Однажды в Алфее

      — Тёртая поганка, тёртые листья белладонны, настойка из цветов олеандра, корень чемерицы.       — Джисон-а, ты в курсе вообще, что только что перечислил ингредиенты для приготовления яда? А я спрашивал тебя про противоядие от истерики. Какого хрена?       — Что, правда?       Не то чтобы Хан Джисон был совсем безнадёжным, нет. Будучи удивительно талантливым (хотя, скорее, жутко настырным, потому что о Джисоновом упрямстве можно было слагать легенды) по части боевой магии, — Феликс мог без сомнений назвать его лучшим на их курсе — но при всём этом он воспитывался в семье совершенно обычных людей, которые имели о магии лишь смутное представление, поэтому многим вещам в своей жизни ему приходилось узнавать самому. Ну, или через Минхо, а это, знаете ли, по умолчанию была плохая идея, потому что научить он мог только плохому. Иногда Феликс искренне задумывался, как так вышло, что Джисон умудрился доучиться до четвёртого курса и при этом ничуть не продвинуться в изучении зельеварения, которое ему совсем не давалось. Хотя всё — а если и не всё, то большую часть — в этом мире можно было компенсировать усилиями; у Джисона их было припрятано достаточно, только вот напрочь отсутствовало какое-либо желание. Как он вообще собрался сдавать выпускные экзамены, до которых было совсем ничего (чуть меньше, чем два года), Феликс не знал, но чувствовал за друга ответственность: ну кто, если не он оттягает Джисона за уши и заставит готовиться к очередной пересдаче? Поэтому Феликс лишь в очередной раз за последние сорок минут вздохнул и легонько ударил друга по всклокоченной макушке свёрнутыми в трубочку конспектами по зельям.       — Давай ещё раз, — сказал он, сверху вниз глядя на недовольное Джисоново лицо, выражающее вселенскую усталость и разочарование.       — Апероль, просекко, содовая, апельсины и лёд в кубиках.       — А это рецепт алкогольного коктейля.       — Ну блять.       — На, — хмыкнул Феликс и протянул Джисону конспекты, — повторяй. Через пятнадцать минут опять спрошу.       — Я обязательно выживу, — пробормотал друг и грустным взглядом уткнулся в написанные аккуратным Феликсовым почерком конспекты.       — И я.       Они сидели под высоким липовым деревом, на мягком, утащенном из комнаты пледе, и изо всех сил пытались подготовиться к завтрашней Джисоновой пересдаче. Хотя, стоит сказать, Феликс был единственным заинтересованным здесь лицом: Джисон почти засыпал, лёжа на чужих коленях, разморенный ласковым солнечным светом, мягко ложащимся на лицо. Сегодня был самый тёплый день за прошедшие недели, поэтому торчать в душной библиотеке не было никакого желания, из-за чего они решили перенести подготовку к зачёту в парк. Феликс зевал (кое-кто конкретный помешал ему выспаться сегодня ночью), но изо всех сил старался держать вид строгого преподавателя, хотя подобные вещи, в силу мягкого характера, давались ему тяжело. Особенно, когда в учениках был самый болтливый и неугомонный человек на свете.       — Вот тебе пища для размышлений, — начал было он, но Феликс одёрнул его раньше.       — Джисон.       — У меня есть пятнадцать минут, ладно? Я повторяю и болтаю одновременно. Это помогает мне сконцентрироваться.       — Это так не работает, боже, — закатил глаза Феликс и откинулся на ствол дерева позади себя, прижимаясь затылком к нагретой солнцем коре.       — Так вот. Проснулся я, значит, сегодня ночью, чтобы сходить поссать, а после сожрать пудинг хёна, чтобы испортить ему утро. Сам понимаешь, традициям нельзя изменять, — сказал Джисон и поёрзал на чужих бёдрах, скатываясь головой к острым костлявым коленям. — Но, что интересно, не обнаружил Минхо в кровати. Нигде в блоке его тоже не было, я проверил. То, что ты тоже куда-то ходил, мы обсудим чуть позже, — невозмутимо хмыкнул он, вводя Феликса в жуткое смущение. — Вернулся он только в пять утра, весь взбудораженный и пиздецки злой. Злой он, в принципе, всегда, но то был особенный вид злости. Понимаешь? — Феликс не понимал, но всё равно кивнул. — А ещё он хромал и держался за поясницу. Поэтому возникает вопрос: куда ходил Ли Минхо в два часа ночи и чем он вообще занимался?       — Может, он вышел посмотреть на салют и упал с лестницы? — без всякой задней мысли произнёс Феликс, а затем обеспокоено добавил: — Я не заметил ничего такого утром. Он в порядке? Может, его нужно в медпункт отвести?       — Господи, Феликс, — вздохнул Джисон и снисходительно посмотрел на друга снизу вверх. — Пожалуйста, всегда оставайся таким же невинным, ладно?       — Из твоих уст это звучит, как оскорбление, — фыркнул он.       — Из моих уст всё звучит, как оскорбление, — гордо заметил друг. — Короче говоря, я думаю, что хён с кем-то встречается.       Это предположение было настолько глупым и абсурдным, что Феликсу сначала показалось, что он ослышался. Потому что речь всё ещё шла о Ли Минхо, который никогда ни с кем не встречался, в силу огромного количества факторов, начиная от своего жуткого скверного характера (хотя в защиту лучшего друга Феликс хотел бы сказать, что не такой уж он и злой на самом деле, просто очень сложный, и глубоко — очень, очень глубоко — внутри у него билось мягкое, полное сострадания сердце) и заканчивая тем, что едва ли в этом мире родился тот, кто хотя бы вполовину был бы так же хорош, как сам Минхо, чтобы иметь честь стоять с ним рядом. Минхо по своей природе на дух не выносил людей: не терпел их общества и внимания, которым постоянно был окружён; не терпел чужих прикосновений — Джисон, наверное, был единственным на всём свете, кто мог без страха трогать его и не получать в ответ волну жгучего отторжения, в любую минуту способного превратиться в жестокое насилие. Феликс помнил, что все те три года, что они учились дружить друг с другом, Минхо ни разу не позволил себя коснуться (а Феликс, даже будучи жутко тактильным, извечно голодным до человеческого тепла, никогда не настаивал, уважая чужие границы). А затем коснулся его сам: сжал чужую ладонь в своей — прохладной, но мягкой, из абсолютно настоящей человеческой кожи, а не из змеиной, как иногда могло казаться — в ту минуту, когда Феликса выворачивало от боли наизнанку и когда он больше всего на свете нуждался в поддержке. Именно таким человеком Ли Минхо и был. Противоречивым и парадоксальным почти во всём, что делал; совсем юным, но уже бесконечно разочарованным в людях — иногда казалось, что он не способен любить кого-то, помимо себя самого, и что в его окаменелом сердце не было места ничему людскому и гуманному. Всё это, правда, было ложью: Ли Минхо не был показателем добродетели и благородства, но едва ли он был тем подлым мерзавцем, которым его за спиной (мало кто осмеливался говорить такие вещи ему в лицо) называли другие. Ли Минхо не был плохим человеком, — пускай он сам совсем не верил в обратное — он просто был другим. Сложным, иногда жестоким в своих попытках защититься и отгородиться от боли, но ради тех редких близких людей он был готов перевернуть мир. И Феликс знал это. Наверное, именно поэтому где-то глубоко внутри надеялся, что однажды хён встретит особенного человека, способного пробраться через слой той толстой непробиваемой кожи, которую Минхо отрастил.       — Ты сам веришь в то, что сказал?       — Не особо, но всё указывает именно на это.       — Тогда почему бы просто не спросить его об этом? — задал само собой разумеющийся вопрос Феликс. — Какой смысл строить догадки?       — Будто хён скажет, — фыркнул Джисон, а затем поднялся с чужих колен, принимая вертикальное положение. — Это как если тебя спросить, нравится ли тебе Хёнджин. Ты же ни за что не признаешься.       — При чём тут это? Это другое! И вообще, — Феликс нахмурился, смещая брови к переносице, — хватит меня убалтывать! Давай, пятый билет. Зелье красоты.       — Хороший пластический хирург.       — Джисон!       — Ладно тебе, не ворчи, — вздохнул Джисон. — Утренняя роса, сушёная манжетка, имбирь… Так когда, говоришь, у вас с Хёнджином свидание?       Феликс уронил лицо на ладони и громко отчаянно застонал. Джисон, этот бессовестный, неугомонный болтун, был способен вывести из себя даже мёртвого — редкая и совершенно бесполезная черта характера, из-за которой он часто наживал себе кучу проблем. Феликс был обладателем недюжинного терпения и самообладания, но даже он иногда не справлялся: в отдельные моменты лучшему другу хотелось заштопать рот заклинанием молчания, затем — запихнуть его в большой чёрный мешок и вывезти вглубь Сумрачного леса на съедение троллям.       — В эту субботу, — нехотя ответил он, зная, что Джисон не отцепится. — И нет, тебе нельзя с нами.       — Что? Почему?       — Потому что это свидание, Джисон. И без тебя это будет кринж. А если ещё и с тобой…       — Эй! Люди выстраиваются в очередь, чтобы потусоваться со мной!       — Правда? И что это за очередь такая? Невидимая?       — Чёрт, тебе нужно меньше общаться с Минхо-хёном, — цокнул Джисон, закатывая глаза. — Понахватался от него всякого. В любом случае я жутко скучаю. Мне нужно повеселиться!       — На завтрашней пересдаче повеселишься, — криво улыбнулся Феликс. — Итак. Дремоносные бобы. Свойства и применение.       Что ж. Стоило ли сказать, что Феликс никогда не ходил на свидания? Наверное, да. Потому что, когда в назначенный день он проснулся — позже обычного, когда Джисон успел уже сто раз убиться на полигоне, а Сынмин сделать всю домашку — позавтракал слегка подгоревшими тостами с джемом, он внезапно понял, что совершенно не знает, как вообще себя вести. Хёнджин, вроде бы, был всё тот же — смешливый и совершенно безобидный, в обществе которого не было некомфортно или не по себе. Только вот формат их отношений, очевидно, изменился (или он всегда был именно таким, просто до определённого момента Феликс совсем не воспринимал Хёнджина всерьёз), поэтому только в самый последний момент, когда давать заднюю было бы жутким свинством и трусостью, Феликс осознал куда, а главное, с кем он собрался идти.       — А как люди обычно ведут себя на свиданиях? — спросил он за поздним завтраком, отковыривая пригоревшие корочки от хлеба столовым ножом, а затем самые лучшие кусочки скидывал Сынмину в тарелку.       Минхо, развалившийся во весь рост на диване, по такому поводу даже поставил на стоп один из своих турецких сериалов (а это был ой какой показатель, потому что: «Сначала турецкие сериалы, а потом всё остальное») и посмотрел на Феликса таким настороженным и недоверчивым взглядом, словно подозревал его в страшном преступлении.       — А с какой целью тебе эта информация? — спросил он и указательным пальцем разгладил складку тканевой маски на лбу. — Тебе ещё рано ходить на свидания.       — Боюсь спросить, а когда станет не рано? — хмыкнул Феликс. — Мне для общего развития.       — Для общего развития ему, — фыркнул Минхо, убирая с колен ноутбук. — Для общего развития иди книжку почитай, а не о мальчиках думай. Они ничему хорошему тебя не научат.       — Даже не вздумай платить за себя, — вставил свои пять копеек Джисон, выходя из ванной с полотенцем на голове. — Первое правило свиданий: сожри столько еды, сколько сможешь сожрать, а то, что не сможешь, запихай в пакет и неси домой.       — А это точно первое правило свиданий? — спросил он с сомнением. — Больше смахивает на первое правило тех, у кого нет денег.       — А это правило вообще универсальное. На все случаи жизни.       — Сынмин-а, а у тебя есть мысли на этот счёт? — обратился к мерно жующему тосты другу Феликс. Тот отнял взгляд от экрана телефона, а затем перевёл его на чужое лицо, чтобы сказать простую истину:       — Быть собой.       Ладно, возможно, это имело смысл. Вряд ли, конечно, у Сынмина вообще был какой-либо опыт в этой области, но раньше его советы никогда не подвергались сомнениям, поэтому Феликс лишь кивнул и намазал на хлеб ещё один толстый слой малинового джема.       — Кстати, хён, — внезапно вспомнил Феликс, — забыл спросить вчера. Ты что ли с кем-то встречаешься? А то мы с Джисони разговаривали недавно и пришли к выводу, что у тебя кто-то есть. Это правда?       Джисон ударился пяткой о ножку стола, а затем уставился на Феликса страшными глазами, кричащими что-то вроде: «Ну ёб твою мать, Феликс, куда так прямо». А Феликс просто по-другому не умел; он откусил кусок от хрустящего тоста и запил уже чуть остывшим чаем из пузатой кружки, терпеливо дожидаясь, пока Минхо наберёт в свои лёгкие побольше воздуха, чтобы после сказать:       — Вам с Джисони, — недобрым тоном начал он, — кажется, совсем нечем заняться. В таком случае я с радостью найду вам работу. Как насчёт того, чтобы наконец уже убраться в ванной? Вы видели ту плесень на кафеле? Я не хочу себе ещё одного мерзкого соседа-паразита — у меня и без того их целых три.       — Извините, ребята, эти руки не созданы для уборки, — улыбнулся Джисон, выливая в землю к Мухоедке остатки вчерашнего жуткого овощного смузи. — Они для великих дел.       — Отлично. Как раз чтобы разобрать ту огромную гору вонючих носков под твоей кроватью.       — Это артхаус. Искусство.       — Хён, тебе нечего бояться, — мягко сказал Феликс, гоняя ложкой чаинки по дну кружки. — Мы твои друзья, поэтому, ну, тебе не нужно стесняться своих чувств или типа того. Всё в порядке.       — Минхо и стесняться в одном предложении — это самое смешное, что я когда-либо слышал.       — Смешнее может быть только уровень твоего «ай кью», — фыркнул Минхо и отвернулся от Джисона, чтобы посмотреть на Феликса умилённо-уставшим взглядом. — Рука не поднимается бросить в тебя чем-то, какое разочарование — даже ударить щенка было бы меньшим преступлением, поэтому прекращай строить эти свои проникновенные рожи и смотреть на меня этим взглядом. Вот как ты такой вообще жить собрался?       — Я пока не думал об этом. Для начала было бы неплохо окончить школу, — беззаботно пожал плечами Феликс. — А в чём, собственно, проблема? Мне нравится комфортить людей. И своих друзей в особенности. Я хочу, чтобы близкие мне люди чувствовали себя свободно.       — Преступников тоже комфортить будешь?       — Нет. Конечно, нет.       — Феликс, люди мерзкие, злобные, жестокие создания. Им нет веры, поэтому, бога ради, — Минхо тяжело вздохнул, на секунду прикрывая глаза, — думай тысячу раз, прежде чем в очередной раз протянуть кому-то руку помощи. Иначе, глядишь, и её оттяпают по самый локоть.       — Так ты ни с кем не встречаешься?       — Ощущение, будто я разговариваю со стенкой, — закатил глаза Минхо. — Нет, Феликс, я ни с кем не встречаюсь, потому что, повторюсь, люди мерзкие, злобные и жестокие создания, которым нет веры. А я слишком эмоционально зрелый и крутой, чтобы связываться с ними, понимаешь? Я себя уважаю, в конце-то концов. А теперь ответь мне ты. Ты, Феликс, с кем-то встречаешься?       Феликс замялся всего на долю секунды, но Минхо этого было достаточно, чтобы прийти к собственным выводам. Конечно же, он ни с кем не встречался. В перспективе мог бы: с милой однокурсницей из параллели, которая уже который год застенчиво поглядывала на Феликса в коридорах между уроками, или — ладно, хрен с ним — с тем же Хёнджином. Хотя отношения с ним Феликс представлял очень смутно. По меньшей мере это стало бы через раз спонсируемым ситкомом, который идёт по телевизору поздно ночью и смотреть его без слёз не получается — Феликс не был силён в кинематографе, но даже так умом понимал, что вряд ли из всего этого получится что-то нормальное. А по-нормальному у Феликса никогда ничего не получалось: всегда был какой-то подводный камень, какое-то противное «но», из-за которого многие простые вещи становились сложными и запутанными (вроде тех же восемнадцати, которые случились с Феликсом той осенью, но вместо обещанного беззаботного счастья принесли ему лишь горькую жгучую утрату). Пытаться жить, как обычный подросток, было глупо и весьма самонадеянно — слишком много вещей случилось в прошлом, чтобы так просто делать вид, будто всё в порядке. Хотя они всё равно пытались — Минхо, Джисон и Сынмин, которые тоже были юны и порядком изранены и которые изо всех сил пытались воспроизвести для Феликса иллюзию той былой счастливой жизни. Было это зазря, но ценно, и иногда Феликс в самом деле на короткое время забывал о случившемся. Забывал, а затем вспоминал вновь — ярко, маниакально и жутко реально, словно перманентно выбитые на изнанке век картины каждый раз оживали и заставляли Феликса вновь и вновь проходить через тот ужас. Разве имел он моральное право снова быть счастливым, пока кому-то всё ещё было больно? Нет. Конечно же, нет.       А рядом с Хёнджином Феликс чувствовал дистиллированное подлинное счастье, которым тот словно был окутан с ног до головы. Неуёмный, улыбчивый, полный ассертивной энергии, позволяющей ему без страха совершать глупые вещи: спотыкаться, падать, а затем снова подниматься. Наверное, это была своего рода суперсила или даже самая настоящая магия, данная каждому при рождении, но лишь единицы умели пользоваться ей.       — Я тоже ни с кем не встречаюсь, хён, — тряхнул чёлкой Феликс. — Не знаю, сколько времени мне нужно, поэтому… Это сложно.       Время всё расставит по своим местам. И даже если ни сегодня и ни завтра, ни через год и ни через два, однажды Феликс сумеет отпустить и начать всё сначала без страха. Только сможет ли Хёнджин столько ждать?       — Ладно, — чуть мягче сказал Минхо. — В четверг эти придурки из Красного Фонтана снова навели шума. Всё никак не уймутся! Кучка идиотов. Просто продолжай игнорировать Хёнджина, и тогда он сам скоро отвалит. Честное слово, они скоро доведут меня…       Феликс многозначительно переглянулся с Джисоном, пока Минхо продолжал бубнить себе проклятья под нос. Что ж, знать, что Феликс собрался с Хёнджином на свидание, ему точно не стоило — это было чревато последствиями, с которыми сам Феликс, в принципе, как-нибудь справится, а вот Хёнджин… Ему умирать решительно рано, поэтому было принято решение отложить повинную на неопределённое время — глядишь, а там и Минхо отойдёт (что абсолютно невозможно, но Феликсу нравилось представлять альтернативу с благоприятным исходом).       — Я сегодня иду гулять с другом, — сказал он и с увлечённым видом уставился на этикетку, наклеенную на банку малинового джема, вчитываясь в довольно простенький состав. — Так что идите на обед без меня. Ужин тоже могу пропустить.       — Все твои друзья находятся здесь, — как бы невзначай напомнил Минхо.       — У меня есть и другие друзья.       — А вот и нет.       — Знаю, хён, очень тяжело свыкнуться с мыслью, что мир крутится не вокруг тебя, — хмыкнул Джисон, а затем забрался к другу на диван, оттесняя его вбок. — Но что поделать, если Феликс у нас социальная шлюха? У каждого свои изъяны, понимаешь? Давай-ка лучше посмотрим твоего Серкана Бачату.       — Болата, придурок. И вообще, а ну кыш отсюда. У тебя руки холодные, как у лягушки! Не трогай меня!       — Хён, нельзя носить тканевую маску дольше пятнадцати минут. Сколько ты уже держишь её? А ты знаешь, что…       Отвлекающий манёвр был хорош: Джисон сменял фокус внимания Минхо играючи, не прикладывая для этого должных усилий, — абсолютный профессионал в этой сфере. Феликс благодарно улыбнулся ему, а затем поднялся из-за стола, чтобы оставить грязную посуду в раковину.       — Тебе взять ужин? — негромко спросил Сынмин, продолжая бегать глазами по тексту на экране телефона.       — Не надо, я поем в городе.       Феликс потрепал его по волосам, кинул напоследок взгляд на диван, где несильно пихались и переругивались Джисон с Минхо, скидывая декоративные подушки на пол, и только потом скрылся за дверями комнаты. Пора было собираться.

;;;

      Феликс пришёл за двадцать минут до назначенного времени — давняя, привитая ещё в детстве родителями привычка. Остановился чуть поодаль от ларька с вкуснопахнущей сахарной ватой, поглядел на упрятанное за пухлыми, отъевшимися облаками бледно-голубое небо, и только затем заметил Хёнджина. Стоял он на противоположном конце улицы, спрятав руки в карманы толстовки, и выглядел так, будто вот-вот готовился грохнуться в обморок от нервов. Зрелище то не веселить не могло — было что-то трогательное, греющее сердце в том, как крутой специалист Хван Хёнджин, о любовных похождения которого так любили сплетничать другие, превращался в неловкого, смущённого мальчишку, стоило Феликсу оказаться рядом. А для того, кого нельзя было впечатлить ничем материальным, была важна лишь степень искренности. Феликс умел мыслить рационально, умел взвешивать «за» и «против», но при всём этом был абсолютно бессилен перед чужой откровенностью. Пожалуй, купить его было совсем просто: не нужно ни денег, ни драгоценностей — лишь пясть искренности и честности.       — Хёнджин!       Феликс окликнул его и вскинул вверх руку, чтобы привлечь внимание. Заметили его не сразу: сначала Хёнджин огляделся по сторонам, пытаясь определить источник звука, затем пару секунд усиленно вглядывался в толпу, а только потом разобрал во всём этом пёстром разнообразии фигур одну конкретную. И улыбнулся. Улыбнулся так, как никто никогда до этого Феликсу не улыбался: так, словно встреча с ним — лучшее, что случалось с Хёнджином за последнюю вечность.       — Привет! Ты рано, — сказал он, в пару широких шагов оказываясь рядом.       — Ты ещё раньше, — Феликс бросил беглый взгляд на экран телефона, чтобы посмотреть время. — Долго ждал?       — Я так переволновался, что перепутал время и пришёл на час раньше, — он неловко хохотнул и потёр широкой ладонью заднюю часть шеи. — Я пока тут стоял, узнал много чего интересного. Например, что владелец сувенирной лавки и хозяин лапшичной враждуют вот уже третий год, потому что на каком-то там фестивале кто-то подкинул в лапшичную тухлую рыбу. У меня было целых сорок минут, чтобы прийти к выводу, что во всём виноват вон тот улыбчивый пузатый дядька, разливающий пиво. В конце-то концов, я же не просто так хожу в Красный Фонтан.       — В жизни бы не подумал на него.       — Ага. А вон та аджума, продающая пирожки из клейкого риса, в тайне от своего мужа встречается с аджосси, который печёт традиционные фруктовые пироги. Не советую, кстати, их брать: они переклеивают ценники.       — А я и не знал, что ты такой сплетник, Хёнджин, — хохотнул Феликс.       — Я до пятнадцати лет торчал в замке. Дворцовые сплетни — единственное, что хоть немного веселило меня, — Хёнджин беззаботно пожал плечами. — Куда хочешь пойти сначала? Скоро будет уже четыре года, как я живу в Магиксе, но я так и ни разу не прокатился на этих ваших хвалёных смертельных горках.       — Уверен, что хочешь? — загадочно улыбнулся Феликс. — Их не просто так назвали «смертельными».       — Детский сад для такого, как я, — Хёнджин гордо распрямил плечи, а затем схватил Феликса за предплечье и потянул вперёд, в самую гущу толпы.       Последний раз Феликс был в парке аттракционов полтора года назад: когда пожелтевшие на деревьях листья ещё не успели опасть. Погода была не сильно холодной, почти приятной, с мягким предоктябрьским воздухом — тогда ещё четырнадцатилетний Чонин едва доставал Феликсу до подбородка. Он прятал свои руки в чужих карманах, много смеялся и много ныл, потому что за пару дней до этого ему поставили брекеты. Вычурные, с разноцветными резинками, делающими его и без того лучистую улыбку ещё ярче. Он, пожалуй, мог затмевать собой солнце — иногда Феликсу казалось, что небесное светило погасло вместе с ним, в жаркий майский день, когда до лета оставалось совсем ничего. Кажется, у них были планы. Отправиться на каникулах в небольшой летний домик Сынминовых родителей, расположенный в паре десятков метров от моря. Чонин болтал об этой поездке последние пару месяцев, потому что никогда не видел моря. Погас он, правда, раньше, чем смог это сделать. Не успел. Феликс вот тоже не успел: ни показать ему волшебный кроваво-красный закат, который случается только там, где горизонт сталкивается с морской гладью, ни уберечь. От последнего было особенно горько.       — Феликс, — чужие тёплые пальцы внезапно окольцевали запястье. — Не потеряйся, пожалуйста. Может, хочешь чего-нибудь поесть? Я плачу.       — Я пока не голоден, спасибо, — Феликс мягко качнул головой, улыбаясь Хёнджину. — Пойдём на горки сначала?       — Да, — решительно кивнул он, а затем они вывернули из-за шатра с каким-то безделушками, попадая на главную улицу, и уткнулись взглядами в огромное строение. Высоченное, в метров так сто пятьдесят в высоту, с жуткими, вызывающими ужас даже на вид магическими рельсами. Вагонетки по ним двигались тоже с помощью магии и развивали такую огромную нечеловеческую скорость, что сидящие в них люди не могли даже орать. Феликс иронично вскинул вверх брови, когда Хёнджин чуть приоткрыл выразительный алый рот и состроил глупое, но очаровательное выражение лица, а потом уже не так уверенно повторил: — Да.       — Самое время развернуться и пойти, к примеру, на вот те крутящиеся чашечки. Выглядит мило.       — Я — специалист из Красного Фонтана, первый принц Эраклиона…       — Да-да-да, — закивал Феликс и легонько похлопал Хёнджина по спине. — Я напомню тебе всё это, когда ты расплачешься и заблюёшь себе все штаны. Джисон вот заблевал. Не свои, правда, а Минхо.       — И он выжил после такого?       — Невероятно, но да. Он вообще сам по себе гад живучий, — хмыкнул Феликс и сложил руки на груди. — Ну так что? Я не буду смеяться.       — Ты уже выглядишь так, будто вот-вот рассмеёшься прямо мне в лицо.       — Неправда. Я всегда так выгляжу. И у тебя просто лицо смешное, ничего такого.       — Странно. Я думал, что оно сексуальное.       — Получается, ошибался.       — Как насчёт того, чтобы поспорить, — внезапно сказал Хёнджин и серьёзно кивнул. — Если меня не стошнит, то ты торчишь мне желание.       — Будет, конечно, очень утопично, если тебя не вырвет на нашем первом свидании, — сообщил Феликс, откровенно веселясь, и за локоть подтащил Хёнджина к себе, становясь в очередь за билетом на аттракцион. — Не знаю даже. Какая мне от этого выгода? Тем более, что с тебя требовать-то можно, а?       — Эй! Я — первый принц Эраклиона! Я могу озолотить тебя!       — Звучит как угроза.       — Я серьёзно. Я могу обеспечить себя, тебя и наших детей, — Хёнджин уложил ладони Феликсу на плечи, разворачивая его к себе, и заставил смотреть прямо в глаза. — Ты никогда не будешь ни в чём нуждаться.       — У нас первое свидание, — со смешком сообщил очевидную вещь Феликс.       — А я уже готов обручиться.       — А я готов стукнуть тебя по голове.       — Жестоко.       — Справедливо.       Через пятнадцать минут они уже сидели в вагонетках: один безмятежно разглядывал исписанные непристойными словами подлокотники, другой напряжённым взглядом пилил ремень безопасности на своей груди.       — Нихера ненадёжно.       — Расслабься, никто ещё не умирал здесь, — подбодрил его Феликс. — Наверное.       — Что значит «наверное»?       — Хёнджин-а, ты сейчас оторвёшь ремень безопасности. Вот тогда уже будет не очень.       