её портрет

Экипаж несётся по белому лесу, и ветки хрустят под копытами тройки белогривых скакунов, стучат по стёклам своими острыми иглами. Он впервые за три часа пути отвёл от Вивьен глаза и, кажется, уснул. Брови его нервно подёргиваются, жилка на шее натягивается, но лицо почти свято в своей красоте. Волосы, покрытые гелем, блестят от укладки, примятой сном. Блеск золота на его шее и пальцах аккуратно влит по его горячей коже, изысканно добавляя напускной роскоши небрежности. Вивьен боится его глаз, красных, налитых кровью или вином, но таких пугающих, что их вкус - последнее, что может волновать её, когда он зол. Но он спит. Его грудь медленно вздымается, тонет в белом мехе, в шёлке, пока его сон утопает в чужих глазах, так похожих на её собственные. И Вивьен знает, что её глаза никогда не приснятся ему... Она смотрит на свою руку в черной кружевной перчатке, медленно подводит руку к своим глазам, чуть вдавливая яблоки сквозь закрытое веко кончиками замёрзших пальцев. Обрывистый выдох, тихий, незаметный, срывается с её губ. Она - замена. Её глаза похожи, но не те, что заставляют его тёмные брови сползать на переносицу, а длинные ресницы подрагивать и тяжелть от редких слёз. Вивьен приятно убирать их большими пальцами, размазывая солёзные капли по его жалкому лицу, смотреть в опухшие и раскрасневшиеся ещё более глаза. Тогда ей нестрашно. Она наклоняется ближе, целует уголки его глаз, гладит его растрёпанные волосы. И ему наконец удаётся уснуть, несмотря на выпитое им количество алкоголя. Он безобиден и так красив, так одинок в своей трагедии, что Вивьен порой засматривается. Как сейчас. Игра момента в нём так хороша, что его слёзы - единственное, что искупает его вину за то, что её тело - сплошная гематома. Альбрехт водит пальцем по выпуклым бугоркам, говорит, что синяки похожи на вселенную, на космос, что он видел в новый телескоп в обсерватории знакомого, а после тушит сигару под лопаткой, заставляя безмолвно скрючится от боли. И Вивьен ненавидит его, несмотря на то, что ей приходилось испытывать за всё своё нахождение в публичном доме. То, что делал он - особенное надругательство над её оставшейся гордостью, над её глупой нежностью, что она питает, смотря на его спящее лицо. Он выкупил её, достал из грязи. Она - его собственность, и ей это прекрасно известно, а ему и подавно. Его вещи - это его воля, власть, контроль. Они должны быть привязаны, помечены им, вне зависимости, интересны ли они ему. Ему нравится жить в полной сытости эго, плавать в наполненной чаше своего владения, окунаться в удовольствие привязанностей с головой. Он делится тем, что имеет, когда доволен через край, когда эмоций слишком много, чтобы питать и так разжиревшее эго. Но Вивьен - его личная прихоть, принадлежащая только ему. Он не делился и только брал, брал и брал от неё в лоно своего наслаждения, и Вивьен это льстило. Детская невинность сна расцветает с каждой минутой молчания. От Альбрехта в настоящем мгновеннии лишь ангельское лицо, чистое тело, пахнущее сладостью пряного букета шафрана и жасмина. Внутри кареты холодно, но его кожа горит, и драгоценный металл бижутерии словно накаляется, готовясь растечься по его длинным пальцам. Снаружи холоднеет, лес становится реже по мере приближения к Айхенвальдским землям, а пар тепла вокруг всё сгущается. Вивьен подстраивает своё дыхание под его темп, стараясь делать вдох тогда, когда и он. Момент кажется ей чарующим, леденящим до мурашек. Сколько бы она не сопротивлялась нахлынувшим чувствам, это всегда оказывается бесполезным, потому что, как только слёзы заполняют его глаза, как только он всей своей жалостью обрушивается на неё в опьянении, в очередной истерике, - она остаётся безоружной. Внутри неё так пусто, когда он заполнен. И эта пустота, словно чёрная дыра, безотказно принимает его боль и плоть. Из раза в раз, изо дня в день... Она привыкла быть особенной. Привыкла, когда выбирают её. Привыкла к роскоши богатых, пахнущих мускусом и настоянным виски старых мужчин, которым она хоть и безумно нравилась, но они всегда возвращались к нелюбимым жёнам и дочерям, в итоге приходя к ней вновь. Или, быть может, он и любил жену, своеобразно, по-своему, но любил, и потому, наливая Вивьен вино в бокал, их руки дрожали, а лицо выражало презрение. Но они возвращались, потому что Вивьен улыбалась так, каким им хотелось бы; она была красива и изящна, как им хотелось; она была послушна, как им хотелось. Жена говорила им "нет", грозно стоя за свою независимость и отстаивая права, а Вивьен послушно подползала к ним на коленях, хлопая чёрными ресницами. Конечно, если он заплатил достаточно. Было приятно, когда деньги решали то, как долго он сможет держать её при себе. И она уходила, как только ей того захотелось, что не могла позволить себе ни одна женщина королевства. Кто бы мог подумать, что у дорогой элитной эскортницы и проституки прав на свою свободу будет гораздо больше, чем у обычной гражданки? Вивьен всегда думала, как ей повезло, что ей платят за один только взгляд, за один только поцелуй, когда для замужней женщины - это многовековая обязанность и долг. Нет, быть может, она испытывала сочувствие, искренне сожалела судьбе каждой, но глубоко внутри она их всех презирала за эту слабость и безвольность или, наоборот, за излишнее желание суверенности. Её