Два покойника на плëнке кодак

Высшим выражением счастья или несчастья является чаще всего безмолвие; влюблённые понимают друг друга лучше, когда молчат, а горячая, страстная речь, сказанная на могиле, трогает только посторонних, вдове же и детям умершего кажется она холодной и ничтожной.

(А. Чехов)

***

      «Дорогой, пора просыпаться» — шепчет где-то под коркой мозга родной голос матушки. Под веками высечена его крохотная, но до щемящей боли в груди тёплая светлая комнатушка. В ней всегда был небольшой беспорядок, однако это никак не мешало тот час же находить нужные вещи. Пастельные постеры с цветами приятно вписывались в царящую атмосферу, а искусственные лозы неведомого растения расползались по углам комнаты, чуть струясь вниз и задевая кончиками заспанное веснушчатое личико. Сооружённый кокон из одеяла и подушек казался посторонним, непреодолимым препятствием на пути к ребёнку, что до сих пор спал, не имея какого-либо желания почтить сегодня мир своим присутствием. С нежным голосом матери слился неопознанный. Феликс непроизвольно дёрнулся во сне.       А во сне ли?       Они переговаривались между собой; был слышен скрежет карандаша по бумаге, но даже эти немногочисленные звуки давили на голову, пробивая черепную коробку и плюща мозг вдребезги. Запах медикаментов неприятно ударил по веснушчатому носу, а небесное светило безжалостно выжигало пламенем покрасневшие глаза, от чего тот зажмурился до боли в висках. Опухлость от многочисленных ран не спадала уже чëрт знает какие сутки, перебинтованные кисти мирно покоились вдоль туловища, благо с ногами ситуация обстояла лучше — по крайней мере, он мог спокойно передвигаться в пределах измученной временем и пациентами палаты. Его когда-то белоснежные волосы небрежно распались на серой подушке, от того казались чуть светлее и здоровее.       Феликс не до конца осознавал происходящее: всё казалось настолько нереалистичным, будто продолжение кошмарного сна. Из-за тревоги и непонимания сонливость улетучивается за считанные миллисекунды — теперь он просто лежал и смотрел на потрескавшийся потолок. По ту сторону немытых окон виднелся такой же грязный город и неспешно идущие по своим делам горожане. Всё до безобразия однообразно — сплошное монохромное кино на старом телевизоре прошлого десятилетия.       Тишину нарушает нервный кашель. Феликс болезненно кинул взгляд на стоящий возле его койки мед персонал.       — …эти несносные практиканты даже швы нормально наложить не могут, чему их только учат в этих колледжах? — некий медбрат вёл скудную беседу сам с собой, параллельно развязывая тугие повязки. Картина была далеко не из приятных: кровоточащие раны стремительно пропитывали марлевые повязки, швы были наложены как-то неровно, от чего кожа натягивалась неестественным образом и отдавала импульсы по всему телу, едва доходя до кончиков пальцев ног.       — Просто обработай и перевяжи, потом разберёмся, — рядом стоящий врач пытался трезво оценить состояние лежащего перед ним ребёнка — тот явно находился в прострации из-за очередного обезболивающего. Грязные повязки были немедленно сброшены на пол; вата, пропитанная спиртом, достаточно неаккуратно елозила по ещё не зажившим участкам кожи. Из-за неприятного ощущения жжения юноша поспешил убрать руку и скривить лицо в болезненной гримасе. Он зашипел, скрючился и замычал из-за подступивших слëз, но в ответ получил лишь холодное равнодушие.       — С тобой здесь никто сюсюкаться не будет, оставь свои слезы для мамки, — в моменте бросил мужчина, но после осëкся и мысленно дал себе меж глаз, будто человечность с совестью в одночасье проснулись. Стало малость стыдно перед Феликсом, всё же не по его вине произошёл несчастный случай.       — Кэп, — шикнул на него другой врач, — если ты закончил, то, будь добр, освободи палату, мне нужно «поговорить» с парнишкой, — мальчик кинул мимолётный взгляд на второго и выдохнул чуть спокойнее. Он не запомнил имени и должности этого человека, но что-то внутри подсказывало о том, что с ним явно безопаснее, чем с тем же медбратом. Тот чернил практикантов, при этом относился к пациенту в сто крат хуже, и Феликс без зазрения совести мысленно оскорблял это нечеловечное существо. Пусть Ли не мог разговаривать, однако мыслить и писать ему никто не мог запретить, хоть с последним пунктом пока также стоило повременить — время на реабилитацию следовало увеличить.       Кэп всë же удалился, прихватив с собой окровавленные ткани с пола.       — Как твоë общее самочувствие? — мужчина сел с небольшой папкой в руках на деревянную кровать, та под весом чуть скрипнула и прогнулась в ногах Феликса. Мальчик окинул псевдо спасителя стеклянным взглядом и выдавил некое подобие улыбки, промаргиваясь. Как же ему хотелось всë высказать…       — Рад, что тебе лучше, — Чон, Ли прочёл эту фамилию на бейджике, прокашлялся и открыл жëлтую папку, — в скором времени тебя выпишут и уже после перенаправят в детский дом, — продолжил тише.       Феликс с непониманием происходящего смотрел в потухшие глаза напротив, пытаясь понять смысл сказанных слов. Монохромные картины будто бы в миг окрасились в тëмные цвета: грязная акварель размазывала ядовитою водой по холсту, перекрывая собой оттенки светлее. Цветы надежды в грудной клетке вяли с катастрофической скоростью, будто бы на земле произошла катастрофа, и химические вещества поглощали всё живое, не позволяя вдохнуть частицы кислорода. Время замедлило свой ход. Перебинтованные кисти рук болезненно сжимали серый пододеяльник, а в глазëнках виднелся океан. Ещё немного и он перестанет омывать свои берега, накроет всех присутствующих своими водами и тихо пустит на корм хищным рыбëшкам.       Неозвученный вопрос пробежал неприятными муравьями по коже мужчины, но взгляд от осиротевшего мальчика не отвёл — лишь нервный вздох выдал состояние.       — У твоей матери были пробиты лëгкие и множество переломов, но смерти посодействовала черепно-мозговая травма, в следствии чего мы и не смогли её спасти — она скончалась по пути. Мои слова мало чем тебе помогут, но, пожалуйста, не совершай опрометчивых поступков в будущем… Я могу взять с тебя это обещание? — док прекрасно понимал душевное состояние ребёнка, но на большее не был способен — привык к тяжёлым травмам, онкологиям и к смерти с возрастом поменял отношение, в том числе своей. Ничего из этого не было чем-то сверхъестественным или жестоким. Так происходит. Всë, что может сделать врач — попытаться вытащить душу человека с того света. Господин Чон видел достаточно, и происходящее уже не так сильно губило его душу ржавыми иглами. Жалко? Безусловно, но работа есть работа.       А что касается обещания… Феликс выглядел достаточно слабым как морально, так и физически, и в силу своего юного возраста мог сотворить с собой всё, что душе угодно. Не все взрослые способны пережить потерю близкого человека, что уж говорить о ребёнке двенадцати лет.       Зубы впивались в нижнюю губу, пуская алую кровь и тут же слизывая еë языком. Он жмурился, опускал голову, всячески пытался совладать с эмоциями и не проронить ни слезы, но, как бы он не хотел — не получалось — те сыпались градом, оставляя мокрые следы на щеках и простынях. Тишину разрезало тяжёлое дыхание и шмыганье веснушчатого носа.       — Не сдерживайся, тебе нужно выплеснуть эмоции, — почти шепотом проговаривал док, откладывая тяжёлую папку в сторону и мягко поглаживая сгорбившуюся спину ребёнка. Всë же, под натиском осознания, душа и тело требовали эмоциональной разгрузки, и маленький мальчик перестал удерживать океан, что омывал его душу после страшной вести. Плечи содрогались, всхлипы били под дых и выбивали остатки кислорода.       