Однажды в Алфее

      — Напомни мне, пожалуйста, как это случилось?       Сынмин стянул с рук толстые перчатки из полиэстера, а затем кивнул на Хёнджина, который в паре метров от них перетаскивал тяжёлые мешки с чернозёмом. Вид был, надо сказать, впечатляющим. Феликс не то чтобы заглядывался — вообще-то да, но кто мог осудить его за это? — просто внезапно оказалось, что специалисты в Красном Фонтане не только бездельничали и доставляли другим проблемы. Они ещё вдобавок ко всему, походу, тренировались. Это можно было понять по чужому телу — сильному и гибкому, с красиво перекатывающимися на руках мышцами всякий раз, когда Хёнджин поднимал мешки и опускал их. Он снял толстовку, оставшись лишь в одной лёгкой хлопковой футболке, почти сразу же, как они зашли в оранжерею, потому что внутри было невыносимо жарко и душно. И это ужас как отвлекало. Феликс изо всех сил старался сконцентрироваться на цветах, которые они с Сынмином пересаживали, но каждый раз его взгляд всё равно так и норовил сползти куда-то в сторону Хёнджина.       — Понятия не имею, — ответил он и копнул меленькой садовой лопаткой землю.       Это была ложь всего лишь отчасти. Просто в какой-то момент оправдания, почему Феликс не может пойти с Хёнджином на свидание, начали исчезать одно за другим (и нет, дело было вовсе не в чужой обезоруживающей улыбке и умилительном несгибаемом упрямстве, нет и ещё раз нет!). Хёнджин был настойчивым, но ничуть не навязчивым; это была тонкая грань, едва различимая для других, но хорошо ощутимая для Феликса, слишком ценящего своё личное пространство. А Хёнджин, чёрт его знает как, улавливал чужие эмоции очень остро. Он регулярно напоминал о себе, по несколько раз на неделю каким-то удивительным образом пробираясь на территорию самой охраняемой школы в Магиксе, и как бы невзначай маячил своим привлекательным улыбчивым лицом у Феликса перед глазами. Таскал цветы и конфеты, делал комплименты, рассказывал рандомные смешные истории, заставляя смеяться до слёз, а потом со всех ног улепётывал от разъярённой Йеджи, которую от того чтобы не закидать надоедливого специалиста проклятиями, удерживал лишь магический кодекс.       Всего за одну неделю Алфея превратилась в форменный хаос, и тому виной был безнадёжно влюблённый в фею специалист — Феликсу было не впервой становиться главной темой для обсуждения, но чужое пристальное внимание со стороны всё равно ощущалось немного неприятно. Не так чтобы совсем невмоготу, что не хотелось даже покидать комнату, скорее непривычно, потому что Хван Хёнджин мог не делать ничего особенного, но всё равно привлекать всеобщее внимание. А из-за того что в последнее время он ошивался исключительно рядом с Феликсом, повышенный общественный интерес перекидывался и на него тоже.       — Он выглядит как тот, кто легко может разнести мне всю оранжерею, — констатировал Сынмин и чуть нахмурился. — Не то чтобы я жаловался, потому что лишние руки здесь не помешают, но… О боже, Феликс, что он делает?       Феликс обернулся, не выпуская из рук лопатку, и поглядел на Хёнджина, который ладонями пытался безуспешно закрыть проделанную им же дыру в одном из мешков, откуда на кафельный пол во всю сыпалась земля.       — Кажется, я считаю его милым, — пробормотал Феликс, наблюдая за чужой живой мимикой, выражающей беспомощность и вселенское разочарование. — Я сошёл с ума, да?       — Определённо.       Феликс тяжело вздохнул, взял в руки лунные цветы, которые они часом ранее выкопали с заднего двора школы, и поместил в один из горшков, а после присыпал землёй под чутким надзором Сынмина.       — Значит, ты всё-таки согласишься сходить с ним на свидание? — своим обыкновенным, ничего не выражающим тоном спросил он.       — С чего ты взял? — фыркнул Феликс и опять неосознанно посмотрел на Хёнджина.       — У тебя это на лице написано, Феликс.       — Ничего у меня там не написано!       — А вот и нет. Прямо чёрным по белому.       — Нет же!       — Почему ты злишься? — спросил друг с искренним недоумением, из-за чего Феликсу мгновенно стало стыдно. Потому что то был Сынмин — добродушный и совсем незлобивый по своей природе, не умеющий язвить или подкалывать кого-то — он смотрел на Феликса большими честными глазами и в самом деле просто пытался понять то, что сам Феликс едва ли мог расшифровать. Признаться самому себе, что Хёнджин начинал нравиться, несложно. Признаться в этом другим, даже близким друзьям, отчего-то боязно и страшно. Хотя, казалось бы, ничего такого, потому что это же Хёнджин, улыбчивый и смешливый, очаровательный в своей простоте и искренности, и не нравиться он просто не мог. Его можно было невзлюбить из-за слухов, что всегда преследовали специалистов, невзлюбить за неуёмную энергию и выходки, которые он проворачивал на пару со своими дружками. Но стоило только пообщаться с ним поближе в спокойной обстановке хотя бы пару минут, сразу становилось понятно, что он по-настоящему хороший парень. Немного ветреный, местами несерьёзный и легкомысленный, но на фоне всего остального подобные вещи меркли и теряли свою масштабность. Как минимум половину из всего этого набора можно было простить за одни только глаза — красивые и добрые, сияющие ярким-ярким светом. Остальную половину Феликс посоветовал бы не прощать, чтобы Хёнджин совсем уже не расслаблялся: он и без того знал, как сильно нравился другим, откуда и росли ноги его самоуверенности, которая в отдельных случаях в самом деле могла раздражать.       — Я не злюсь, просто, — Феликс тяжело вздохнул, разглядывая бледные прожилки на зелёных лепестках цветов, — меня немного беспокоит к чему в итоге всё это может привести.       — А к чему? К тому, что Хёнджин всё-таки сломает здесь что-нибудь? — Сынмин бросил настороженный взгляд на долговязого специалиста, всё ещё пытающегося что-то сделать с дырявым мешком. — Твои чувства в приоритете, Феликс, просто помни об этом, ладно? Делай так, как считаешь верным. И поменьше слушай Минхо-хёна, пожалуйста. Процентов восемьдесят из всех тех гадостей, которые он говорит, это его неудачная попытка выказать свою заботу по отношению к тебе. Он просто переживает за тебя. Как и все мы.       — Из-за того, как часто ты предпочитаешь политично не высказываться, я забываю, каким проницательным ты можешь быть, Сынмин-а, — улыбнулся Феликс, почувствовав, как самую малость стало легче от чужих слов.       — Как знать, — пожал он плечами и поднялся с корточек, выпрямляясь. — Я схожу за удобрениями. Пожалуйста, проследи, чтобы он ничего не сломал.       — Давай.       Когда Сынмин вышел из оранжереи, оставляя Феликса наедине с Хёнджином, стало немного неловко. Феликс досыпал землю в горшок, пригладил её лопаткой, а затем поднялся вместе с цветком, чтобы отнести его к остальным. Хёнджин в это время окончательно сдался и опустил руки, позволяя чернозёму дальше сыпаться из мешка. Он сказал:       — Я сделал всё что мог, честно, — и уставился на Феликса полными сожаления глазами. — Оно само как-то вышло.       — Всё в порядке, — улыбнулся Феликс, подходя ближе к специалисту и прижимая к груди горшок. — Ты и так здорово помог. Без тебя мы бы и до вечера не управились.       — Вообще без проблем.       Воздух в оранжерее был влажным и тёплым, концентрированно пахнущий цветами, от которых слегка слезились глаза и названия которых Феликс едва ли знал. Он помогал Сынмину ухаживать за здешними растениями вот уже второй год, в то время как сам Сынмин начал ошиваться в оранжерее с первого учебного дня в Алфее. Это была его личная инициатива — приглядывать за прихотливыми школьными растениями в свободное от учёбы время, поэтому ко второму курсу старшие преподаватели дали добро старательному и послушному ученику. Как в чужой небольшой, на первый взгляд, голове помещалось столько замудрённых названий, Феликс не понимал до сих пор, потому что магическая флора отличалась своими сложными и непроизносимыми, состоящими из кучи слогов, словами, — на первом курсе Феликс думал, что скорее умрёт, нежели сдаст экзамен по травологии.       — Мы тоже уже почти закончили, — сказал Феликс и кивнул на остальные цветочные горшки, в которые осталось лишь засыпать удобрения и поставить к другим ранее пересаженным растениям. — Ты, наверное, устал? Не представляю, откуда у Сынмина столько сил и желания заниматься этим постоянно. Я бы на его месте… Ох, чёрт!       Феликс запнулся о невысокие ступени, ведущие в другую часть оранжереи, и от испуга разжал пальцы, из-за чего глиняный горшок ударился о кафельный пол и разбился с громким звуком. Хёнджин за считанные секунды схватил Феликса за локоть и потянул на себя, не позволяя ему упасть коленями на осколки, и обеспокоенно посмотрел на него сверху вниз.       — Хей, ты в порядке? — спросил он и внимательным взглядом окинул Феликса с ног до головы. — Нигде осколок не попал?       — Всё нормально, — кивнул Феликс и расстроенно поджал губы, разглядывая тот беспорядок, причиной которому стал. — Блин, ну что за невезение…       Феликс вздохнул и уже собрался было опуститься на корточки, чтобы собрать осколки, как Хёнджин снова потянул его на себя за локоть, ставя обратно на ноги.       — Поранишься ещё, — сказал он, мягко отталкивая Феликса в сторону, и сам же наклонился, чтобы начать аккуратно собирать особенно крупные осколки в ладонь. — Я сам. А ты принеси пока, пожалуйста, веник и совок.       И что-то в груди в тот момент так встрепыхнулось, так задёргалось, что Феликсу на мгновение почудилось нечто выходящее за рамки воображения: как его совсем юное, но уже бесконечно уставшее сердце забилось с новой, доныне неизвестной силой. Всего на секунду, так, что чёрт его различишь, — то ли болячка какая-то вылезла, то ли, не дай бог, ещё хуже, вроде этой вашей премерзкой и страшной влюблённости, которая имела свойство появляться как грибы во время дождя, когда тебе немногим за семнадцать. Это было странно, тепло и незнакомо; и казалось бы, ну что здесь такого? Простая человеческая забота, такая, которую как будто бы нехотя проявляет злонравный Минхо, стараясь не демонстрировать это слишком явно; которую, как может, выражает Джисон, такой проблемный и неуклюжий, что это с ним вообще-то возиться надо да приглядывать, а он всё равно то пальцы себе все исколет, пытаясь тебе шарфик на Рождество связать, то возьмётся глупости вытворять, лишь бы рассмешить. Или Сынмин, который на своём уме всегда, а для друзей всё равно через «не могу», «не хочу», через «не получается». Феликс с самого детства этой заботой окружён, он из неё вылеплен, насквозь ей пропитан, но никогда раньше она не ощущалась так — тихим и вместе с тем как иерихонская труба: пронзительным, оглушающим звоном где-то изнутри.       — Ты чего застыл? — спросил Хёнджин, когда понял, что Феликс так и не сдвинулся с места. Он поднял на него свои притягательные, обрамлённые пушистыми, почти девчачьими ресницами глаза, а затем растянул губы в обольстительной улыбке. — Или что, уже влюбился?       — Не неси чушь, — тут же отреагировал Феликс и резко отвернулся, чувствуя, как от жара покалывали кончики алеющих ушей.       — Ой, ну точно влюбился! Не стесняйся, я не осуждаю. Моему очарованию сложно противостоять.       — Да помолчи ты, ну!       — Ты покраснел? Божечки, как прелестно!       — Хван Хёнджин!       В конечном итоге Хёнджин напросился на чай — построил Феликсу эти свои фирменные глазки, похлопал ресницами, улыбнулся чуть смущённо (ну каков актёр!), а затем, для закрепления эффекта, вздохнул — тяжело так, вымученно, будто не час мешки таскал, а все десять. Феликс, которому отказывать людям всегда давалось особенно трудно, даже не пытался сопротивляться: в конце концов, его помощь и правда была неоценима, поэтому напоить специалиста чаем в качестве благодарности — меньшее, что Феликс мог для него сделать.       — Это самый лучший чай, который мне доводилось пробовать, — сказал Хёнджин после очередного глотка и поставил кружку на стол, уставившись на Феликса с глупой улыбкой на лице. — Серьёзно, даже при дворе его не заваривают так хорошо. В чём секрет?       — Один пакетик чёрного чая по скидке, полкружки горячей воды, ложка сахара, — невозмутимо ответил Феликс, постукивая указательным пальцем по ушку керамической кружки в ожидании, пока кипяток остынет. Тусовка у них, конечно, вырисовывалась крайне странная: Феликс пододвинул поближе к специалисту сливочные пирожные, которые Джисон вчера натаскал со школьной кухни, пока поварихи отвлеклись, и краем глаза взглянул на сидящего в кресле Сынмина, что с максимально заинтересованным видом читал какую-то страшно занудную книгу. Мухоедка, что странно, молча спала, — нажралась какой-то дряни, вроде ещё живых сверчков, которых Сынмин каждые выходные заказывал через интернет, а теперь успешно их переваривала. Феликс старался на подобных мероприятиях отсутствовать, потому что от вида пока ещё живых жуков, неминуемо обречённых на смерть, его натурально тошнило — так, в прошлую субботу, когда друг принёс в их комнату живую крошечную мышь, чтобы впоследствии скормить её Мухоедке, разразился настоящий скандал, потому что терпеть мышеубийство в своём присутствии Феликс был не намерен.       — Кто бы мог подумать. Такой тонкий, ярко выраженный вкус!       Феликс даже призадумался.       — Не знаю, я правда купил его по скидке. Даже не смотрел на марку, когда бросал в тележку, — Феликсу показалось, что сидящий в паре метрах от них Сынмин вздохнул. — Может, ты хочешь кофе? Я забыл спросить и сразу заварил тебе чай. Моя вина. Хён заказывает себе какой-то жутко дорогой итальянский кофе, думаю, такое тебе больше по вкусу? Заварить? Хотя я нахожу его слишком горьким и концентрированным.       