её портрет

'Р. Айхенвальд'

Он закрывает глаза. Засыпает. И снова видит её лицо. Рихтер тяжело засыпает. Ещё с юности, с раннего, почти беззаботного детства, когда улыбка матери казалась яркой и всеобъемлющей, сон давался очередной пыткой: глаза покрывала невыносимая сухость, а в голове роились потоки нескончаемых мыслей, заставляя иногда забывать дышать. Герцогиня поёт тонко, мелодично, и Михаэлис сонно подпевает детской колыбельной, почти сразу замолкая. Она нежно проводит руками по его щекам, целует в макушку, и её улыбка в темноте кажется такой мягкой. А Рихтер не спит, не может. Он думает о матери, об её жертвенности, об её глазах; думает об отце, не любящем мать. Думает и глубоко боится самого себя, потому что порой думает о страшном. Две сигары в день - то, что прописал лечащий врач герцогской семьи. Это его максимум, потому что никакие настойки, чаи и отвары не оказывали никого эффекта, кроме повышенной раздражимости. Он курит две, и ему первый раз снится Ксандре. Быть может, не она, но кто-то так похожий на неё, кто-то старше и ледянее. Длинные волосы убраны в пучок, а взгляд... Потерянный, пустой. Руки её в перчатках. Чёрное, совсем странное платье без каркаса и плотных карсетов. Траурные цветы-ликорисы вокруг. Красного, трупного красного, так много, что его тошнит, и сон, добытый таким трудом, уходит совсем глубоко, заставляя глотать воздух, держась за горло. Две сигары в день - то, что становится его минимумом. Ксандре пропадает даже из снов. Исчезает потерянной тенью. И он снова один. Рихтер думает, перебирает её по своим мыслям так много, так часто, что она попросту живёт в нём. Её образ срастается с ним, переплетается с его болезненным детством, сладко-сладко заставляет верить в их близость. Она его разъедает. И ему, наконец, после пятой сигары, снится, как он жадно, бездумно рвёт её траурные одежды, как чёрный и серый шёлк струится по полу ошмётками. Она бездумна. Как кукла. И он от какого-то детского, инстинктивного порыва сжимает её кожу до болезненных следов, покрывая старые поблёкшие шрамы, желая взглянуть на то, каким будет его воздействие. Он так запросто вмешивается в её личное, в её такое интимное, что его руки дрожат то ли от накатывающего удовольствия, то ли от страха за причинённое ей. Но ему нравится. И он идёт дальше, скользя руками по бледному бархату кожи. Смотрит, изучает, судорожно затрагивает её щеку и пытается посмотреть ей в глаза, но вместо эмоций видит своё отражение. Внутри неё - лёд. Он изголодался по ней, как собака в зимнюю стужу на привязи. Её забрали... Нет, она сама ушла от него. Та маленькая девочка казалась ему ненавистной, всякий раз как её имя всплывало в мыслях. Ксандре бросила его, отшвырнула, как дорожный камень. Выкинула его за борт. Не спасла, как обещала. И потому его голод скрёбся так громко, так оглушительно, что ему хотелось выть. Когти скребли настолько глубоко, что он оказался вынужден бежать, гнаться за Ксандре всю свою жизнь, в надежде уловить её взгляд, её присутствие, её крохотную частичку рядом. Он хотел бы ненавидеть её. Ненавидеть кроваво, до синяков на её шее, до кровоточащих укусов, до царапин на животе, чтобы вцепить её клетки в свои, чтобы животно и грязно убивать холод своей кровати и её саму медленно растаскивать по кусочкам, зарывая самое сокровенное, самое любимое всё глубже. А Ксандре боится грязи. И он вылизывает своё нутро до блеска, чистит свою жизнь, лишь бы достать до неё, лишь бы она посмотрела на него ещё раз. Её чёрные глаза смотрят на него только на портрете. Он скользит пальцами по меланхоличному лицу, чувствуя бугры масла. Это его алтарь, его святыня. Полотно - то, что позволяет смотреть ей в глаза без