Было чертовски больно.       В голове словно проигрыватель заживал плёнку и показывал изнемождëнному мозгу картину былых времён: как мама по выкройке из бурды шила ему цветастую рубашку на первое сентября; покупка велосипеда «Аист» и заботливо скрученных отцом два задних колеса, «пора учиться, Феликс!» — его коронная фраза звучит в голове, а на деле ушедший в борьбу с алкоголизмом старик покинул их ещё года три назад… Вечерние посиделки с соседними мальчишками в шалаше, где были спрятаны клады из конфетной фольги конфетти, запомнились также, как и одинокая девочка в классе, которую обижали за те же уродливые кудрявые волосы. «Ты красива по-своему, а эти дураки просто не понимают» — так говорил ей Феликс из раза в раз и провожал до дома с улыбкой и букетом лиловых георгин, после подолгу выслушивая от бабушки за изуродованные оголённые кустики. Иногда всё же чем-то приходится жертвовать.       Мир в раз схлопнулся, а он даже последние слова на прощание сказать не смог убывающему человеку из жизни. Дорогому сердцу человеку.       Феликс проплакал так продолжительное время, а врач не смел его останавливать и всё время находился подле бедного дитя — водил большой тëплой ладонью по выступающим позвонкам, аккуратно трепал тусклые волосы и смотрел так жалостливо, но с пониманием, и от этого все внутренние органы младшего безвозвратно превращались в кровавое месиво. Он мычал в отрицании, заглядывал покрасневшими полумесяцами в глаза напротив и в немой просьбе умолял перестать. Он нутром чувствовал — это конечная станция его детского мировоззрения. За углом кряхтело будущее, что так и норовит в скором времени вырвать крохотное сердечко неправильной формы и кинуть то в пасти бродячих собак — они без промедления заглотят, а по клыками будет струиться девственная кровь.       Краем уха Ли слышал, как тяжело доводится жить детям-сиротам — бабка, в своё время, работала воспитательницей беспризорников, и так уж вышло, что её внук слышал если не всё, то хотя бы большую часть информации из уст старушки, и только сейчас пришёл к своему умозаключению — боязно. Настолько, что хотелось спрятаться за большим количеством дверей, запереть душу на замок и не подпускать кого-либо непозволительно близко. До последнего думалось: «это меня не коснётся», но счастье, к сожалению, имело свойство заканчиваться. Всë случится рано или поздно, тут уж человек бессилен.

***

      Ребёнок подрагивал и нервно закусывал губы, с особой жестокостью сдирая корочки ранок, пока его рассматривали, как какую-то зверушку в заповеднике. Взгляд женщины был тяжёлым — она с укором осматривала мальчишку с ног до головы — от этого хотелось в одночасье свернуться клубочком и спрятаться в дальнем углу; изобилие морщин на лице говорили о пережитых ранее невзгодах и преклонном возрасте; её сухие дряблые руки подносили кружку к таким же губам, после ставя посуду с плохо скрываемым недовольством на поцарапанный стол.       — Он тощий и невзрачный, мало кто захочет взять такое «счастье», — та крутила указательным пальцем, звенькая цепочкой на запястье, подмечая всё больше и больше недостатков во внешности бледного дитя, — если только в качестве бесплатной рабочей силы, но и тут, видишь ли, этот, — кивнула головой в сторону Феликса, — снова в пролёте.       — Миссис Ловéтт, вы ведь прекрасно понимаете… — Чону не позволяют договорить — старушка грубо отодвинула от себя стул и, поправив вязанную шаль, продолжила тиранить присутствующих гнетущей атмосферой, которую сама же и создавала.       — Прекращай свои баллады, нам в любом случае придётся его взять, — с неким разочарованием бубнит Оден Ловéтт, тяжко выдыхая. Она, как и большинство людей, потеряла значение слова «сострадание», особенно к детям. Время берёт своё и всякая жалость растворилась в воздухе без следа уже много лет назад. Собственно, чего ещё ожидать от главы приюта?       Феликс не смел даже дышать в еë присутствии. Тревога — не верное определение происходящего, здесь всё намного глубже и в сто раз острея катаны Мурамасы. Ощущение ненужности резало медленно и только лезвием бритв, за счёт чего ранки получались поверхностными, но до ужаса болезненными. Он вновь сжимает перебинтованные ладони на лямке крохотной сумки и опускает плечи в поражении, отчаянно пытаясь сморгнуть непрошенные слёзы.       — Плакать в такой ситуации — позорное дело, Феликс, особенно в твоём возрасте, — снова недовольство и сталь в голосе, — прими происходящее и запомни раз и навсегда: я непотерплю непослушания, так что прекращай реветь. Как девчонка, ей-богу… — Ловéтт подошла к ребёнку сзади, ощупывая хвост тусклых волос — те опускались на плечи и лопатки волнистыми лентами, прикрывая часть истерзанной кожи шеи. Морщинистые руки потянули край голубой ленты вниз, от чего веснушчатый зажмурился сильнее.       Господин Чон с недоумением наблюдал за предстоящей картиной: измученный ребёнок, что по сей день не способен отпустить погибшего родственника, сжимается до размера атома, стараясь дышать через раз. Подобная травма не проходит быстро, а тут ещё и давление из вне добивает остатки былого псевдоспокойствия.       — Будьте с ним помягче хотя бы первое время, всё же Феликс пережил достаточно за столь короткое время.       — Все сироты на своём веку пережили какое-то травмирующее событие, не пытайся выделить его среди остальных — он такой же, как и все, и изменять своим принципам я не намерена, — Оден вновь с прищуром вперемешку с разочарованием осматривает подрагивающего буквально от любого шороха парнишку, останавливаясь на пепельных волосах. Предварительно взяв со стола чуть ржавые ножницы, та подхватила небрежный хвост.       — Твои волосы, безусловно, неплохи, но здесь все ходят короткострижеными, так что не обессудь, — послышался звук скользящей стали. Юноша приоткрыл глаза, наблюдая за падающими прядями на пол. С каждым новым щелчком лезвий ножниц из ребёнка будто бы выбивали остаточные силы, из-за чего обида всё-таки взяла вверх в этом состязании с нежеланием казаться жалким в чужих глазах. Очередное воспоминание проскальзывает мимо него: тот же шалаш, та же девочка с вьющимися волосами и сорванные недавно с полей ромашки, аккуратно переплетённые со светлыми волосами Феликса — коса была нетугой, местами небрежной, но то, как нежно Йеджи перебирала своими крохотными ладонями пряди, варьируя те с дикими соцветиями… Ли с замиранием сердца наблюдал периферическим зрением за едва уловимой улыбкой на лице девчушки и краснел до чёртиков.       Солёные капли покатились по веснушчатым щекам, шмыганье носа отбивалось от пустующих стен и возвращалось обратно, немного отрезвляя. Нельзя ведь, позорно.       Эта женщина дышала расправой и, действительно, за малейший промах наказывала жестоко, так ещё и на всеобщем обозрении, чтоб другим неповадно было. Дерзить ей и пытаться оказывать сопротивление — желания не было, как и бороться за свои псевдо-права. Но сейчас она не затыкала ребёнка всевозможными криками, угрожая ремнём, наоборот, позволяла чуточку опустошить душу. Возможно, за тернистыми кустами с шипами в ней ото всех скрываются розы, но и это пока остаётся некой загадкой. Ли пытался верить в наилучшее, откапать счастье голыми руками там, где его в помине не было ранее, и всё же натыкался на грабли. Со временем отпускал неудачи в небытие, но продолжал верить. Рассудок с душой явно был в ссоре.       Сейчас тоже самое.       —… можешь попрощаться с господином Чоном, пока я схожу за всем необходимым, — на пороге кинула миссис Ловéтт, оставляя опустошённого подростка напротив спасителя своей жизни. Док опустился на корточки перед своим пациентом, подхватывая одной рукой ладошку ребёнка, параллельно поднимая голубую ленту с пола и оттряхивая её от злосчастных пылинок.       — Феликс, посмотри на меня, пожалуйста, — просит тихо его. Тот слушал, впитывал, возможно, последние крупицы доброты со стороны взрослых, стараясь запомнить как можно больше. Он глядел помутневшими из-за слёз глазами на свою ладонь, которую сжимали в нежных тисках, поглаживая большим пальцем белоснежные кости, обтянутые тонкой кожей, оказывая немую поддержку, а Ли и рад любому проявлению заботы, — знай, что ты не один в этом мире. К сожалению, я не могу подарить тебе продолжение счастливого детства по своим причинам, но, я обещаю, что не оставлю тебя здесь и буду периодически навещать, договорились? — после этих слов в мальчишке окончательно разбился хрусталь чувств, цунами из океана возрождалось, — подержи руку вот так, — господин Чон нетуго завязывал ленту на тонком запястье, не отводя взгляда от потускневших глаз.       — Ты справишься.       Доку было сложно выражать свои эмоции словесно, потому, поддавшись мимолётной слабости, притянул плачущего юношу к себе. Феликс уткнулся в плечо и судорожно пытался вдохнуть выскальзывающий воздух из убитых горем лёгких; ладони его сквозь боль крепко-крепко сжимали тёмное пальто, не желая отпускать. В кои-то веки он чувствовал себя защищённым. Крупная ладонь поглаживала по уже коротким волосам, в надежде придать тому немного уверенности в завтрашнем дне. Говорить что-то в стиле: «всё будет хорошо» — самая провальная идея из всех возможных. Чон уверен, что после того, как он выйдет за пределы ограждения приюта, когда выпустит Ли из своих объятий — будет жалеть этого ребёнка ещё сильнее и ненавидеть себя за то, что дал, возможно, ложную надежду. В силу своего графика он не сможет приходить так же часто, как это делают всевозможные спонсоры приюта, а за парня всё равно боязно. Такой хрупкий сосуд уже дал трещину и наврятли выдержит последствий будущего в свою сторону, по себе знает.       «Зачем сказал?» — слабость и жалость сыграли с ним злую шутку. А ведь Феликс будет молча ждать и верить, как чёртов побитый щенок с улицы каждый день, в надежде на то, что его не оставят гнить здесь и подарят малейшую возможность повидать мир за пределами нового «дома».       Ловéтт стояла в коридоре, наблюдая сквозь щель незакрытой двери за происходящим. Даже той стало неспокойно за душу столь убивающегося дитя. «Возможно, и правда погорячилась с высказываниями» — думалось ей. Она со скрипом отодвинула дерево в сторону, подзывая ребёнка к себе. Феликс видел её, но желание сейчас было выше всего — он продолжал обнимать крепче.       — Феликс, — более серьёзным тоном произнесла старуха, кутаясь от нервов в потрёпанную вещь.       В приюты ребятишки попадали по разным причинам: у первых лишали родительских прав из-за всевозможных маргинальных действий, в следствии чего их дети оказывались на грани жизни; вторые являлись беспризорниками с самого рождения и с теми было не столь сложно, как с последними — такими как Феликс. Здесь их называли «домашними». Дети, которые по каким-либо обстоятельствам попали в этот бесконечный круговорот необъятной тьмы отнюдь не из-за плохо воспитания или распутных предков, нет. Просто стечение обстоятельств. И именно из-за таких «домашних» сердце болело в разы больше.       Юноша наспех растирал горячие слёзы по щекам, последний раз взглянул на Чона и направился за женщиной, прекрасно осознавая, что не сдался он никому в этом мире, кроме могильной плиты, но и до неё ещё достаточно времени.

Соврали.