воспитали так, как будет удобно мужчине; её учили тому, как сделать приятно мужчине; наказывали за то, что она не смогла оправдать мужских ожиданий. Мадам Науберг знала множество методов, как расширить свой бизнес, как добиться монополии на рынке женского тела. Копать далеко было не нужно: разорившиеся аристократы, бездомные, эмигранты, перступники и все, чьи дети висели на их благодатном будущем бременем, продавали дочурок за копейки в её дом. Красивое личико, и она тут же добавляла несколько тысяч на руки родителей, совершенно не жалея средств. Тем не менее, она ненавидела всё то, что делали мужчины, самих мужчин. И саму себя, что существовала для мужчин. С пяти лет она - воспитанница маркизы Науберг, с пятнадцати - дорогая "чёрная жемчужина" дома "Альнилам" и всю жизнь - подстилка для мужского желания. Альбрехт - не исключение. Он был жёстче, чем все, кого она когда-либо принимала. Конечно, ненависть пробегала по её затылку не раз, как только он касался её, потому что он уязвлял и её тонкую гордость "благовоспитанной леди": она замена, буквальная замена, которая не могла потерять этот образ, потому что иначе вся её ценность для этого мужчины пропадала. Вивьен не чувствовала своего превосходства, как это было обычно, над этой девушкой, чьё имя он неоднократно произносил в дурмане. Наоборот, её тень была везде, казалось, даже в его красных, пропитанных влагой глазах. Она ненавидила их обоих за то, что вся её власть, вся её самозначимость рассыпалась, как песочный замок от наплыва волн. Она не понимала, почему ей так мерзко и больно от упоминания имени "Ксандре", которое соскальзывает с его дрожащих губ; почему её лицо кривится в робкой улыбке, когда он утыкается носом ей в шею, хватаясь холодными трясущимися руками за её тело, жадно стискивая рёбра. Его нутро крепко вшивалось в её рефлексы, проникало прямо под самую кожу, переплетаясь с венами и костями, как паразит. Ненавидеть его было мало, поэтому ей было так жаль его. Как только Вивьен смотрела в зеркало на своё покрытое тёмными сине-жёлтыми пятнами и царапинами тело, ей становилось тошно. Её лицо стало ей отвратительно. Хотелось впиться ногтями в кожу щёк, залезть пальцами под веки, раздавив глаза, но именно ими так дорожил молодой Де Крой, именно на лице он оставлял самые нежные поцелуи и касания, которые были неведомы телу. Он долго и безмолвно мог смотреть в её черные глаза, пока кто-то из них не засыпал. Вивьен не знала, что чьё-то имя может стать настолько ненавистным. Через пару дней, после того, как она прочитала в газете про пропажу приёмной дочери Де Крой, в "Альнилам" наведался и сам наследник. Совершенно неожиданно его отряд устроил обыск всего публичного дома, поставив на уши всех. Мадам Науберг ни единожды успокаивала его, но он был непоколебим и самолично устроил обыск каждой комнаты. Вивьен узнала об этом спустя лишь сутки, когда вернулась из поездки с одним бургграфом. Её любимая ваза, стоящая в коридоре, оказалась разбита, а картины из коллекции мадам Науберг были небрежно изорваны. Маркиза, что было непривычно для всех, нервничала. Такое поведение любимого племянника было для неё равносильно пощёчине, что приводило её рациональный ум в смятение. Как только Альбрехт вышел в гневе из дома, она тут же отправила письмо Вивьен, чтобы она немедленно возвращалась, а сама направилась за племянником. Он прибыл в "Альнилам" спустя пару дней, как почётный гость, размахивая золотой картой. Он был спокоен, терпелив, почти безэмоционален. Следы усталости перманентно покрывали его бледное красивое лицо, и Де Крой не был лишён очарования даже в таком состоянии. Тем не менее, он предпочитал быть один. Маркиза была довольна своей работой, потому приезд Вивьен вернул её в былое расположение духа. Девушки наконец выдохнули, возвращаясь в будничную повседневность, более не боясь попасть под горячую руку. Встреча Вивьен и Альбрехта была лишь вопросом времени, но ждать долго не пришлось: в первый же день нахождения в доме он заметил её. Это было абсолютно в планах фрау Науберг. Вивьен лишь выполняла её указания: "Волосы распущенные, прямые, но не растрёпанные. Одежда простая, но изысканная, сдержанная и закрытая. На лице минимум макияжа, цвета естественные". И вот, она уже едет на Зимние Празднества в одной карете с Альбрехтом; он безоговорочной привязан к ней, к лицу той, кого видел в её тёмных глазах. Всё, как и хотела мадам. Вивьен чувствует, как копыта лошадей начинают отбивать чёткий ритм. Дорога уложена камнем, и карета подрагивает от неровности, заставляя спящего Альбрехта склонить голову вбок. Волнистые волосы выбиваются из аккуратной укладки ещё сильнее, прилипая к золотистой коже. Вивьен тянет ладонь к нему, привстаёт, желая поправить очаровательную небрежность, но мужская рука рывком хватает её за запястье, заставляя вздрогнуть от неожиданности, скривив тонкие, графичные брови. – Не трогай лицо. Я же просил, - хрипит его сонный, но громкий и гневный голос от недовольства. Глаза его пронзительно смотрят на неё из тени салона экипажа, брови стремительно ползут вниз, а уголок губы подрагивает. "Он зол", - молниеносно понимает Вивьен, испуганно опуская голову вниз. – Я лишь хотела... – Замолкни уже. Голова трещит. Альбрехт отводит свои глаза за шторы, хмурясь, и проходит ладонью по своим волосам, сглаживает