердце перестанет биться на её глазах. – Ксандре? - зовёт герцог Ксандре снова. – Нет, - шепчет она, - Это только моё дело. Не смей его трогать. – Ты уверена? - хмурится на секунду Рихтер, но тут же продолжает, - Я могу это сделать для тебя. Он здесь... – Не стоит. Не вмешивайся, - отрезает она, - Он того не стоит. Марать руки его кровью то же самое, что клеймить себя. Забудь. - жестом показывает она, отмахиваясь. Какой толк ей от участия того, кто безумен до крайности? Рихтер врал и врёт, так почему бы и ей не соврать? Убийство для Айхенвальда - обыденность, а в данном случае - шанс стать тем, кому она будет должна. – Просто последуем плану. – Если ты того хочешь, то я, конечно, согласен. Но в состоянии ли ты? – Я сама решу то, в каком я состоянии. Не касайся этого. Достаточно. – ...Хорошо, - отвечает герцог и вновь поворачивает голову в её сторону, - Но ты всегда можешь обратиться ко мне. – Я поняла тебя, - говорит Ксандре, отпуская руку, когда они заходят в башню. Вьющаяся вниз лестница кажется слишком крутой, но девушка спокойно спускается вниз, придерживая края длинной шубы и платья. Рихтер следом идёт за ней, сохраняя дистанцию, - знает, что ей некомфортно. – Кстати, как твоё самочувствие? - спрашивает Айхенвальд, - Обычно тебе не очень хорошо в эти дни. Если тебе тяжело, то я.. – Откуда тебе знать, когда у меня... эти дни? - перебивает Ксандре, оборачивается и останавливается, смотря на него с непониманием. – Мне нужно знать, в каком ты состоянии и как твоё здоровье. Доктор, осматривающий тебя, велел следить за этим. Месячные давались Ксандре особенно тяжело, учитывая, что цикл её был непостоянным и сбитым. Следить за этим было бесполезно, и она не любила даже думать о том, чтобы наблюдать их. Для неё было достаточно странно слышать, что он в курсе этого, поэтому дискомфорт смешался в ней со смущением. – Что ж, ну... Думаю, всё неплохо? - она смотрит на его уверенное спокойное лицо, обдумывая сказанное им, - И нет, помощь не нужна. Справлюсь сама. – Дай знать, если почувствуешь себя хуже. Не терпи. – Да-да, хорошо, убедил. Наконец спустившись, Ксандре почувствовала облегчение. Компания Рихтера не была ей приятна, потому что он был опасен. Его действия невозможно предсказать. Время в одиночестве здесь было редкостью для неё, поэтому оказавшись в комнате один на один лишь с чашкой чая, она расплылась в кресле, не снимая шубы. Руки её гудят от холода. Время ощущается с особой странностью, словно всё остановилось, ожидая кульминации. Бал уже рядом, и эхо его уже гудит в пустых коридорах. Ксандре знает, что через два дня она не узнает ничего в своей жизни. А пока перед ней стоит горячая чашка и блюдце с кусочком смородинового пирога, который Софи готовит великолепнее всех.