      Феликс шагал вяло, чуть поодаль от старухи, не имея какого-либо желания смотреть в её сторону — он уже вдоволь насмотрелся и услышал достаточно за грядущий вечер, хотя время до сна оставались считанные часы. Удивительно, что его вообще привели и приняли так поздно.       И что же будет дальше? Заберут ли его вообще какие-нибудь благосостоятельные люди в будущем? Будут ли о нём заботиться, как о родном сыне? Или же возьмут, как сказала госпожа Ловéтт, в качестве бесплатной рабочей силы в многодетную семью, в которой и без него достаточно проглотов, а тут ещё этот — маленький мальчик с крупным букетом душевных травм на пороге и бесчисленным количеством ран на физической оболочки его бессмысленно существования. Нужен ли он такой хоть кому-нибудь? Точно нет. Взрослым нужен чистый лист, который те смогут разукрасить самостоятельно яркими и не очень красками, в зависимости от того, какой результат они хотят получить, не имея последствий в будущем, таким образом, уменьшив сопротивление, уже устоявшегося характера того же двенадцатилетнего ребёнка. Ощущал ли Феликс себя двенадцатилетним с хоть каким-то стержнем внутри? И снова нет. Ощущалась непроглядная мрачная пустошь, что стремилась песком засыпать глаза и рот, чтоб нарушитель её спокойствия немедленно ретировался в обратном направлении и не появлялся ближайшее столетие. Технически, ребёнок задыхался сам, без посторонней помощи и внешних факторов, пытаясь самую малость привести бушующие мысли в порядок.       Глава этого пристанища с искрой сожаления во взгляде рассматривала и без того бледного ребёнка, всё ещё поджимающего окровавленные губы.       — Плохо себя чувствуешь? — юноша дёрнулся, в отрицании покачивая головой из стороны в сторону, крепче ладонями сжимая выданное ранее постельное бельё. Не располагал этот человек к себе.       — Не бойся говорить, — женщина всё же обернулась назад.       «Если бы я мог» — мелькает в мыслях, губы остаются открытыми, не выпуская в своеволие звуки. Старуха изгибает брови в непонимании, но душу не тревожит, оставляет на потом, и Феликс выдыхает рвано.       Ловéтт чуть покашливает, подзывает морщинистой ладонью к себе, параллельно отворяя дверь в более светлый коридор: небольшие светильники над их головами расползались тëплыми оттенками по стенам, создавая мнимое подобие уюта и тепла; светло-серые плиты скользили под подошвой, малость отражая хрупкий силуэт битого ребёнка, а из окон виднелся крохотный сад под покровом ночи. По ту сторону лунный свет прикасался к деревьям и кустарникам трепетно, как бы лаская безудержными бликами, подзывая тянуться к верху с новой силой, и веснушчатый невольно остановился, засмотрелся на изобилие созвездий. Красиво. Полумесяцы его были красны от бушующего внутри урагана — всё не мог принять происходящее и позволить будущему вступить в свои права. Но, вспомнив ранее брошенные в его сторону слова, поспешил смахнуть ладонью скопившуюся влагу в уголках и двинулся вслед за управленцем.       Они шли недолго, как из-за угла начали появляться сироты. И все они с интересом рассматривали представлены экспонат под названием «Ли Феликс», вернее было сказать просто «Феликс», но ребёнок всё ещё относил себя к когда-то счастливой семье. Множество шепотков прошлись по коридору, местами мелькали смешки, ну или же взбухший от раздумий детский мозг додумывал сам — юноша не мог знать наверняка, тотчас списывая всё на усталость и неуверенность в завтрашнем дне.       — Расписание весит в комнате, если будут какие-то изменения — на планëрке всë скажут, — останавливаясь возле двери с номером «23», продолжила женщина. — запрещено курить на территории приюта, употреблять алкоголь и психотропные вещества, драки также под запретом. Непослушание карается лишением прогулок и мелочей по типу кистей для рисования, книг, гаджетов и так далее. Остальное, думаю, тебе расскажут твои новые соседи, если уж со мной не горишь желанием общаться, то с ребятами тебе всё же придётся подружиться.       Веснушчатый проводил взглядом убывающую сутулю фигуру, что прежде аккуратно положила сморщенную руку на его плечо, как бы пытаясь поддержать и подтолкнуть навстречу неизбежному. Он затаил дыхание, толкая поцарапанную поверхность от себя перебинтованными пальцами, та скрипнула.

Новая глава.