причёску. Вздыхает, достаёт портсигар с изумрудными вставками и медленно вертит сигарету меж пальцами, не зажигая. Его притупленный взгляд блуждает по заснеженным деревьям, смотрит в бескрайнее зимнее небо. Напряжённое молчание бегает по затылку Вивьен крупной дрожью, и глаза покрываются тонкой мутной коркой слёз. – Спички с собой? - спрашивает Де Крой и смотрит на неё. Девушка вздрагивает, чувствует покалывание от недавней хватки на своей шее и сглатывает. – Ну? – Да-да, сейчас, молодой граф. Она тянется за чемоданом, но руки её дрожат. Ремешки на нём затвердели от холода. Пальцы Вивьен судорожно пытаются снять их, но всё зря. Пелена перед глазами путает взор, и страх окутывает её холодом. – Господин, мы почти прибыли! - вдруг громко кричит кучер, замедляя лошадей. – Всё, прекрати уже, блять, - вздыхает Альбрехт, снова отрывая взгляд от Вивьен, и сжимает нетолстую сигару в кулаке. Смятая, она осыпается на пол кареты, марая подол светлого платья. – Как приедешь, немедля умойся. У тебя, мягко скажем, ужасный видок. Брови Вивьен дрожат. Она быстро снимает перчатку и касается лица - на пальцах у неё чёрные комки туши. Она тут же вытирает щёки резкими движениями, смаргивает крупные слёзы. – Не тери, только хуже станет, - говорит Альбрехт и сам тянется к ней, доставая платок. Его руки мягко промакивают её лицо, бережно протирая глаза, не торопятся, словно боятся причинить боль. Карета совсем замедляет свой ход. Лошади медленно отдают ритм уставшими копытами, а скрип колёс теперь слышен совсем отчётливо. – Мы прибыли к замку Айхенвальд, - отчеканивает кучер и отправляет двух лакеев спускаться. – Вот и наше любимое герцогство. Колыбель Зимы, - говорит Альбрехт и чуть улыбается, убирая платок во внутренний карман, - Что ж, давай на выход. Лакей открывает дверь, и в карету проникает поток белого света, заставляя сидящих чуть зажмуриться. Альбрехт встаёт, поправляя накидку, оглядывается. Он рывком оказывается снаружи. От ухмылки его ничего не осталось, и теперь глаза его блестят безумным блеском от предвкушения. Снаружи персонал поместья, стоящий вдоль входа, молчаливо склоняется в приветствие. Дворецкий, одетый в плотную шинель, медленно подходит к приезжему экипажу. Лакей подаёт Вивьен руку, и она сходит вниз. Холод заставляет сжаться, плотнее прижать чёрную шубу к груди, а ещё мокрое лицо ощутить покалывания. Альбрехт улыбается, обнажает свои острые клыки, почти смеётся. Вивьен понимает, что неврозы снова накрывают его. Подходить ближе страшно, но его красные глаза, сверкающие, подобно вокруг лежащем снегу, вызывают в ней тревожную жалость. Вивьен решается сделать шаг, но туфли её слишком неудобны для заледенелого камня. Подошва скользит, заставляя её пошатнуться. – Господин..! Не успевает договорить Вивьен, как тут же теряет равновесие и падает. Альбрехт оборачивается, и улыбка редко сходит с его губ. Он морщится, снова начинает злиться. Де Крой цыкает, махая рукой лакею, и отворачивается. Лакей тут же помогает девушке встать, а она снова смаргивает слёзы и сглатывает рыдания от настигающего стыда. Она мнёт подол, опуская лицо вниз, но всё же идёт за Де Кроем. Ей кажется, будто взгляды прислуги облепляют её вокругя смотрит пронзительно, залезая под толстые слои одежды. – Сегодня ты невыносима, Вивьен. - шепчет Альбрехт ей на ухо, чуть склоняясь над ней. – Рады приветствовать вас на землях Айхенвальд, молодой господин Де Крой, - приветствует приезжих Дмитрий, - Эрцгерцог просил передать его сожаления от невозможности встретить вас лично, поэтому он просил полагаться до вашей встречи с ним на меня. Позвольте представиться, я главный дворецкий этого замка, Дмитрий. – Да, конечно, я понимаю, - усмехается мужчина, насмешливо смотря на дворецкого, - У владельца Севера нет времени на таких, как Де Крой. Ну, в любом случае, надеюсь, мордашку Айхенвальда я увижу хотя бы раз. Старых друзей не забывают, ведь так? Альбрехт тянется за портсигаром, но тут же вспоминает об отсутствии спичек и нервно закатывает глаза. – Эй, дворецкий, огоньку бы, - указывает он, протягивая сигару. – Да-да, сейчас, - Дмитрий услужливо достает коробок, и искра тут же расцветает пламенем на тонкой головке. Тёмный дым перемешивается с горячим паром дыхания. Запах ударяет Вивьен в нос, но она не морщится и напрягается, сдерживая кашель. За столько лет работы у вдовы Науберг дышать приходилось не только таким, но сигаретный дым всегда вызвал в ней какую-то особую неприязнь. Колени её ноют от недавнего падения, а одна из перчаток разорвана на ладони. Небольшая царапина кровоточит, и холод тут же цепляет текущую кровь. – Вы в порядке, леди? Быть может, вам послать врача обработать раны? - спрашивает дворецкий, разглядывая её, как Вивьен кажется, слишком внимательно, - Я могу одолжить вам платок, но после вам надлежаще окажут помощь. – Приставьте к ней кого-то, - снова затягивается Альбрехт и стряхивает пепел с тлеющей сигары, - На неё уже смотреть даже тошно. – Конечно, будет сделано, господин Де Крой. Дорога выматывает, особенно этот холод. Многие, живущие здесь с раннего детства, до сих пор не могут привыкнуть с здешним температурам, - Дмитрий протягивает Вивьен платок, снова рассматривает её лицо, и в глазах его отражается удивление, - Позволите проводить вас и вашу спутницу до ваших покоев? Вещи перенесут