страха, без стыда, без желания. Просто смотреть, не задыхаясь от собственных чувств. Ксандре смотрит так нежно, так праведно на других, что его лицо сводит от ревности. И Михаэлис настолько невинен в этом, что Рихтеру тошно от той грязи, что снова налипает внутри, скапливается чёрнымр комьями. Препараты слишком сильны, но Айхенвальд жаден, поэтому его брат так глуп, хронически болен. Бедный мальчик порой забывает своё имя, но Рихтеру всё равно мало. Ещё доза, и он ссылает собственного брата в больницу для душевнобольных. Всё оказывается так просто. Вина в нём застывает отлитым стеклом, потому что иначе голод дерёт его изнутри. Он не может делиться. Ему нужно всё, что есть в ней, вся она до последнего волоска. Рихтер смотрит на неё свысока башен Гёттербурга, хочет, чтобы она увидела его взгляд, вздрогнула, обернулась. У неё под ногами лёд. Тончайший, треснутый. А её беспокоит он... Ксандре взволнована, растеряна, и ему это безнадёжно нравится. До дрожи конечностей, до широких зрачков. У него всё по плану. Пять, две, одна секунды, и Штольц хватает её. Рихтер всё ещё неспокоен, неравнодушен к подобному, потому хмурится, но наблюдает дальше, стараясь ухватиться за любое её телодвижение. Пока не время. Рихтер выкуривает шесть сигар. Он чувствует, как его комната пропиталась едким запахом, но он обязан переждать это. Ксандре почти на пороге, почти у него на ладонях, почти рядом. Потому его сон беспокойнее, чем обычно. Он смакует то, как она плавно перетекает в его жизнь снова. Айхенвальду нравится этот невидимый контроль над тем, о чём она думает, куда идёт, что ест, где спит и с кем говорит. Ему нравится его Белая Королева на шахматной доске, которую он сам смог достать, защитить, уберечь. Он двигает её так бережно, почти не касаясь, чтобы она сама пришла к нему, чтобы у неё больше не было выбора. И в этом бреду, в этом безумии ему снится мать. Совсем молодая, влюблённая, пархающая и пахнущая лилией. Она улыбалась какому-то светловолосому мужчине в офицерском параде, похожему на отца, но был моложе, добрее, ярче. Скорее всего, это их дядя с отцовской линии. Титулованный маркиз, награждённый за военные заслуги. Он казался совсем мягким для героя войны из рода Айхенвальд, неподходящим для этого мрачного места, и потому его мать, нелюбимая супруга эрцгерцога, настолько души в нём не чаяла. И её лицо в лунном свете прохладной весенней ночи было полно света. Рихтер уже не помнит, когда всё пошло не так. Но брата эрцгерцога, совсем не похожего на себя, изуродованного, запечатали в холодный ящик и похоронили. Его мать не плакала. Она просто застыла, словно лёд на воде ноябрьским утром. А после, через долгие зимние месяцы, под весну сбежала ночью и вернулась под утро вся в земле и собственной крови, с проданным платьем и с разлагающимися остатками тела на руках. Военные погоны легко спадали с обглоданных червями костей. Но герцогиня улыбалась. Улыбалась несумевшему вовремя заснуть Рихтеру. Он знал, что это передалось ему матери. Эта болезненная одержимость, эта плачевная патология, которая заставляля его идти на крайние меры. Теперь Рихтеру было недостаточно её присутствия рядом, её голоса. Он заставил её вспомнить его, заставил воспользоваться им, как ему и хотелось. Да, Ксандре больна, ментально слаба и истощена, но он в силах помочь ей. Он понимает её, знает её слишком хорошо, словно она – его кровь, поэтому только он может действительно дать ей то, что ей нужно. И никто другой. Рихтер необходим ей. Её жизнь – череда принятых им решений, череда его мыслей о ней. Ксандре нужно только впитать их в себя. Принять его самого, его безумие. Его любовь. И больше никакой боли. Никаких сигар. Только они.