      Перед его взором предстали салатовые стены и чуть потрескавшийся потолок, штукатурка с которого валялась где-то возле большого шкафа; восемь кроватей, несколько из которых были небрежно заправлены, на других же сидели парни чуть старше его возрастом. Они не сразу заметили светлую макушку, ибо были увлечены картами, а Феликс так и не решился ступить дальше.       — В этот раз тасует Хо, ты явно мухлюешь! Не верю! — парень размахивал руками, краснел и кричал что-то про жульничество. Ещё немного и из его алых ушей и ноздрей пойдёт дым копчёной ярости.       — Это кто ещё мухлюет? Ещё одно слово — съем твой паужин, да и я устал уже, — защищался второй.       — Я и так продул, мне уже нечего ставить.! — тот с выдохом кинул пачку нераспечатанных сигарет на кровать в ноги победителя.       — Что ж, через пару минут можем выдвигаться, — чуть тише сказал выигравший парень, потягивая руки вверх, разминая затëкшие мышцы.       Феликс так и продолжал стоять в дверном проёме, внимательно наблюдая за парнями, что, казалось, шумели чуть-ли не на весь этаж. Они показались ему слишком… Слишком, но это лишь первое впечатление. Он всё ещё утирал опухшие глаза, метаясь взглядом туда-обратно, чуть шмыгая носом, за счёт чего и привлёк внимание посторонних.       — Боже! — мистер-слишком-блин-громкий воскликнул так, что аж в ушах зазвенело и веснушчатый зажмурился.       — Твою ж, Сон, ты уже осточертел орать, уймись.       Все три пары глаз уставились на белоснежного юношу, подмечая его состояние и внешний вид в целом: перебинтованные ладони болезненно мяли края полотенца и постельного белья, волосы были в беспорядке и красные глазëнки говорили о том, что он приехал сюда относительно недавно.       Каждый из присутствующих здесь прошёл через это и у каждого была своя история.       Ребёнок чертыхался на месте и не знал куда себя деть. Это и послужило отправной точкой для одного из старших.       Чан, прибрав себе пачку в задний карман джинсов, неспешно подошёл к мальцу с приветливой улыбкой, чем только больше вызвал опасения у веснушчатого.       — Привет? — Феликс сильнее напрягся под его пристальным взглядом и немного отступил назад. Это, конечно же, не укрылось от глаз напротив стоящего.       — Ох, извини, я не хотел тебя напугать, — спешно затараторил высокий мальчуган, чуть протягивая ладони вперёд, желая забрать ношу младшего, — но, пожалуйста, позволь тебе помочь, твои руки они… — и не осмелился продолжить дальше.       — Чан, не дави на него, — бросил парень с неким кошачьим прищуром, продолжая собирать карты в маленькую коробочку, — очевидно же, ты ещё больше запугиваешь его своей заботой, дай ему вдохнуть.       — Хо прав, — вставил свои пять копеек Джисон, также рассматривая новоприбывшего с особым интересом.       — А ты прекращай поддакивать, бесишь меня, — тот самый Хо огрызался как мог, явно являлся профи в данной сфере.       — Хён, ну почему ты тако-о-о-й!       Феликс с плохо скрываемым любопытством поглядывал на спорящих.       — На самом деле они дружные парни, просто у каждого свои подколы, ты привыкнешь, — тут же поясняет парень с кудряшками, заметив немой вопрос в глазах, — так, тебе нужна помощь или пока тебя не стоит донимать с расспросами.?       Феликс вновь перевёл на него взгляд, опуская напряжённые плечи вниз. «Я точно могу ему довериться? Выглядит не грозно, всё же с его стороны было не совсем тактично говорить о моих руках. Хотя это слишком бросается в глаза, тут и дураку понятно, что что-то не так» — проносится в голове младшего, а Чан так и продолжает стоять рядом с ним с вытянутыми руками.       — Кстати, как нам к тебе обращаться? — веснушчатый неспеша и даже как-то робко протягивая постельное, после расправляя одну ладонь и указательным пальцем другой руки провёл им по поверхности, таким образом делает своеобразный жест, мол, «есть ручка с бумагой?», и указывает куда-то в шею. Чан сразу сообразил, кивнул и повёл младшего в сторону свободной кровати.       