в течение дня, можете не беспокоиться. Девушка снова ловит на себе изучающий взгляд дворецкого и тут же отводит голову от настигающей тревоги, машинально хватая предплечье Альбрехта. Он лишь усмехается, выдыхая дым в её сторону, но не отстраняется. – Вивьен сейчас в ледышку превратится, - говорит Де Крой, одновременно зажимая сигару в зубах и перевязывая отданным платком ладонь девушки, - Желательно скорее. Даже говорить невозможно. – Тогда прошу следовать за мной. Альбрехт сжимает руку Вивьен в своей и чуть приобнимает её за плечи, а после нежно улыбается. И для неё в его глазах, в этом кротком взгляде, брошенном на неё на секунду, отразилось столько теплоты, сколько ей было достаточно, чтобы согреться. – Господин, кажется, я повредила ногу, - говорит она, надеясь ухватить ещё капельку внимания. Его холодные руки скользят по её щеке, заправляя длинные локоны за ухо. Вивьен забывает дышать, чувствуя его касание. Он снова смотрит на неё, оглядывая сверху вниз, а после резко поднимает её на руки. – Тогда давай так, - говорит он, прямо смотря в тёмные глаза напротив, - Если тебе больно - я всегда рядом. Не забывай.

***

Ксандре безучастно, совершенно бесцельно и пусто вглядывается в высокие кусты белых и бордовых роз, смотрит на недавно привезённый дальним родственником Айхенвальдов совершенно новый вид тюльпанов, вглядывается в резные колонны, обвитые виноградным вьюном, но не думает совершенно ни о чем. Зимние лучи холодного утра облепляют стеклянные стены оранжереи, и свет мягко, почти матово, проникает в тёплый воздух вокруг, заставляя сонно прикрыть глаза. Она слышит летяющую мелодию рояля, оставшуюся далеко за пределами окружающего её вакуума в эту минуту. Герцог плавно скользит по клавишам, порой заставляя Ксандре вздрогнуть от трепета внутренних струн. И она с удовольствием опускается в это эфемерное текучее чувство расслабленности. Она не замечает, как в её руке оказывается белый, ещё мокрый от росы и поливки цветок. Пальцы тут же покрываются тонким слоем желтоватой пыльцы, но всё вокруг кажется призрачным и почти нереальным. Лепестки расплываются перед глазами, словно наполненные желеобразной массой. Белое вязкое вещество растекается в её руках, а в сон клонит всё больше. Видеть твёрдость сейчас невозможно, всё приобретает округлость, стремится к золотому сечению. За кустами показывается знакомая шляпа. Округлые поля её загнуты вверх. Звук садовых ножниц тихо щёлкает в теперь уже очерченной громкостью мелодии, словно боясь помешать. Человек наклоняется, пропадая в зелёных зарослях, а после его шляпа вновь провисает над кустами. Ксандре роняет цветок, встаёт, и мутность перед глазами уходит окончательно. Шлейф платья тяжело тянет её вниз, а рояль гремит чётко и гулко. Всё резко в ней наполняется тревогой; и тишина, и безэмоциональный покой улетучиваются почти мгновенно, оставляя за собой беспокойное сердцебиение. "Михаэлис..?" - звенит у неё в голове, заполняя пустующие ныне мысли, как пуантилисты заполняют точками холст. Думать о нём было невыносимо, спутано и больно. Думать о нём не хотелось, потому что она знала, что его неожиданная пропажа лишь на её совести. Стоило молчать, стоило оттолкнуть, стоило не видеть его, не приходить, не сталкиваться. Стоило никогда не знать ни его, ни сэра Штольца..! Бежать к ним, спасаясь от чувства страха, от гнетущей пранойи было ошибкой. Ксандре не думала более о том, что же с ним случилось. Как только она поняла, что он более не появится, что он в её жизни теперь безликое пустое место, всё в ней замерло, несмотря на то, каким мизерным была продолжительность их знакомства. Ужас был так велик, что всё, что ей оставалось, - это безмолвное смирение. Она почти мгновенно сбежала с ротонды, запинаясь о собственное платье. Нужно было убедиться, что Михаэлис, садовник со светлыми волосами и такой по-детски наивной манерой, что аж на зубах скрипел сахар, вообще когда-либо был. Собственная болезнь, свой нервоз на грани пика был похож на закрытый вакуум, где она глотала одни свои сожаления. Ей всегда нужна была уверенность, твёрдость, которой в её жизни никогда не было. Твёрдыми были чужие руки, вне зависимости живыми ли они были или мёртвыми. Твёрдость была в прутьях закрытой над ней решётки, куда она сама себя закрывала, пытаясь спастись от чужого карцера. Твёрдость окружала её, но её не было в ней самой. Ложь становилась твёрдой, боль становилась твёрдой, но не она сама. Кусты были уже прямо перед Ксандре. Светлая шляпа всё так же висела над распустившимися цветами. Хотелось развернуться и убежать, снова забыть обо всём, начать заново. Простить себя было для неё невозможно. – Михаэлис..? - зовёт она дрожащим голосом, а губы её дрожат. Щёлканье садового инструмента умолкает. Бутон выпадает из рук садовника и лицо его предстаёт перед глазами Ксандре: это не он. – А-а... Извините... Девушка испуганно пятится назад, и туфли её утопают в густом газоне. Мужчина средних лет спокойно смотрит на неё, а после встаёт и мягко улыбается, склоняясь в приветствии. – Госпожа, вы кого-то ищете? - спрашивает мужчина, снимая шляпу, - Я работаю здесь недавно, но ориентируюсь я уже неплохо, так что я вполне бы мог.. – Нет. Уже нет. Я никого не ищу. - отвечает, перебивая, еле слышно Ксандре, - Я... Нет. Продолжайте работу. Это не он. Конечно, это не