***

'А. Де Крой'

Альбрехт знает, что у него есть всё. Стоит ему захотеть, и этого всего станет больше в разы. Он знает, что он красив. Даже слишком. Ему льстит то, как бережно половина светских столичных леди тайно хранит его портрет в медальоне на своей груди. Альбрехту достаточно взгляда, чтобы загремел скандал, а от дворянской семьи остался только документ о разводе. И это уже в его-то юношеские годы. В его комнате много зеркал, но больше всего ему нравится то, которое висит над туалетным столиком: ручная лепка с вкраплёнными завитками платины, мелкой россыпью бриллиантов и одного крупного, чёрного в середине ажурной короны блестящего кружева. Он смотрит на себя и остаётся доволен, улыбается нахально и смело, поправляя свою атласную блузку с пышными рукавами. Альбрехт знает, что сегодня снова останется в центре внимания, и по-другому быть не может. Зеркало никогда не лжёт. Глаза у найденной беловолосой девочки в их саду почти стеклянные, но сухие, матовые. Мёртвые, как у чучел в отцовском кабинете. Он смотрит в узкую щель холодной комнаты служанок и видит худую, бледную спину. Кости рёбер выпирают иглами, а скомканные прямые волосы достигают почти колен. Ему интересно. Его руки дрожат. Она так долго смотрит на него, и в этих чёрных глазах читается непонимание. Конечно, Альбрехт подходит ближе, ухмыляется, позволяя дотронуться до его лица девчачьей костлявой ручонке, и только остриженные ногти впиваются ему в щёку. Но он и не против. Ему так интересно, что улыбка сама плывёт по лицу. Мутные радужки становятся глянцевыми, блестящими от прозрачных слёз. Она молча впивается в него взглядом, и этот влажный блеск оказывается драгоценным для него. Ему это нужно. Нужны эти слёзы, эти глаза, полные бессмысленного сожаления. Очевидно, Ксандре – его собственность. Бриллиант его огромной коллекции, трофей собственного превосходства. Ему нравится, когда от его рук меняется её состояние, меняется её лицо, глаза, голос. Когда она опускает белые ресницы вниз и плачет, а по её когда-то белоснежной спине стекают бордовые струи, пачкая такие же светлые волосы. Он сам распоряжается всей ей, всецело держит её рядом, потому что так интересно ему никогда не было. В какой-то момент она начинает смотреть злостно, смертельно пусто. Она больше не цепляется за его руку, не ждёт его прихода у его комнаты по несколько часов. Её детская хрупкость перетекла в женственный холод, почти элегантную грубость, и тогда ему стало не по себе. Но ему всё также интересно. До скрипа зубов, до твёрдоц плоти под ширинкой. Ему до безумия интересно, ещё более зверски и жестоко. И Альбрехт хищно оставляет свои отметины на тонкой шее, бёдрах, жаждя слёз, но она отворачивается. Ей всё равно на него. Герцогский отпрыск с Севера светит своей наглой мордой перед ним постоянно, мозоля глаза. Альбрехт сразу видит его взгляд, с которым он смотрит на его прекрасную куклу. Потому что сам смотрит с таким же. И жадность заставляет его хотеть большего: больше царапин, слёз, крови, больше Ксандре. Ему просто нужно, чтобы она впитала его, подчинилась. Он не понимает, почему она так поступает, ведь она принадлежит ему. Полностью. Она должна быть на том месте в его коллекции, которое ей отведено, которое он сам ей назначит. Она должна быть такой, какой ему захочется. Её глаза должны смотреть на него и блестеть от слёз. Но вместо этого Ксандре пытается покончить с собой. Он видит её тело в холодной свинцовой ванне, видит лужи крови, грязной рвотной массы и эти матовые, посмертные глаза, смотрящие мимо него. И он боится. Его любимая игрушка не может так просто сломаться. Не может упасть, не может разбиться, не может так просто взять и исчезнуть. У неё нет права так распоряжаться своей жизнью, и поэтому он сжимает ей исполосанные до мяса руки. Де Крой чувствует, как по его щекам бежат горячие слёзы, крупными каплями спадая на почти недвижимую грудь Ксандре. Ксандре выживает, и её заточают в отдельном пристрое. Альбрехт не отпускает её от себя ни на шаг. Но она предпринимает ещё две попытки, и всё тщетно. Он оглядывает её оголённое тело перед балконом, чуть прикрытое длинными волосами и видит свои отметины, толстые рубцы-шрамы, искалеченную спину. Скользит по ним пальцами, упиваясь проделанным. И снова улыбается, дрожа всем телом. Ей не жить без него. Она шепчет ему на ухо, что однажды настанет день, когда она собственноручно прикончит его, и ему нравится. Он жадно впивается ей в губы, кусает, пока не почувствует привкус металла и сладость. Сбежала. Он знал, что она предпринимает что-то, но не верил. Она болезненна, искалечена. Она теперь Де Крой, в конце концов. Но Альбрехт проснулся, увидев рядом пустое место. Бесследно пропала, оставив почти все свои вещи. Вокруг ни следов её жизни здесь, ничего не осталось. Охотничьи собаки сбились с пути почти сразу, а следов вокруге не оказалось. В спину подул морозный ветер. Даже собственные слёзы казались ему остывшими. Так холодно ему ещё никогда не было.