Минхо и Джисон же просто наблюдали со стороны, но также всё поняли без слов — парнишка не мог говорить по той или иной причине, и расспрашивать его о чём-либо самая бессмысленная и неосуществимая затея. Первый увидел тот жест и, вытащив из своей прикроватной тумбочки небольшой блокнот с самой простецкой ручкой, двинулся в сторону новоприбывшего, почти невесомо коснулся хрупкого плеча и протянул заветные вещи, о которых тот просил ранее. Веснушчатый всё с той же осторожностью и трепетом принял дрожащими руками блокнот с ручкой, кивнул и заглянул впервые в глаза напротив. Те были тёмные-тёмные, почти чёрные в лучах искусственного света, но от того не менее прекрасные. В свою очередь Хо разглядывал покрасневшие от слёз и усталости глаза, в которых плескалось отчаяние с горечью.       На заднем плане Чан шебуршал наволочкой и пододеяльником, напевая какую-то незамысловатую песенку себе под нос, пытаясь расправиться со всем как можно скорее и уложить веснушчатого в кровать.       — Тебе точно можно писать? — кивает Минхо вниз, как бы напоминая о перевязанных руках, на что Феликс лишь качает головой, медленно выводя аккуратным подчерком буквы своего имени. В очередной раз шмыгнув носом, юноша протягивает блокнот в сторону старшего, тот пробегает глазами и произносит в слух.       — Феликс, значит… Ты не отсюда, верно? — очередной кивок. — Что ж, будем знакомы, я Минхо, ну или сокращённо Хо. Парень, что помогает тебе с постелью — Чан или Крис, называй того, как душе угодно, а вот этот, — поворачивает голову в сторону слишком-блин-шумного парня. — Джисон. Он довольно громкий и резкий, но очень ранимый.       — Хён, не разбалтывай обо мне всем подряд! Это неприлично! — блондин чуть наклоняется в сторону, дабы лучше рассмотреть того самого Джисона. Пухлые щёчки, на одной из которых красуется одинокая родинка. «Похож на бельчонка». Тот тушуется, заметив на себе такой взгляд, будто уже он в место новенького выступал зверьком в чудаковатом зоопарке тире притон для брошенок.       — Ты снова кричишь, — спокойно выдаёт Крис, оттряхивая руки от пылинок.       — Извините… — уже более растерянно выдаёт бельчонок, после чего дверь в их комнату раскрывается с неведомой ранее силой, и в помещение влетают три подростка. Все четыре пары глаз были направлены на них. Чан хотел было возразить, мол, что за дела? Но стоит ему просто посмотреть на побитые лица этих троих — сразу же становится серьёзным, прекрасно осознавая, кто сотворил подобное.       Кристофер сразу же подбегает к парням, забирая младшего — тот хмурится и сильнее заливается слезами, ели сжимая бесформенную футболку Чана и утыкаясь куда-то в его крепкое плечо. Его тёмные волосы находились в беспорядке и больше походили на потрёпанное жизнью птичье гнездо; скулы обрамляли синяки и ссадины с уже запёкшейся кровью, а в глазах был животный страх.       — Нини, посмотри на меня, всё закончилось, — отстраняясь аккуратно берëт покрасневшее лицо в свои крупные ладони и проводит большими пальцами по солëным дорожкам, — мы рядом с тобой, слышишь? Ты в безопасности, просто дыши… — от этой картины у Феликса перехватило дыхание.       До сих пор трудно осознавать, что теперь ты один и наврятли кто-то будет готов пожертвовать своей шкурой ради твоей, да и невыгодно это… каков толк? Его нет. Страх быть избитым в одном из тёмных коридоров старого приюта одолевает в геометрической прогрессии. Переводя взгляд от одного незнакомого лица к другому становится душно: у высокого парня был разбит нос, из которого тонкой струйкой текла кровь и тот судорожно стирал её рукавом чёрной толстовки, второй же отделался ссадинами и разбитой бровью, но и это не успокаивало детское сердце веснушчатого. По комплекции юноши явно были лучше и могли хоть как-то сопротивляться или дать отпор в отличии от Феликса, на которого кожу на скелет натянули и Бог с ним. Он и правда выглядел жалко.       — Он снова донимал тебя?