он. Нервная дрожь в уголках губ проскальзывает по лицу девушки, заставляя выдавить подобие улыбки. Трава под ногами кажется трескающимся льдом на озере, как в тот день. Хочется сбежать, но страх приковывает на месте, заставляя задержать дыхание. Чужая рука одёргивает её назад, сильно впиваясь в запястье. Ксандре пошатывается, дёргается и оступается. – Ксандре. - голос Рихтера тяжело проходится по её спине. Его пальцы холодные, тяжёлые, а дыхание - ещё тяжелее, промёрзлее. Он ощущается чуждо, тревожно, до злобы внутри. – Я... Кажется, обозналась. - отвечает она, чувствуя, как саднит в горле, и отводит лицо. – Ох, Ваша Светлость! - проговаривает садовник и немедля склоняется. Айхенвальд бросает взгляд на светлую шляпу перед ним, но затем снова переводит его на бледнеющую Ксандре. Он рефлекторно сжимает руку на чужом запястье, а другой притягивает за талию ближе к себе. Тело под тканями дрожит, заставляя его брови напрячься. – Дыши, - шепчет он на ухо, рефлекторно переставляя пальцы на область пульса, - Ты замёрзла? - и тут же, почти мгновенно, снимает пальто, накидывая на женские плечи. – Нет, всё в порядке, - отвечает Ксандре, убирая его руку с её плеча, - Думаю, нам стоит отойти. И, герцог, будьте добры, помогите спуститься. Она кротко кивает придворному, разворачиваясь на слабых ногах. Рихтер тут же придерживает её, и через минуту их силуэты скрываются в розовой аллее за углом. – Почему прекратил игру? Мне так нравилось, - спрашивает она, стараясь держать голову прямо. – Я не увидел тебя и подумал, что что-то могло случиться. Я не был уверен в стабильности твоего состояния сегодня, - слышится ответ герцога,- И, судя по всему, переживал я не зря. – Нет, это было обычное головокружение, - отрицает Ксандре, чуть хмурясь, - И туфли неудобны. Мне немного трудно держать на них равновесие с непривычки. Вот и всё. – Я был напуган, - говорит Рихтер, не спуская взгляда с девушки, - Ты до сих пор не восстановилась. – Я обозналась. Только и всего, - отрезает она, - Не будем об этом. Плавным жестом руки в перчатке Ксандре небрежно проводит перед лицом эрцгерцога, словно проводя границу. Он задирает голову, смотрит прямо ей в затылок, будто пытаясь забраться в подсознание, желая ещё раз посмотреть в эти чёрные, кристально холодные глаза. – Ты даже не спросишь почему? – Хах! - Ксандре оборачивается, безэмоционально, сухо оценивает слова, взвешивает слоги, сказанные с явной провокацией, почти язвительно, - А должна ли? Кажется, я уже знаю ответ. – Уверена? – Ты снова промываешь мне мозги, Рихтер, - с лёгкой улыбкой говорит она, - Либо я услышу то, что хочу, либо он действительно... мёртв. Айхенвальд молчит многозначительно, но в глазах с прищуром бликом отсвечивает интерес. Тонкий, еле заметный за серьёзным выражением лица. – Михаэлис не мёртв. Я отослал его в южное имение. Ксандре замирает. Что-то в ней отзывается очередной дрожью, задевает пальцы лёгким тремором. – Удивительно, как ты можешь идти на такое, - цедит слова, протирает и мельчит каждое, но остаётся надменно-гневливой она. – Он всегда был болезненным ребёнком. Холод Севера никогда не подходил ему и... – Или, может, дело всего лишь в таблетках? - перебивает его Ксандре, уже не в силах контролировать вырывающиеся слова. Резкий смех Рихтера ударяет её не тактильно, но прямо в межреберье кинжалом, заставляя ещё более скривить брови и стоически задрать голову. Потерянная, она сминается, словно кожа в огне камина. – Ты действительно спрашиваешь меня об этом? Или всего лишь желаешь услышать то, что хочешь? - бесшумно огибает медленным шагом Айхенвальд съёжившуюся Ксандре, снова пронзая взглядом, который словно никогда и не был вынут из личины девушки, - Ты знаешь, зачем я это делаю. Ты прекрасно всё понимаешь, что именно я сделал и почему, - близко, уже над головой опускает тон голоса, - Ты можешь продолжать эти ссоры бесконечно, но это не отнимет тебя у меня. Ты не сможешь оставить меня, не сможешь выкинуть, как бы ты не старалась, потому что я уже в твоей голове, Ксандре, - он проводит пальцами по её шее, переходя на лицо. Ладонь его плавно округляет её щёку, отводя выбившиеся волосы к ушам, - Просто прими это. В глазах начинает жечь. Ксандре ощущает гнев, проходящийся иглами по её костному мозгу. Но гнев бессилен, подавлен подлинностью его слов: её клетка впервые так плотно и явно захлопнулась перед ней, а он собственноручно выкинул ключ. Он протягивает ей руку меж прутьев, а она послушно ластится к ней, надрессировано сидит в этой клетке, окружённой иллюзией свободы, как кукла. – Злиться - это твоё право. Не бойся слёз здесь, - шепчет над ухом Айхенвальд, запуская руку в её волосы и мягко сжимая затылок. Ксандре не понимает, как оттолкнуть его, когда от его слов её глаза мгновенно застелила мокрая пелена. Рыдания сдавливают грудную клетку, словно в тиски, а его ладони так удачно теплы. Животный порыв, неутолённая злоба заливают её тело свинцом. Его дыхание горячее ладоней: дорожки на шее от влажных губ закипают, но тут же растекаются свежестью, ментоловой сладостью. В глазах его - мутнота, на дне которой сверкает что-то сродне безумия. Такое же страшное, неизведанное. Но оно холодное, чистое, индифферентное, словно лёд. Его хочется потрогать, устремиться в эту прохладу с головой, потому что знаешь, что никогда не обожжёшься.