Феликс проследил за тем, как чужой острый кадык проскользнул вверх под тонкой кожей, а затем опустился обратно вниз — выглядел Хёнджин совсем неважно. Феликс про себя хмыкнул и взял его за руку, тёплую и чуть влажную от волнения.       — На будущее: если захочешь кого-то впечатлить на первом свидании, то не веди его туда, где ты в перспективе можешь облеваться, — дал дружеский совет Феликс.       — Ты взял меня за руку, — каким-то странным благоговейным тоном сказал Хёнджин.       — Да. Мне тоже страшно, — кивнул Феликс, изо всех сил сдерживая глупую улыбку, так и лезущую на лицо.       — Знаешь, что я делал этой рукой?       — Господи, нет. А ну пусти меня.       — О чём ты подумал? — весело хмыкнул Хёнджин и переплёл их пальцы, не позволяя Феликсу убрать свою руку. — Я красил Рюджин башку сегодня утром.       — Бедная девочка не облысела?       — К сожалению, нет. Она сказала, что если ты переживёшь сегодняшнее свидание и не закинешь меня в чёрный список после этого, то она пожмёт тебе руку. Ненавижу её. Она всегда выигрывает меня в стрельбе.       — Ты и стрелять умеешь?       — Ага. У меня магистерская степень по стрельбе в твоё сердечко.       — Что ж. Кажется, ты не так уж и меток.       — Ничего. Я упорный. Однажды попаду, — улыбнулся Хёнджин, крепче сжимая чужую ладонь, когда вагонетка сдвинулась с места, медленно начиная набирать скорость. — Ладно. Даже если я умру и облюю твои штаны — в которых, к слову, твоя задница выглядит просто сногсшибательно! — я хотя бы смог подержать тебя за ручку, поэтому да. Спасибо мама, спасибо папа, спасибо все, кто бля-я-я-я-я-ть!       Набравшая высоту вагонетка резко дёрнулась вниз и всё, что Хёнджин сказал до этого, растворилось в громком крике. Скорость была, надо сказать, и правда впечатляющей. Феликс вдохнул в лёгкие побольше воздуха, задерживая дыхание, и бросил беглый взгляд на чужое лицо: Хёнджин вопил во всё горло, из-за чего ветер раздувал его щёки. Попытка не засмеяться была провалена.       К тому времени, как вагонетка прошла весь путь — а случилось это примерно через десять минут, когда крутой специалист из Красного Фонтана почти сорвал себе голос — Феликс устал хохотать и мог лишь беззвучно трясти плечами. Подобные вещи ничуть его не пугали хотя бы по той причине, что летом у бабушки на ферме они с сестрой осёдлывали виверн, которые обладали жутким непокорным нравом и которые так и норовились скинуть Феликса на землю всякий раз. Однажды он даже сломал себе руку, упав с Милицы, самой своенравной, но обожаемой Феликсом виверны. Больно было ужасно, но ещё хуже стало тогда, когда старшая сестра попыталась срастить Феликсу кости заклинанием — после этого Феликс провёл три недели в больнице, где врачи-маги собирали его предплечье по кусочкам. Примерно в то же время Рейчел решила не поступать в медицинский.       — Ты оторвал ремень безопасности, — сообщил Феликс чуть позже, когда они уже сидели на лавке и пили бабл-ти. Вид у Хёнджина был крайне несчастный — Феликс даже отсыпал ему своих тапиоки. — Хорошо, что мы успели сбежать раньше, чем нас заставили платить.       — Не могу поверить, что ты даже ни разу не закричал.       — Меня довольно трудно напугать.       — Не может быть, чтобы ты ничего не боялся, — тряхнул растрепавшейся головой Хёнджин и посмотрел на Феликса, откидываясь на спинку скамейки. — Все чего-то боятся. Я вот боюсь микроволновок.       — Они вселяют страх, я согласен.       — Я серьёзно! — встрепенулся Хёнджин и задел острым коленом стаканчик с чаем, который тут же перехватил Феликс. — Как-то раз мы с пацанами нашли на свалке новенькую микроволновку и притащили её к нам в комнату. Это ведь так круто иметь собственную микроволновку! А потом она внезапно взорвалась посреди ночи, поэтому с тех пор я предпочитаю не разогревать еду.       — А вы не подумали, что с микроволновкой могло быть что-то не так, раз её выкинули? — улыбнулся Феликс, качая головой на такую безответственность.       — Думать — это не наша специализация, — простодушно ответил Хёнджин.       — Я заметил.       — А ты? Что насчёт тебя? — Хёнджин обхватил красивыми полными губами трубочку, делая глоток чая, и глянул на Феликса этим своим проницательным, любопытным взглядом, почти бесцеремонным. — Чего ты боишься?       — Себя, наверное, — ответил он, разглядывая тапиоку на дне стаканчика.       