С чужих алых полных губ сорвался мягкий смешок — Феликс поднял на Хёнджина удивлённые глаза, пытаясь понять причину чужого веселья, но в ответ получил лишь незнакомо ласковое:       — Твой чай мне нравится гораздо больше. Спасибо.       — Ладно, — отчего-то стушевался Феликс и уткнулся носом в свою кружку.       Помимо них в комнате находился ещё и Сынмин, но он, по своему обыкновению, сливался с интерьером: даже страницы под его тонкими пальцами шелестели тихо-тихо, едва уловимо для слуха. Впрочем, знание того, что друг всё ещё рядом, придавало Феликсу немного больше уверенности. Общаться с Хёнджином было легко — он был приятным и остроумным собеседником, способным легко поддержать любую тему или разрядить обстановку шуткой, иногда нелепой, но всё равно отчего-то смешной. Он умел располагать к себе людей, умел выводить их на разговор, подсознательно вызывая в собеседнике доверие, но бремя чужих чувств ни на секунду не переставало давить Феликсу на плечи, не позволяя полностью расслабиться в чужом обществе. Не так уж чтобы совсем страшно, нет; скорее странно — Хёнджин не делал ничего такого, что могло бы выходить за рамки дозволенного, не позволял себе лишних касаний, и даже его шутки и бессвязный очаровательный флирт имели нечётко прорисованные границы, оканчивающиеся там, где начиналось личное Феликсово пространство. И это, пожалуй, подбивало больше всего. Потому что в противовес всему тому, что Феликс должен был чувствовать по этому поводу, перед Хёнджином он чувствовал уязвимость.       — Совсем скоро лето, — чуть неловко шмыгнул носом Феликс, пытаясь хоть чем-то заполнить странную тишину. — Есть какие-то планы? Поедешь домой навестить семью?       — Как получится, — пожал плечами Хёнджин и откинулся на спинку стула. — В июне у нас обычно двухнедельные сборы — премерзкое мероприятие, когда куча злых и голодных мужиков таскаются по горам и лесам, типа тренируясь. На деле это обычное выживание и совершенно никакой юношеской романтики. Это только первую ночь прикольно спать под звёздами, а потом так заебёшься. Девочкам в этом плане повезло больше — их отправляют в комфортабельную базу с трёхразовым питанием и горячей водой в душе. Сексизм в чистом его виде!       — Звучит ужасно, — улыбнулся уголками губ Феликс, представляя эту картину. — В марте того года нас на три дня отправили в буддийский храм, чтобы мы научились сдержанности и контролю над своими эмоциями и магией. Мне, в принципе, было более-менее нормально, потому что в детстве мы с сестрой почти всё лето проводили у бабушки. После такого, знаешь ли, ничего не страшно. А вот Минхо-хёну было тяжело, — Феликс подул в чашку, пытаясь хоть немного остудить горячий чай, а затем сделал небольшой глоток. — Джисону — тоже, потому что нас кормили одним рисом и овощами, никакого мяса. Вечером первого же дня хён заказал доставку пиццы. А когда нас поймал старший монах, нам пришлось три часа стоять на коленях на крупе.       Рот Хёнджина забавно округлился не то от ужаса, не то от удивления. И было это до невозможного мило. Феликс не смог сдержать улыбки, которая сама по себе лезла на лицо, стоило специалисту оказаться где-то поблизости, и попытался спрятать её в чашке чая.       — Мы что в средневековье? Это ужасно! Твои колени в порядке?       — Сейчас да, — кивнул Феликс. — Согласен, это было немного неприятно, но смешно. У монахов титаническое спокойствие, но даже они не смогли справиться с Минхо-хёном и Джисоном. По прошествии трёх дней нас просто вытурили из храма и запретили вообще когда-либо появляться рядом.       Феликс запомнил то время по-настоящему счастливым. Не самым лёгким, потому что, пускай даже и на три дня, но им пришлось полностью менять свой привычный уклад жизни: просыпаться в пять утра, спать на твёрдых татами, делать скучные и требующие недюжинного терпения практики, ходить на медитации к ледяным водопадам. Но улыбка Чонина, который одновременно плакал и ел пиццу, зная, что за этим последует наказание, стоила всех этих мучений. Прошло по крайней мере больше года, но Феликс до сих пор помнил. Помнил, как они втроём местились на одном татами — он, Чонин и Джисон, пинающийся ногами во сне. А в другом конце комнаты спали умиротворённый Сынмин, который в тот раз даже не прикоснулся к пицце, но всё равно вместе с друзьями молча принял наказание, и злой, как тысяча чертей Минхо, успевший переругаться со всеми монахами в храме за жалкие полдня. Мог ли кто-нибудь тогда знать, что спустя всего неделю эта хрупкая идиллия, наполненная счастьем и горько-сладким привкусом безмятежного юношества, даст свою первую трещину, а затем разобьётся на тысячу крошечных осколков? Наверное, нет. Ну а если бы Феликс всё-таки знал, что в тот день Чонин улыбнётся той своей беззаботной яркой улыбкой в последний раз, он бы обнял его сильней.       — Феликс?       Голос Хёнджина вырвал Феликса из собственных тяжёлых мыслей, топких и вязких, как бескрайнее болото, простирающееся на много километров вниз. Иногда Феликсу казалось, что он никогда не сможет выбраться из него. Он оторвал свой растерянный взгляд от поверхности дубового гладкого стола и поднял его на очевидно взволнованного Хёнджина.       — Извини, что? — Феликс несколько раз моргнул, пытаясь скинуть наваждение. — Ты что-то говорил? Я прослушал, мне жаль. Задумался.       — О чём? — спросил он и перманентная ухмылка на его губах куда-то делась. Глаза его были обеспокоенными и серьёзными — Феликс и не знал, что легкомысленный Хван Хёнджин умеет строить такие лица. — Печаль тебе совсем не к лицу. А улыбка — безумно. У тебя такая красивая улыбка, Феликс. Ты же знаешь это?       — Наверное, — с губ сорвался неловкий смешок. — Спасибо?       — Так, — донёсся с дивана голос Сынмина, захлопнувшего книгу в своих руках. — Скоро вернётся хён с занятий. Мне жаль, Хёнджин, но я попрошу тебя уйти. Не нужно драконить его лишний раз, он и так не в духе последнее время.       — Что-то я и правда засиделся, — Хёнджин смущённо улыбнулся, опрокинул в себя остатки уже остывшего чая и поднялся из-за стола. — Спасибо. Было очень вкусно.       — Это тебе спасибо, — поднялся следом Феликс, чтобы проводить его до двери.       Что ещё говорить, Феликс не знал. Хёнджин замер в дверях, спрятав руки в карманы толстовки, и посмотрел на Феликса так, будто с языка у него рвалось ещё много, много слов. Но всё, что он сказал было:       — Я был рад провести с тобой немного времени. Хотя было это ничтожно мало. Увидимся позже?       Говорить ему «нет» с каждым разом становилось всё тяжелей и тяжелей.       — Конечно.       Когда дверь за специалистом закрылась, Феликс тяжело привалился к ней лопатками, внезапно ощутив на своих плечах неподъёмный груз.