***

Главные ворота впервые открыты настеж. Несмотря на то, что гостевые комнаты заполнены уже несколько дней, кареты разных размеров и мастей продолджают с грохотом вваливаться на территорию поместья Айхенвальдов. Огни развешанных вокруг гирлянд, свечей и газовых ламп в облеплении праздничных игрушек и еловых ветвей слепят глаза, скрытые под маскарадной маской. Люди, уже раздухаренные пьянящим с самого утра весельем, чуть замёрзшие от холодных вечеров, заливисто хохочут, плеская горячим пуншем из гранённых бокалов и чавкая изысканными канапэ из индейки и голубой говядины. Платья, длинные и шёлковые, струящиеся по всей огромной зале главного замка, пестрят и блестят камнями, россыпью вшитые в подолы или плотно высаженные в точённую цепь на шеях, в тонкую нить на ушах или изысканную змейку на руках. Костюмы так тонки и продуманы, что само убранство комнат меркнет на фоне разгорячённой встречами и разговорами разодетой элиты. На их головах страусиные перья, диадемы, чудаковатые причёски башенками, рога разных размеров и формы, нимбы, цветы в золотистых венках, шляпы всяческих форм и окружностей, но лица строго прикрыты масками пестрее и разнообразнее головных уборов, ярче и дерзее обитых нарядов в несколько раз. Зала кипит от предвкушения, а Ксандре осторожно выглядывает на уличные толпы с балкона своей старой забытой комнаты. В глазах у неё рябит от количества яркости и света, от безудержного движения и ожидающей суетливости. Тяжёлый парик прядями белых длинных волос вновь ниспадает на её шею, заставляя затылок неприятно потеть. Она плавно поднимает уложенные локоны, холодной рукой оттягивает сковывающее бриллиантовое ожерелье, что так плотно прилегает к её груди. Образ её ей не чужд, но уже так не знаком, что её отражение кажется ей далёким, уплывающим закатом над морским горизонтом, до которого сколько не тянись - всё равно не достанешь. Она знала, что уже не та Ксандре, но её чёрное, обшитое чёрными перьями, платье, её вороная маска с тонким кружевом мелких бриллиантов заставляют забытое прошлое разлиться по её комнате ртутью: удушающе и неприятно драматично. Но обретённая вновь красота ей определённо льстила первые мгновения, пока не показалась уродливой. Но такое уродство было облелеяно Альбрехтом, было любимо его внутренним Эросом, поглощено по кусочкам Манией, поэтому смотреть, думая о мести, которая впервые казалась ей наконец приобретённой трезвостью ума, было не так тяжело, не так больно. Прошлое, казалось, в его облике, стояло за её спиной, вновь пуская пальцы в завитые пряди, проводя ими по разгорячённому затылку, втаптывая в ужас. Тошнота сводила с ума, заставляя позволять герцогу всё. Почётных гостей ожидалось не более двух десятков, включая королевскую чету. Де Крой вгрызались в возможность того, чтобы их имена всегда были в списках первых, чтобы графине упал на руки тот самый заветный конверт от королевы с золотой печатью и красными лентами, а главное - с рукописными приглашением на Празднества, или, ещё лучше, с именитой честью вести их. Конечно, было ожидаемо, что графы определённо войдут под звуки фанфар и рукоплескание люда, поэтому Ксандре нужно было только дождаться их официального приветствия. А дальше - Де Крой в её полной власти. Нахождение Альбрехта здесь, в абсолютной её досягаемости, нервировало, заставляло вновь кусать кожу вокруг пальцев, сдирая заусенцы до крови. Айхенвальд заикнулся о девушке, что он привёл с собой: чёрные длинные волосы и глаза, так похожие на глаза Ксандре. И действительно, на вечера он её не брал, изредка лишь прогуливаясь с ней по аллеям вокруг площади замка, подальше от чужих глаз, словно пытаясь спрятать, оградить раздобытую безделушку от чужих рук. Рихтер говорил, что это не стоит внимания, что это лишь отвлекающий трюк, но девушка выглядела... подавленной. Ксандре нравилась её потерянная двуличность, что просвечивалась на девичьем лице, так похожем на её собственное. Нравилась эта злоба, эмоциональность, но была ненавистна слабость, что читалась в её дрожащих руках. Было видно, как больно ей было принимать влюблённость в это чудовище. Но он не изменился, лишь волосы стали длиннее, и он аккуратно, с излишней педантичностью, собирает их в короткий хвост, обхватывая лентой. Наблюдая издалека, со смотровых площадок, из широких окон второго этажа, из прогулочных саней, катимых Софи, уверенность в собственной мести лишь закреплялась в ней: настолько его личина казалась ей мерзкой и до отвращения смешной. Вивьен кажется Ксандре очаровательной, несмотря на очевидное сходство с ней самой. Но отличий в них было не меньше. Вивьен пышет здоровьем, стойкой красотой и грацией чёрной кошки, а на её щеках играет пыльно-розовый румянец, в то время как Ксандре пахнет измученностью, безликой пустотой и холодом. Она больна тяжело, и её когда-то округлые черты лица