;;;

      В столовой между третьим и четвёртым уроками всегда было особенно оживлённо. Это была самая большая перемена протяжённостью в сорок минут, когда в коридоре хрен протолкнёшься. Исключительную опасность помимо всего прочего представляли голодные, как тысяча волков, первокурсники, ещё пока что не познавшие все тяготы жизни. Со временем Феликс научился уворачиваться и вовремя отходить в сторону, когда мимо по коридору со страшной скоростью проносилась толпа озверевших подростков, а вот Минхо нет. Минхо имел чуть ли не врождённую привычку ходить по коридорам — да и не только по ним — с таким по-королевски высокомерным видом, будто всё вокруг — это его ёбаная резиденция и уступить кому-то дорогу — значит унизить себя. Поэтому, когда в его спину со всей дури влетел первокурсник, Феликс даже не успел моргнуть: настолько быстро Минхо схватил неудачливого мальчишку за ремешок рюкзака, почти отрывая от земли, а затем хорошенько встряхнул.       — На кой чёрт вам, придуркам, глаза, если вы ими не пользуетесь! — зашипел он с таким видом, будто собирался заглотить худощавого и невысокого подростка целиком. А он мог, Феликс знал. Поэтому как будто-то бы невзначай аккуратненько отцепил чужую руку от шлейки рюкзака и приобнял Минхо за плечи.       — Хён, сейчас в столовой все булочки с кремом разберут. Давай поторопимся.       Булочки с кремом всегда действовали безотказно. У Минхо в календаре настроения были такие дни, когда он был злее обычного (начало и конец месяца, каждый третий четверг и праздники; праздники Минхо ненавидел особенно сильно), и только булочки с кремом из их столовки могли привести его в более-менее уравновешенное состояние.       — Ещё раз увижу тебя — сожру, косточек не оставив, — недовольно зыркнул на испуганного первогодку Минхо, но уже чуть более оттаявшим тоном. — А ну пошёл отсюда, пока я добрый.       — Давай, мальчик, топай к друзьям, — доброжелательно улыбнулся Феликс и пару раз легонько постучал по чужой всклоченной макушке. — И не бегай по коридорам. Это опасно.       Первокурсник шмыгнул носом, похлопал своими огромными глазёнками, похожими на два больших круглых блюдца, и низко поклонился, а затем — сначала он добросовестно пытался идти, не игнорируя слова старшеклассника, — сорвался на бег, стоило ему отойти на безопасное расстояние в пару метров.       — Ненавижу детей.       — Ты сегодня какой-то раздражённый больше обычного. Случилось что? — заметил Феликс и подхватил друга под руку. — Йеджи написала, что они уже заняли столик. Господи, я так хочу есть.       — Я хочу уебать кого-нибудь арматурой, — честно ответил Минхо.       — Например?       — Например, одного мерзкого и надоедливого специалиста с огромным носом, — сцепил зубы друг, прикладывая тонкие скульптурные пальцы к переносице. — Затем — Джисона. Этот пидорас дал мой номер телефона Бан Чану. Я заблокировал его номер пятнадцать раз, Феликс. Пятнадцать! И откуда у него только столько номеров? Он что, ограбил магазин сотовой связи?       — Вполне возможно, — весело хмыкнул Феликс и аккуратно потянул Минхо на себя, заходя в широко раскрытые двери столовой. — А что он хочет?       Внутри было шумно и многолюдно. Феликс прищурился, пытаясь отыскать глазами знакомые лица друзей — ему понадобилось пару секунд, чтобы наткнуться взглядом на высокий хвостик на голове Йеджи, которая крайне эмоционально объясняла что-то мерно жующему свой обед Сынмину. Лицо его оставалось крайне невозмутимым даже тогда, когда Президентка студенческого совета со всей дури стукнула ладонью по обеденному столу. Он, пожалуй, был одним из немногих, кому не составляло никакого труда выдерживать её крутой нрав — тот самый, который позволял ей держать весь студенческий совет в ежовых рукавицах.       — Они все хотят лишь одного.       — Всем привет, — махнул рукой Феликс, когда они подошли к столику. — Черён-а, как дела с рунами?       — Сдала, — радостно кивнула одноклассница, развалившись на скамейке. — Благодаря тебе. Ты — моё благословение, Феликс Ли.       — Обращайся.       — А ну-ка дай мне свой экзаменационный лист с баллами, — тут же переключила своё внимание на новоприбывших Йеджи, требовательно протягивая к Феликсу руку.       — Опять началось, — закатила глаза Черён и пододвинула к себе чужой стакан с соком, раз Йеджи не торопилась его пить. — Онни, ты сегодня уймёшься или как? Феликс, не давай ей ничего. Она совсем чокнулась.       — А ну цыц!       — Нельзя сравнивать себя с другими, — мягко начал Феликс. — Оценки не показатель знаний, понимаешь? Количество баллов не определяют тебя как человека. Самое главное…       — Быть счастливой и здоровой и так далее, и тому подобное, — закончила за него Йеджи и помахала ладошкой, мол, это всё, конечно, хорошо, но гони сюда свой лист. — Я слышала это миллион раз, а теперь, зайка, я жду твой экзаменационный лист.       Феликс вздохнул. Стянул с плеча сумку с эмблемой школы, а затем достал из неё тонкую стопку листов и протянул её подруге, усаживаясь за стол между молчаливым Сынмином и Минхо, рассматривающим сегодняшнее меню с крайне пренебрежительным видом.       — Интересно, из чего сделана эта рыбная котлета? — задумчиво поинтересовался он, вытягивая длинные ноги под столом.       — Из рыбы, как вариант, — выдвинул своё предположение Феликс.       — Из дохлой кошки, — очаровательно улыбнулась Черён. — Ну что? Какая вообще разница: мясо оно всегда мясо.       — Что-то мне резко перехотелось обедать.       — Ах ты мелкий засранец! Высший балл по всем предметам, — с нескрываемым восхищением в голосе произнесла Йеджи, а затем опустила глаза вниз, — кроме боевой магии. Господи, Ликс, как ты умудрился получить сорок четыре балла? Даже Черён поставили пятьдесят, а она буквально самая отстойная боевая магичка за всю историю Алфеи.       — Эй! — обиделась вышеупомянутая Черён. — Я стараюсь, ладно?       — Боевая магия не мой конёк, — беззаботно пожал плечами Феликс.       — Я всё ещё не могу поверить, что это возможно. Ты буквально хорош во всём. Неужели всё настолько плохо? — нахмурилась Йеджи и подняла глаза на друга. — Хочешь, я позанимаюсь с тобой?       — В этом нет необходимости, — мягко отказал Феликс и тоже опустил глаза на меню. — Я получил проходной балл — этого достаточно. Боевая магия неинтересна мне.       — Боевая магия — самый интересный предмет в этой школе!       — Ты такая назойливая и шумная, — закатил глаза Минхо и раздражённо вздохнул. — Какая вообще разница? Не отчислили — и ладно.       — Тебе легко говорить, Ли Минхо, — фыркнула Йеджи, возвращая Феликсу бумаги и усаживаясь обратно за стол. — Пока ты носишь фамилию своей семьи, тебе все двери открыты. А таким, как я, безродным, нужно трудиться за десятерых, чтобы после выпуска найти достойную работу.       — Не приплетай сюда мою семью. Мне от них ничего не нужно, — заскрипел зубами Минхо.       — Знаете, рыбная котлета из дохлых котов выглядит не так уж и плохо! — преувеличенно бодро сказал Феликс, пытаясь сменить тему. — Что думаешь, хён?       — А где Джисон? — внезапно спросил молчавший до этого Сынмин. — Мне тревожно, когда он рядом. Но когда его рядом нет, мне тревожно вдвойне, потому что это чревато последствиями.       — Он и Джису-онни пересдают сегодня зелья, — сказала Черён, зевая в аккуратную ладонь. — Предлагаю делать ставки.       — Херня вопрос, — хмыкнул Минхо. — Это же Джисон.       — Согласна.       — Почему вы его так недооцениваете? — встал на защиту друга Феликс. — А вдруг сдаст?       — Ты слишком веришь в людей, Феликс.       Джисон появился в столовой только через полчаса, когда Феликс всё-таки разделался со странной рыбной котлетой в своей тарелке (и в самом деле хрен его различишь: рыба или всё-таки дохлая кошка). Возмутительно довольный для человека, который ходит на пересдачи по зельям чаще, чем успевают сменяться месяцы в календаре; он прыгающей походкой прошествовал к столу, а затем втиснулся в узкое пространство между Сынмином и Феликсом, не решаясь трогать и без того злого Минхо.       — Неужели сдал? — удивилась Йеджи.       — Спрашиваешь ещё, — он растянул губы в широкой улыбке. — Конечно же нет!       — Чувак, а я на тебя ставил, — хмыкнул Феликс.       — Ну и дурачок, что сказать. Нужно отпраздновать, ребята.       — Что именно? Что тебя отчислят? — выгнул брови Минхо, бросая в сторону друга едкий взгляд. Феликс вдохнул через нос, набирая в лёгкие побольше воздуха: оказаться сидящим между этими двумя он точно не планировал. — Согласен, это повод выпить.       — Хён, если отчислят меня, то ты за мной следом полетишь, — снисходительным тоном, словно сюсюкаясь с ребёнком, сказал Джисон. — Ты ж без меня пропадёшь.       — Да пошёл ты на…       Джису подтянулась немногим позже, разминувшись с Джисоном всего на пару минут. Всегда собранная, с бесстрастным серьёзным лицом, чуть уставшим из-за кажущейся бесконечной экзаменационной недели, она прижала к груди папку с какими-то листами, а затем опустила тоненькую, но отнюдь не лёгкую ладонь Джисону на затылок.       — Ты придурок, — сообщила она и уселась на скамью рядом с Черён. Феликс оторвал взгляд от Джисонова телефона, в котором они секундой ранее смотрели какое-то глупое, но смешное видео, и непроизвольно сместился вбок, чтобы позволить ещё одному человеку поместиться за, совсем не рассчитанный на такое количество людей, стол. Тесно, зато никто не в обиде, думал Феликс, ощущая себя, как селёдка в консервной банке. — Если его реально не отчислят по окончании этого года, то это будет самое настоящее чудо.       — Да хрен с ним. В каждой уважающей себя компании друзей должен быть тот чувак, которого отчисляют на курсе третьем-четвёртом, а затем он приходит на встречу выпускников нефтяным магнатом. Ну или владельцем пивнушки. На меньшее я не согласен.       — Или клоуном, — подсказала Йеджи.       — Он уже. Не видно что ли?       — Так что в итоге? — Феликс зевнул в ладонь, потому что после больших обеденных перерывов его всегда жутко тянуло спать, и через плечо глянул в телефон Минхо, который агрессивно что-то там печатал. Может, Бан Чан и правда ограбил магазин сотовой связи? Сомневаться в отваге (или слабоумии, Феликс ещё не решил) специалистов не приходилось, поэтому чёрт его знает, что он там надумал. — Опять на пересдачу пойдёшь? Чувак, если так будет продолжаться, мы не сможем поехать куда-нибудь на каникулы. Джису-я, а ты нормально сдала?       — Да, — одноклассница кивнула, а затем стянула с узкого запястья резинку для волос, чтобы собрать их в высокий хвост. — Иногда, когда я чувствую себя тупой на экзаменах или самостоятельных, я ради интереса поглядываю на лицо Джисона в это время, чтобы почувствовать себя лучше. Приятно осознавать, что кто-то ещё тупее.       — Понимаю.       — Рад служить человечеству, друзья. И почему я только оказываю свои услуги бесплатно? Пора начинать брать деньги, — пробормотал Джисон.       — Но в этот раз, — тем временем продолжала свою историю Джису, — он с таким серьёзным сосредоточенным лицом писал что-то в своём листке, что я даже не поверила глазам. Оказалось, что этот придурок по памяти переписывал фанфики по «My Little Pony». Господи, вы бы видели лицо нашего преподавателя, когда он читал это.       — Это, кстати, было порно, — с гордым видом добавил Джисон, а затем постучал смеющегося Феликса по спине. — Феликс, дружище, я рад, что тебе весело, но ты сейчас опрокинешь тарелку на пол. Ух ты, тихо, не подавись.       — Ты помнишь наизусть низкокачественное дрянное порно про волшебных лошадей, но не в состоянии запомнить пару билетов по зельям? — в своей исключительной манере изогнул брови Минхо, отрываясь от телефона.       — У меня приоритеты, хён. В любом случае, когда я стану укротителем драконов, мне не понадобится зельеварение.       — Вчера ты говорил, что хочешь разводить русалок, — негромко сказал Сынмин.       — То было вчера. А сегодня уже новый день, полный возможностей!       Когда перемена закончилась, энтузиазма в Джисоне поубавилось, и Феликсу пришлось буквально тащить его на четвёртый этаж на оставшиеся уроки, чтобы того всё-таки не отчислили на четвёртом курсе и ему не пришлось становиться нефтяным магнатом. Ну или владельцем пивнушки, тут как повезёт. Где-то уже на втором пролёте у Джисона началась одышка; он застонал Феликсу в плечо, подгоняемый в спину Черён и Джису, которые шли чуть позади и негромко что-то обсуждали, а затем с тоской посмотрел на оставшиеся ступеньки.       — Я хочу курить, — сообщил он и трогательно шмыгнул носом, как маленький ребёнок, выпрашивающий у взрослых конфетку. — Пошли покурим, а.       — Урок через пару минут, — сообщил Феликс и продолжил тянуть Джисона дальше вверх, хотя сам не особо воодушевлённо переставлял ноги. — Ты дал номер хёна тому специалисту?       — Продал, — улыбнулся он. — Ну что ты так смотришь? Я предприниматель. Друзья друзьями, а курить хочется всегда. Не знаю как, но Чан-хён как-то таскает через границу сигареты из моего мира.       — Знал бы хён, что ты продал его за пачку сигарет…       — Чан-хён скоро сам отвалит, — беззаботно хмыкнул Джисон. — А Минхо-хёну хоть какая-то растряска, а то ходит, как смерть. Мне, кстати, плевать, если ты решишь ответить на ухаживания Хёнджина, — внезапно добавил он и подтянул на плече сползающую сумку. — Ну, в том плане, что до тех пор пока он заставляет тебя улыбаться, ему даже можно простить уродский латексный костюм, который специалисты носят на свои задания. Интересно, чем они вообще там занимаются? Снимают котят с деревьев и переводят старушек через дорогу?       — Типа того, — рассеянно ответил Феликс. — И их форма довольно милая, неправда.       — Сам бы такую надел?       — Ни за что.       На четвёртый этаж они всё-таки доползли, и первое, что Феликс заметил, когда наконец преодолел последние ступеньки, была непривычная оживлённость в коридоре — урок должен было вот-вот начаться, но никто из студентов не торопился расходиться по своим классам, толпясь у одного места. Причину Феликс понял спустя всего пару секунд, когда они с Джисоном протолкнулись ближе. Там, посреди коридора, окружённый толпой любопытных подростков, стоял Хёнджин с гитарой в руках.       — Пожалуйста, скажи, что у меня помутнение рассудка на почве съеденной котлеты из дохлой кошки, — пробормотал Феликс, вцепляясь Джисону в предплечье. — О господи, зачем ему гитара? Мы что в мюзикле? Джисон!       — Оборжаться просто! — бессовестно захихикал друг. — Кажется, в этом году будет весело.       Феликс не успел что-либо ответить ему или ретироваться за ближайший угол, потому что Хёнджин тоже заметил его. Распахнул свои большие чудные глаза, растянул губы в улыбке, а затем громко, чтобы у Феликса не было и шанса притвориться глухим, сказал:       — Феликс! — и кивнул на гитару в своих руках. — А я тебе песню сочинил. Секунду!       Он нахмурился, опустил глаза на гриф гитары и попытался поставить пальцы на аккорд. Получилось у него это далеко не с первого раза: он что-то бормотал себе под нос, перебирая подушечками пальцев струны, и мило морщился, вызывая у стоящих рядом девчонок восторженный смех. Феликсу внезапно захотелось провалиться под землю от неловкости и утащить вместе с собой Хёнджина. Но тот не собирался сдаваться так просто. Зажал длинными пальцами аккорд — ля-минор или до-мажор, с такого расстояния Феликс не мог точно определить, какой именно — а затем начал играть. Откровенно плохо и неумело, так, словно держал гитару в своих руках второй или третий раз в жизни, но Феликс, сгорающий от стыда и неловкости, внезапно даже для самого себя нашёл во всём этом какое-то особенное очарование. Такое именно Хёнджиновское, присущее лишь ему одному, сбивающее с ног и с толка — Феликс крепче сжал пальцы на Джисоновой толстовке и попытался собраться с духом.       А потом он начал петь. Своим красивым, но совсем не поставленным голосом, фальшивящем на каждой ноте. И песня его тоже была глупой, тоже нескладной, не имеющей ни рифмы, ни единого мотива. Что-то про губы бантиком, про веснушки, улыбки, ладони. Что-то про глаза, похожие на ириски, в которых Хёнджин видел красоту всего мира. Глупости, думал Феликс и ловил каждое его слово, всё это глупости, потому что глаза у Феликса обычные. И губы, и веснушки, и он весь сам самый обычный. Ничуть не волшебный, не чудесный, не такой, каким Хёнджин описывал его в своей нелепой, но самой искренней песне.       — Ощущаю испанский стыд, — сообщила Джису, вырывая Феликса из оцепенения, а затем уложила свою ладонь на чужое плечо. — Он настолько нелепый, что это даже мило? Ой, кажется, я слышу, как Йеджи несётся сюда с другого конца школы. Советую увести его отсюда раньше, чем она превратит его в лягушку.       Подобного исхода Феликс допустить никак не мог, поэтому, когда Хёнджин под аплодисменты (он заслужил их как минимум за старания!) закончил свою жутко смущающую песню, Феликс тут же схватил его, не особо-то сопротивляющегося, и за руку начал тащить в сторону туалетов. Джисон, конечно же, не мог подобное не прокомментировать. Улыбнулся довольной ехидной улыбочкой и бросил в чужие спины:       — Вы там не торопитесь.       Чужое насмешливое замечание пролетело мимо ушей. Феликс впихнул хлопающего глазами Хёнджина в туалет, перед этим удостоверившись, что внутри пусто, а затем скрестил руки на груди, так, будто эта поза действительно могла кого-то напугать. Точно не Хёнджина: тот улыбнулся в своей привычной обезоруживающей манере, обнял руками гитару и оглядел Феликса с ног до головы, словно не видел его целую вечность. Хотя виделись они буквально вчера, когда Хёнджин притащился под двери общежития с огромным букетом перуанских лилий, на которые у Минхо была страшная аллергия, из-за чего Феликс потратил весь вечер, разнимая этих двоих. И вот теперь он снова стоял тут, в хорошо освещённом мужском туалете Алфеи, в которую он с недавних пор наведывался, как к себе домой, и смотрел на Феликса всё теми же влюблёнными глазами, как и две недели назад. Две недели, думал Феликс. Прошло уже две недели, а он всё ещё исправно таскался сюда, чтобы в который раз пригласить Феликса на свидание и получить отказ. Хотя сам Феликс склонялся к тому, что Хёнджина хватит на пару дней, максимум — на неделю, а потом он просто отступит. Сдастся, потеряет интерес, потому что едва ли тот, кто с самого детства привык получать всё, что захочется, кто-то легкомысленный и ветреный, может быть настолько серьёзным в своих намерениях. Недооценил. Не верил в глубину чужих чувств или в самого себя: разве было в нём что-то такое, что могло заставить Хёнджина добиваться Феликса раз за разом? Но вопреки всему Хёнджин был здесь, стоял напротив с гитарой в руках и всё ещё смотрел на Феликса так, будто он стоил того, чтобы за него боролись.       Чувствовал Феликс по этому поводу много всего. Там был и страх, жгучий и липкий, тревожно закрадывающийся по ночам в голову и нашёптывающий Феликсу о страшных вещах, которые уже случились по его вине и которым только предстояло случиться. Усталость, накапливающаяся день за днём, пока Феликс пытался переступать через себя и свои чувства. Тревога из-за грядущих перемен, которые грозился принести в его жизнь Хёнджин со своими яркими улыбками и чуткими взглядами. Клубящаяся тёплым комом в груди радость, что Хёнджин до сих пор не сдался, доказывая серьёзность своих намерений. А ещё была робкая, медленно зарождающаяся первая влюблённость, способная в один день прорасти со страшной, неподдающейся контролю силой.       — Не думал стать певцом? — спросил Феликс и выдохнул через нос, понимая, что сердиться на Хёнджина даже за самые глупые выходки не получалось. — Музыкальная индустрия столько потеряла, когда тебя отправили в Красный Фонтан.       — Я тоже так думаю, — довольно кивнул Хёнджин. — Хотя вчера я стёр себе все пальцы, пока пытался выучить пару аккордов. Вряд ли мне хватило бы усидчивости осилить гитару полностью. Хотя я выучил припев «Шаман Кинга» на одной струне. Хочешь покажу? Это буквально самое лучшее, чему я научился за всю свою жизнь.       — Сколько ещё раз мне нужно сказать тебе «нет», чтобы ты перестал терроризировать Алфею? — Феликс привалился к кафельной стене позади себя и посмотрел на Хёнджина чуть уставшим взглядом. — Ты совсем не умеешь сдаваться, да?       — Наверное, и правда не умею, если дело касается тебя, — он поставил гитару в угол и зачесал скульптурными, покрытыми мелкими мозолями на подушечках, пальцами волосы назад — самый красивый человек, которого Феликсу только доводилось встречать в своей жизни. — Я же вижу, что ты хочешь сдаться, Феликс. Так сдавайся, я не обижу.       — Я не из тех, кто позволит обидеть себя так просто.       — Я знаю, — кивнул он. — А ещё я знаю, что ты нравишься мне так сильно, что отказаться от своих чувств так просто — значит предать себя. Я ещё не закончил, Феликс Ли, в конце концов я способен написать для тебя чёртов альбом с десятком таких песен.       — О господи, только не это. Мир не выдержит такого удара, — обронил смешок Феликс, прикладывая ко лбу ладонь. — Ну почему ты такой упрямый?       — Я по уши влюблённый, Феликс. Это разное.       И что он мог ответить на это? Когда так прямо и честно, когда глаза в глаза, а затем в самое сердце прямо на поражение, без единого шанса на спасение? Феликсу и без того хватило потрясений за те три с лишним года, что он проучился в Алфее. Он планировал спокойно доучиться последние курсы, выпуститься и только потом уже разбираться со всем остальным. Едва ли влюблённость в кого-то входила в его планы, но Хёнджин тоже не выглядел как тот, кто будет спрашивать разрешения. Наверное, некоторые разрушительные вещи, вроде влюблённости и разбитого сердца, просто неизбежны. Их нужно лишь принять и смириться.       — Ты вообще ходишь на занятия? — спросил Феликс парой секунд позже. — Ты буквально проводишь всё своё время в Алфее. Не думал перевестись?       — Меня не примут, — очаровательно улыбнулся Хёнджин. — Хотя, знаешь, ты мне сейчас такую идею подкинул…       — Ты совсем чокнулся?       — Увидел тебя — и сразу же. Ты, кстати, такой милашка в этом свитере. Так и хочется пожамкать.       — Держи в курсе.       — Держу, — согласно кивнул специалист, поглядывая на Феликса весёлым взглядом. — Так что, может на свидание? Оно будет самым незабываемым в твоей жизни, это я обещаю.       — Я не сомневаюсь, Хёнджин.       А затем дверь в туалет открылась. Феликс в считанные секунды схватил Хёнджина за ворот рубашки и запихал его в ближайшую кабинку, потому что Йеджи — а то, что это была именно она, Феликс не сомневался — имела привычку держать свои обещания. Так что на этот раз Хёнджин в самом деле мог превратиться в лягушку. Правда, сам Хёнджин испуганным ничуть не выглядел: с безмятежным видом опустил стульчак и уселся на него с поистине благородным видом.       — А снизу вверх ты выглядишь ещё горячей, — сообщил он шёпотом и растянул губы в кокетливой улыбке, не отрывая взгляда от Феликсова лица.       — Хочешь в лягушку превратиться? — вскинул брови Феликс.       — Если только ты меня потом поцелуешь, чтобы превратить обратно.       Ответить Феликс ничего не успел, потому что на дверцу туалета опустилась тонкая ладонь Йеджи. Опустилась, правда, с такой силой, что грозилась проломить её к чёртовой матери — Феликс неконтролируемо вздрогнул от резкого громкого звука и непроизвольно поддался вперёд, оказываясь у Хёнджина между разведённых ног.       — Я чувствую мерзкий запах специалистов. А ну выходите оттуда!       — Йеджи-я, ты в мужском туалете, — закатил глаза Феликс, поглядывая на довольную Хёнджинову рожу. — Я не знаю, как ты хочешь, чтобы тут пахло, но, будь так добра, выйди. Ты меня смущаешь.       — Я смущаю? — недовольно хмыкнули по ту сторону. — Ага, а то что ты торчишь с другим мужиком в туалете и занимаешься непонятно чем, тебя не смущает?       — Ну так. Не то чтобы сильно.       — У нас свидание, — поддакнул Хёнджин. — И ты нам мешаешь. Уходи.       — У нас не свидание, — поправил его Феликс. — Но ты всё равно уходи. Пожалуйста.       — А ну выходите живо! Что вы там делаете, чёрт возьми? Дрочите что ли? Феликс!       — А это отличная идея, — встрепенулся Хёнджин и посмотрел на Феликса полными воодушевления глазами. — Феликс.       — Хёнджин, заткнись. Йеджи, выйди из мужского туалета.