больно затупила эта перманентная хворь, очертила костями и серостью. Волосы, когда-то длинные и мягкие, огрубели, опали уродливыми прядками, и без того остриженные руками Ксандре. Смотря на себя в зеркало сейчас, работа Софи кажется ей нереальной: лицо неожиданно блеснуло свежестью, губы порозовели от жидкой красной помады, а глаза, казалось, вваленные в синие мешки, вновь показались на лице. И Вивьен действительно безумно, почти неотличимо, стала похожа на неё, от чего злоба на Альбрехта исказила её уложенные брови, раздуваясь где-то внутри, у сердца, щемящей резью. – Леди, я думаю, вам пора, - стучится в дверь Софи и шепчет из открытой щели, - Его Светлость принимает гостей и велел передать вам спускаться. – Да, спасибо, уже иду. Вновь холодные залы забытого крыла встречают её, облачённую в тяжёлый бархат, недружелюбно. Ветер свистит за окнами, чуть заметно колыхая шторы. Софи ободряюще улыбается, ведя Ксандре по коридору, и ей ничего не остаётся, кроме как ответить неловкой улыбкой. – Ваша маска вам так идёт! Вы словно настоящая ворона, - тихо говорит Софи, - Вы элегантны даже больше, чем обычно. Эрцгерцог никогда не прогадывает с тем, что вам подойдёт! - служанка суетливо оббегает Ксандре, поднимая той шлейф громоздкого платья, чтобы тот не волочился по лестнице, - Насколько я слышала, он заказал эти бриллианты ещё месяц назад. "Удивительно! Месяц назад..!" - думает Ксандре, вновь осматривая свой наряд, и её руки дрожат от злости, касаясь беспокойными пальцами тяжёлого колье. – Я буду в комнате для прислуги, поэтому, если вам что-то понадобится, то обратитесь к любому официанту, и я тут же прибегу к вам! - ободряюще стискивает ладони девушки Софи, - И ещё, прежде чем вы войдёте... Будьте осторожны, Ксандре! – Конечно, не стоит беспокоиться. Я не люблю переходить чужие рамки и знаю, где находятся мои, - кивает она в ответ, и мимика на маленьком лице горничной смягчается, поддаваясь. – Тогда повеселитесь, моя госпожа! Снова кивок, и Ксандре переступает порог великолепной залы, сверкающей серебром и белизной. Шум, гуляющий эхом по пустующим коридорам, теперь наполнил собой всё пространство гулким смехом. С высоты балконных лож бальный зал кажется титанически огромным, несмотря на такую же громоздкую ель, обвешанную серебряными шарами и гирляндами, покрытыми блестящей краской апельсинами и яблоками. Аристократы, словно краски на холсте, облепили белый мраморный пол. Музыканты суетливо готовятся к началу, раздвигая свои чемоданы и ровняя ноты на пюпитре. Весёлое ожидание воцарило повсюду, розовой испариной повиснув в воздухе, колыша подвесные огромные люстры с хрустальными соцветиями камней. Его чёрный фрак, вышитый серебром, прорезается сквозь толпу. Он высок, и его фигура широко и плавно скользит сквозь залу, ответно поддаваясь частым приветствиям. Ксандре напрягает зрение, всматриваясь в тёмную маску: тонкие нити бриллиантов, такие же, какие охватывают её ключицы, свисают с концов маскарадного аксессуара, огибая мужскую шею. Губы его растянуты в хозяйской улыбке, а руки ограничены чётким тактом формальностей с гостями, несмотря на частые взгляды вокруг и поверх толп. Очевидно, Рихтер ищет её. Ксандре лишь тонко улыбается, увлеченно облакачиваясь на перила. Для лучшего вида на представление нужно занять место по-удобнее. Чем лучше обзор, тем эффектнее будет главное - её появление. Зал замирает, стихает на долю секунды, а после оглушительно звенят фанфары. Главные двери открываются с благородной тяжестью, впуская не только холод парадного коридора, но и королевскую семью на порог замка Айхенвальд. – Приветствуем Его Величество короля и Её Величество королеву, а так же Наследного принца и Первую принцессу Соединённого Королевства ***! По залу громогласно прокатываются восхищённые восклики. Вошедшая королевская чета сдержанно приветствует поданных, и от их фигур, облачённых в золото и жемчуг, исходит благородный свет. Королева, не изменяя старым привычкам, открыто и воодушевлённо приветствует жестом руки восторженных присутствующих, всё так же ярко и неподходяще возрасту улыбаясь. Ксандре вглядывается усерднее: наследник и принцесса оказываются безумно похожими на короля-отца, но не только внешностью и таким известным светлым блондом, но и сдержанным нравом. Принц, юноша лет пятнадцати, очевидно самый младший из представителей королевской фамилии, лишь смущённо улыбается, плотно пряча руки за спину; принцесса же, ровесница её самой, безэмоционально оглядывает толпу, как и Его Величество. Красота их аккуратна, почти искусственна, в которую поверить сложно, сколько не смотри. Они проходят сквозь расступившуюся толпу, после поднимаясь на верхние ярусы вместе с Рихтером. Королева ласково треплет эрцгерцога по плечу, а король протягивает в неформальном жесте свою ладонь для рукопожатия, уже удивительно