;;;

      — Не могу поверить, что я занимаюсь подобной хуйнёй.       В абсолютной ночной тишине голос Чанбина прозвучал особенно громко. Хёнджин недовольно обернулся на него, мол, чего шумишь, но ничего нового для себя не обнаружил: вокруг было настолько темно, что разглядеть негодующее лицо друга не представлялось возможным. Пришлось посветить зажатым в ладони фонариком. Чанбину, правда, эта идея совсем не понравилась.       — Не хочу тебя расстраивать, дружище, но ты занимаешься хуйнёй всю свою жизнь, — хмыкнул Хёнджин.       — Сука, не свети в лицо! — рыкнул он и попытался пнуть ржущего Хёнджина ногой, но промахнулся, почти поскальзываясь на влажной траве. — И это называется искать себя. Поиск своего предназначения, все дела. Понимаешь?       — Понимаю.       Понимал Хёнджин не особо. У него с самого рождения было лишь одно предназначение: расти большим и здоровым, поменьше выпендриваться и не искать себе проблем, чтобы в лет так в двадцать пять стать Королём и позволить своему любимому папеньке с чистой совестью свалить на пенсию. Хёнджин, правда, даже с этим не справился. Хотя он не то чтобы очень старался. Ему вся эта идеализированная и глянцевая монаршая жизнь претила так откровенно и тошнотворно, словно он и вовсе не был по рождению принцем, сыном своих абсолютно королевских родителей. В общем, если коротко, то срать Хёнджин хотел на все эти ваши предназначения и духовные миссии, потому что жить нужно так, как хочется. И именно поэтому прямо сейчас он крался по территории спящей Алфеи, чтобы в очередной раз совершить тупую, но романтическую херню. Любовь, что тут поделаешь.       — А мы взяли спички? — внезапно вспомнил Хёнджин и замер, из-за чего неохотно переставляющий позади ноги Чанбин почти вписался в его спину носом.       — Ты охуел? — послужило ему ответом. — Мы проделали весь этот огромный путь, чтобы сейчас ты сказал мне, что не взял спички?       — Погоди, нащупал. В карман положил.       — Вот ты мудила.       Когда они вышли на аккуратную, выложенную из камня дорожку, расползающуюся в разные стороны от очаровательной небольшой беседки с конусообразной крышей из металлочерепицы, стало светлей из-за включённых магических светильников, поэтому Хёнджин выключил фонарик и засунул его в задний карман штанов. Он поправил сползающий с плеча рюкзак, набитый купленными позавчера в городе фейерверками, и уверенным шагом направился в сторону стадиона — за прошедшие две недели он хорошенько изучил Алфею, поэтому теперь мог легко здесь ориентироваться. Бан Чан откололся от них, стоило ему только ступить за ворота, и поскакал куда-то в сторону мужского общежития. У него были дела — какие именно, Хёнджин предполагал, но решительно не вмешивался, потому что у него своя фея и свои заботы. Фея, правда, наверняка уже спала: когда Хёнджин в последний раз смотрел время на телефоне, было около половины второго ночи. С тех пор прошло минут двадцать точно; небо потемнело ещё сильней, но всё равно оставалось удивительно ясным, без единого облачка, затмевающего звёзды, лишь с круглой, похожей на серебряный шар луной.       — Знаешь, если бы я был Феликсом и ты позвонил бы мне в два часа ночи, я бы тебе въебал, — сообщил Чанбин, когда они встали в самом центре огромного стадиона. Места, чтобы запускать фейерверки, было лучше не найти.       — Как много сослагательного наклонения. У меня голова разболелась.       — Ого, ты знаешь такое умное слово? Откуда узнал?       — С книжки, представляешь? Их иногда читают, хён. Но тебе не нужно пытаться: не поможет.       — А не пойти-ка тебе знаешь куда?       — Знаю. Я туда хочу чаще, чем ты думаешь.       Хёнджин вздохнул. Скинул на землю тяжёлый рюкзак и посмотрел в сторону мужского общежития — находилось оно в метрах ста и по подсчётам с окна Феликсовой комнаты должен был открываться отличный обзор.       — Господи, я даже не ебу, как всё это работает, — покачал головой Чанбин и уселся на корточки, начиная вытряхивать содержимое чужого рюкзака. — Дай, что ли, инструкцию прочитаю.       — Да там всё просто, — махнул рукой Хёнджин.       — Знаю я твоё «просто». Всё через жопу будет, как обычно.       Первым делом они зафиксировали фейерверк на земле: обложили притащенными ещё с Красного Фонтана камнями и присыпали гравием сверху для подстраховки. Затем Хёнджин удалил все защитные упаковки, освободил фитиль от оболочки, расправил его и бросил Чанбину в руки спички — теперь дело оставалось за малым.       — Поджигаешь, как только я скажу.       — Знаю я. Давай уже. А то пиздец холодно.       Хёнджин вдохнул через нос прохладный ночной воздух и только затем нажал на кнопку вызова. Было не страшно, но волнительно; гудки тянулись один за одним и только на восьмом — Хёнджин считал — по ту сторону взяли трубку. Первые пару секунд Феликс молчал и лишь трогательно сопел — то ли до сих пор спал, то ли не до конца проснулся, но Хёнджин его не торопил, лишь внимательно вслушивался в его размеренное дыхание. А спустя пару секунд Феликс всё же сказал:       — Алло, — чуть сипло и разморено, так, что Хёнджин в полной мере мог представить его, жутко сонного и расслабленного, наверняка лохматого и с чуть припухшими ото сна щеками, завёрнутого в какое-нибудь толстое пуховое одеяло. Разве существовало что-то более очаровательное? Что ж, если да, то Хёнджин был готов драться и отвоёвывать Феликсу звание самого очаровательного человека на свете.       — Привет, — сказал он, а губы сами неконтролируемо растянулись в глупой, совершенно влюблённой улыбке.       Феликс снова замолчал на добрую пару секунд — сначала Хёнджину и вовсе показалось, что он сбросил. Или уснул. Кто его знает? Но вопреки ожиданиям Феликс лишь шумно втянул воздух носом, а после произнёс:       — Хёнджин, — и так обречённо, так мрачно, что будь в Хёнджине хоть капля совести, ему бы непременно стало стыдно. Но совести в нём отродясь не водилось. Как и чувства такта, стыда и всех остальных вещей, которые первая леди Эраклиона, горячо любимая маменька, пыталась вбить в Хёнджина с самого детства. Стоит ли сказать, что совершенно безуспешно?       — Именно так, — довольно кивнул он. — Как дела?       — Ты сейчас на полном серьёзе спрашиваешь как у меня дела? — спросил Феликс и наверняка вскинул вверх брови, делая ничуть не пугающее, умилительное лицо. — И почему я только дал тебе свой номер? Хёнджин-а, ты видел время вообще?       — У меня для тебя подарок.       — Если это снова песня, то нет, спасибо. Я откажусь.       — Эй, это было не так уж и плохо!       — Ты вырвал струну на гитаре, Хёнджин.       — Проблема была не во мне, а в плохо закреплённых струнах, — слабо возразил Хёнджин и поёжился от подувшего в его сторону ветра. — Так вот, подарок. Нет, это не песня. Кое-что намного круче.       — Прежде чем случится что-то непоправимое, — осторожно сказал Феликс и по звукам, кажется, завертелся на кровати, — скажи мне вот что. Это безопасно? Алфея переживёт эту ночь?       Хёнджин скосил взгляд на сидящего на земле Чанбина, что с хмурым сложным видом вчитывался в инструкцию и едва слышно шевелил губами, пытаясь прикинуть, что к чему.       — Ну, тут как получится. Пятьдесят на пятьдесят.       — Хёнджин…       — Можешь, пожалуйста, подойти сейчас к окну? — спросил он и вгляделся вперёд, туда, где виднелись очертания мужского общежития. — Я хочу тебе кое-что показать. Тебе понравится, обещаю.       — Когда ты так говоришь, мне становится не по себе, — негромко заворчал Феликс в трубку, но всё равно послушно встал с кровати и направился к окну, — Хёнджин понял это по тихим шагам босых ног. — Подошёл.       — Смотри внимательно, Феликс. Это всё для тебя.       Мог ли знать Хёнджин, что очередная глупая вылазка с друзьями обернётся тем, что на жутком грязевом болоте он лишится своего сердца, совсем ненамеренно вверив его в руки незнакомому мальчишке со склоченными светлыми волосами? Едва ли. Ну а если бы знал, то без сомнений отдал бы Феликсу своё сердце дважды (десятки тысяч раз, если потребуется, чтобы однажды Феликс без страха смог доверить Хёнджину и своё сердце тоже). Потому что ощущалось всё происходящее настолько правильно, настолько прозаично, словно так было всю Хёнджинову жизнь. Словно между ними были не две жалкие недели знакомства, а целая вечность — удивительно короткая, когда дело касалось Феликса, потому что иногда Хёнджину казалось, что даже будь у них в распоряжении всё время мира, этого всё равно окажется недостаточно.       Наверное, так оно в жизни и случалось. Живёшь себе спокойно, не особо о чём-то переживаешь, пытаешься искать своё место среди таких же людей, крутишь мимолётные романы, встречаешься, разбегаешься, а затем в один день влюбляешься в кого-то с такой страшной немыслимой силой, что весь твой до этого выстроенный план на дальнейшую жизнь приходит в негодность. Хотя не то чтобы у Хёнджина вообще был какой-либо план. Ему было всего восемнадцать, и всё, что он хотел, это весело дожить до выпускного, а потом уже разбираться с этими вашими взрослыми проблемами по мере их поступления. А вот теперь даже этого не хотелось. Если только с Феликсом, и никак по-другому. Поистине жуткие вещи творила с людьми любовь; Хёнджин и знать не знал, что мог быть таким: незнакомо взволнованным, не находящим себе места рядом с Феликсом, готовым на самую вопиющую глупую выходку, лишь бы ещё раз увидеть улыбку на чужом лице.       И чёрт его знает, почему так случилось. Почему все эти годы Хёнджин, который с самых пелёнок крутился в высшем обществе, где каждый второй безобразно красивый, безмерно богатый, воспитанный и образованный, он ни разу не почувствовал ничего и рядом стоящего из всего того, что чувствовал к Феликсу. От чужой красоты не захватывало дух — Феликс был прелестным и очень симпатичным, но едва ли он мог тягаться с теми, в чьём обществе Хёнджин рос. Его красота была совсем другой; не броской, въедающейся в изнанку век, не губительной и не рвущей изнутри на части. Мягкий и ласковый изгиб полных губ, на которых рождались самые искренние и чуткие улыбки — волшебней этих Хёнджин никогда не видел. Любопытный, ненавязчивый взгляд тёплых тёмных глаз — было в нём что-то такое особенно родное, нативное, что под этим взглядом совсем не страшно было быть самим собой. Потому что едва ли их обладатель мог осудить. Рядом с Феликсом не нужно было казаться лучше, чем есть на самом деле. Пытаться впихнуть в себя чужую кожу, как делал это Хёнджин почти всю свою сознательную жизнь, скрывать изъяны, ведь принцам не положено их иметь. Потому что Феликс принимал людей вокруг себя такими, какими они были на самом деле. И никогда, никогда на свете не требовал от них соответствовать своим ожидания. Может, в этом и крылась вся разгадка той страшной тайны: рядом с ним Хёнджин чувствовал, что снова может дышать — глубоко и полной грудью, скинув с плеч тяжкое людское бремя.       — Хёнджин-а, мне завтра вставать рано.       — Мне, кстати, тоже, — весело хмыкнул Хёнджин и махнул Чанбину рукой. — Хён, блин, ну что ты тормозишь?       — Фитиль не зажигается! — зашипел Чанбин, чиркая спичками по коробку. — Или он уже? Какой пиздец. И как мне понять? Он работает? Ёб твою мать!       Он заорал, когда фитиль внезапно вспыхнул ярким светом, а затем резко вскочил на ноги и попытался стряхнуть искры, попавшие на штанину. Правда, это ничуть не помогло. Они тут же вспыхнули с новой силой и въелись орущему Чанбину огнём в потёртую ткань джинсов — Хёнджин только и успел, что глупо раскрыть рот, прижимая к уху телефон с висящим на линии Феликсом, когда друг, громко матерясь, бросился бежать и на ходу трясти ногой.       — Не беги, придурок! Так огонь сильней только станет!       — Иди нахуй со своими советами! Помоги мне! Блять, горячо!       — Господи, Хёнджин, что у вас там происходит? — заволновался Феликс.       — Пруд! Там пруд! Беги к нему, — заорал Хёнджин и ринулся за другом следом. — Чанбин, твою мать!       В конечном итоге они оба оказались в том самом небольшом декоративном пруду, с разноцветными карпиками, что беззаботно наворачивали круги в воде. Чанбин шипел сквозь зубы проклятья, оглядывая то оставшееся, что когда-то было его штанами. Что ж, могло быть и хуже. Пруд был неглубоким, а вода в нём едва ли доставала до пояса, но холодно всё равно было. Хёнджин хмыкнул и подтянул одно колено к груди, чувствуя, как ладони под водой коснулись чьи-то плавники. Второй рукой он продолжал держать телефон у уха, когда Феликс спросил:       — Вы там живы?       — Вроде того.       — Это были мои любимые штаны! — зло зыркнул на друга Чанбин. — Это всё ты виноват!       — Теперь будут любимые шорты, — беззаботно пожал плечами Хёнджин, не предпринимая попыток подняться из воды.       — Ах ты сука…       — Где вы сейчас, — тяжело вздохнул Феликс. — Я сейчас приду, поэтому, пожалуйста…       Договорить он не успел, потому что фейерверк наконец сработал. С громким звуком выстрелил высоко вверх, а затем взорвался яркой ослепительной вспышкой на ясном тёмном небе — и красота та поистине захватывала дух. Даже сидящий рядом в воде Чанбин перестал ворчать: оторвал взгляд от своих штанов и направил его на озарившееся сияющим светом небо, в один миг превратившееся из обычного серого холста в волшебную, неописуемую словами картину.       — Ты видишь это? — негромко спросил Хёнджин. — Это всё для тебя, Феликс.       Чужое молчание длилось пару секунд, за которые в небе рассыпалось ещё с десяток ярких вспышек. А когда Феликс всё-таки ответил, Хёнджин услышал в его голосе что-то доселе незнакомое, странное и совершенно особенное.       — Вижу, — сказал он. — Я вижу, Хёнджин. Где вы сейчас?       — В пруду.       — Никуда не уходи. Я сейчас приду, — а затем сбросил.       Шёл он недолго — бежал, догадался Хёнджин по чужому рваному дыханию. За это время они с Чанбином сумели окончательно выбраться из пруда, но точно не привести себя в порядок. И Феликс тоже. Он был одет в хлопковую лёгкую пижаму и небрежно накинутую на плечи ветровку, в домашних тапочках, со спутанными волосами и заспанным, но ясным лицом. Для Хёнджина в тот момент (да и во все последующие) не было никого красивее его.       — Ты придурок, — было первым, что сказал Феликс, остановившись в паре метров от них. — Просто невероятный придурок.       — Наверное, — глупо улыбнулся Хёнджин. — Ну так что? Может, на свидание, а?       И тогда Феликс рассмеялся. Так чудесно и звонко, так драгоценно, пряча жмурящееся от широкой улыбки лицо в ладонях, что Хёнджин в очередной раз убедился, что всё это — лишь малая часть того, что Феликс заслуживал. Ему не жалко было подарить даже целый мир. И Хёнджин твёрдо намеревался сделать это.       — Ладно. Я сдаюсь, — отсмеявшись, сказал он и тепло улыбнулся. — Чёрт с тобой, Хёнджин. Пошли на свидание.       Наверное, даже целого мира будет мало.