смягчаясь. Восклицания стихают, люди рассасываются по углам и балконам, как и прежде сформировывая круги "по интересам". Остальные важные гости не заставляют себя долго ждать, но фанфары теперь мало кого волнуют. Гости смолкают на минуту-вторую, тихо перешёптываясь о входящих, а после снова удаляются в развлекающие их небрежные разговоры и сплетни. После герцогской четы в залу заходят ещё трое семей высшей аристократии, и вот, наконец, объявляют тех, кого с таким нетерпением ждала Ксандре: выряженную семейку Де Крой. – Прибыл маркграф Освальд Де Крой с его супругой графиней Алисией-Вереной Де Крой, а так же их сыновья Альбрехт и Фридрих Де Крой. Снова безвкусно напыщенно и помпезно, излишне дорого и уродливо в своём максимализме. Сколько бы времени не прошло, но эти люди продолжают вызывать в Ксандре гневное презрение, когда-то сменившее неутихаемый страх. Золото, бриллианты, серебряная вышивка мозолисто окрапляют высокую причёску и пышный подол графини в хаотичном порядке, мозоля глаза. Ксандре смешно смотреть на эту дешёвую роскошь, похожую на продажу украшений на рынках: много, ярко и безумно дорого для того, что не стоит и цента. Она видит Вивьен издалека. Её чёрные, как смоль, волосы тихим ручьём свисают с чуть округлых плеч, украшенные гроздями белыми жемчуга. "Словно лебедь", - думает Ксандре, удивлённо рассматривая поразительно чистый и так подходящей её невинному образу наряд. Маска её обложена перьями и мелкой россыпью перламутра, одно из которых так велико, что его качание в такт её грациозной походке гипнотизирует. "Белый ей определённо к лицу", - промелькает в её мыслях, когда ей удаётся захватить взглядом фигуру куртизанки в удивлённой толпе. – Он что, действительно привёл какую-то девку из публичного дома? - восклицает дама в ярко-розовом, прикрывая лицо веером, - До чего же Де Крой опустились! Немыслимо..! Ксандре лишь улыбается, слыша такое. Де Крой и правда упали ниже некуда, но вовсе не потому что один из их отпрысков обезумел окончательно, а потому что это жалкое семейство не может ждать другой конец. Их слава далеко в прошлом, возможно, оставшаяся позади ещё до рождения их первого сына - самого настоящего дьявольского отродья. Альбрехт мозолит глаза ещё сильнее его матери, заставляя с отвращением отвернуться от его высокомерного лица. Прошлое более не сидит на нём проклятой печатью, заставляя содрогаться от сожалений и переполнящей грусти, и Ксандре лишь раздражённо улыбается, в глубокой привычке сжимая пальцы. Но он не стоит того. Стоит дождаться момента и ударить по нему, смотря, как он раскалывается, показывая свою натуру. Показать, какой он мерзкий на самом деле всему высшему обществу, чтобы от него не осталось и следа, ведь стервятники любят падаль. – Тебе не кажется, что эта девушка очень похожа на пропащую дочурку Де Крой? - слышит Ксандре очередную маркизу, тыкающую пальцем на Вивьен, - Я думала, слухи об этом врали... А старший из графских сыночков и правда оказался одержим, ха! – Говорят, его отряд до сих пор рыщет по лесам и публичным домам в поисках сбежавшей, - смеются женщины, стоя на лестнице, - Конечно, смириться с пропажей возлюбленной сложно, но сколько же ущерба принёс этот нахальный мальчишка! И всё никак не угомониться! И просто посмотрите, кого он привёл! Тошнота снова подступает к горлу Ксандре. Какая, чёрт возьми, возлюбленная? Какой бы она ни была хладнокровной, эта тема всегда вводила её ужас, заставляя дрожать от отвращения. Ненавидеть Альбрехта для неё всегда было слишком мало после того, как её затуманенный разум прояснился. Как можно было в этом лице видеть того, кто впервые научил её любить и жить? Того, кто имел мечты и желал чистой свободы? Порой Ксандре думала, насколько же судьба жестока к ней, чтобы бросать её туда, где ей придётся страдать, даже после смерти? Но нет, возможно, это всегда было её наказанием, её карой за бездумный поступок. – Тебя было непросто найти. Я даже немного испугался, признаюсь честно, - голос Рихтера, сопровождаемый частым дребезжанием бриллиантов у его лица, звучит за её спиной так близко, что кажется, будто даже шаг - слишком большое расстояние, - Ну что ж, тогда пойдём? Гости ждут приветствий. Айхенвальд протягивает ей свою руку, на что Ксандре лишь кротко кивает, соглашаясь. И стоит лишь ему сделать шаг, как они ловят на себе уйму взглядов, вопрошающих и заинтересованных. Красные глаза из-под маски смотрят на неё в упор, пристально следя за каждым движением. И Ксандре ощущает это несносное давление мелкой дрожью, предчувствуя и зная, что она не останется незамеченной, так походя на ту, которую он держит взаперти неделями в старой башне, которую не выпускает из своих мыслей даже сейчас. Прошлое - всего лишь козырь, которым нужно умело воспользоваться, ведь так? Прошлое должно ранить, и потому оно станет кинжалом в её руках.