Феликса не пугали ни монстры, ни люди, ни звери. Его не пугала темнота, в которой не мог спать Минхо (ему всегда нужен был свет или человек рядом, и это, пожалуй, была его самая честная, самая уязвимая сторона, которую он боялся обнажить перед другими даже больше, чем смерть). Не пугали таинства, упрятанные в глубине этого мира. Не пугали громкие звуки, от которых всегда вздрагивала Рейчел; не пугала гроза и непогода, выбивающая своей стихией окна и двери, валящая на землю деревья, разливающая моря и озёра за берега. Феликса пугал щуплый мальчишка в отражении зеркал. Невысокий, с птичьими ломкими костями, россыпью бледных веснушек на щеках и плечах, и глазами, иногда напоминающими большие, легко бьющиеся стекляшки. В узкой грудной клетке, внутри дрянного пристанища из рёбер, у Феликса жило что-то. Что-то неживое, тёмное, не поддающееся контролю — бабушка говорила, что магия — друг, и что её не нужно бояться, но каждый раз, когда Феликс искал в ней помощи и защиты, она причиняла лишь боль. Ему самому и людям вокруг — тем, кого Феликс любил и кого хотел уберечь больше всего на свете. Чонин не был первым, кто пострадал от того, что жило в Феликсе, и не был последним. Иногда Феликсу снились сны — жуткие и страшные, из-за которых он просыпался посреди ночи в поту и больше не мог спать до самого рассвета. В них он видел своих родителей и сестёр, своих друзей, и каждый раз в этих снах кто-то страдал.       — Ты самый очаровательный человек на свете, — бесхитростно сказал Хёнджин. — Как тебя можно бояться? Хочешь, кстати, мою тапиоку?       — Не хочу. Ты её всю обслюнявил.       — Я надеялся на непрямой поцелуй.       Феликс не смог не засмеяться.       — Зато честно.       — Смотри, там гадают! — Хёнджин ткнул пальцем куда-то вперёд и подскочил со скамейки, хватая Феликса за запястье. — Я тоже хочу!       — Пять минут назад ты хотел на колесо обозрения, — беззлобно фыркнул Феликс, но послушно поднялся за Хёнджином.       — Это было пять минут назад. Теперь я хочу узнать, сколько детей у нас будет.       — Ну конечно. Сейчас колода карт расскажет тебе эту информацию. Спорим, у этой гадалки даже лицензии нет?       — Зато у неё есть классный гадальный колпак.       В гадания Феликсу верилось с трудом. Магия прорицания была самой апокрифичной и ненадёжной из всевозможных, даже несмотря на то, что её изучали в школах в качестве факультативного занятия. Слишком много факторов влияло на хорошую ворожбу: обстановка, окружение, время, эмоциональное состояние, талант. Последнее, пожалуй, было самым важным в этом непростом деле, потому что магии прорицания нельзя было научить. С ней либо рождались, либо нет.       Им пришлось отстоять небольшую очередь, прежде чем они смогли зайти в шатёр. Внутри было темно и пахло восковыми свечами. Феликс с любопытством оглядел чересчур уж вычурный, помпезный интерьер, а затем уткнулся взглядом в небольших размеров округлый столик, за которым сидела женщина неопределённого возраста. Лицо её было моложавым, но с росчерком пары троек глубоких морщин, которые появлялись у людей не столько с возрастом, сколько с опытом случившихся однажды вещей. Феликса, правда, всё равно не убедило. Вот Хёнджина — да. Хёнджин состроил такое воодушевлённое, полное благоговейного трепета лицо, будто увидел не меньше, чем чудо. Феликс был почти очарован тем, как его легко впечатлить.       — Какие прелестные юноши ко мне пожаловали, — улыбнулась гадалка, а затем в приглашающем жесте кивнула на стулья перед столом. — Присаживайтесь, ну же.       — Получишь заговор на понос, потом не жалуйся, — прошептал Хёнджину на ухо Феликс, а затем уже громче сказал: — Здравствуйте.       Хотелось, конечно, попросить показать лицензию. Но Феликс был воспитанным молодым человеком, поэтому он только слегка поклонился и уселся рядом с Хёнджином на соседний стул.       — Что именно вы хотите знать? — спросила женщина, тасуя карты ловкими, украшенными перстнями пальцами.       — Какую крипту лучше всего скупать? — прямо спросил Хёнджин.       Феликсу захотелось ударить себя по лицу.       — С такими вопросами обычно ходят к финансовым аналитикам, а не к гадалкам, Хёнджин.       — Зачем тогда вообще нужны гадалки, если есть финансовые аналитики?       — Не знаю, — пожал плечами Феликс, а потом неловко улыбнулся. — Извините.       — Ничего страшного, — как-то понимающе кивнула гадалка. — К сожалению, такие вещи предугадать я не могу. Если бы могла, то не сидела бы здесь, — вздохнула она и протянула Хёнджину колоду. — Вытяни три карты, юноша.       И Хёнджин вытянул. Вытянул, правда, четыре, а затем попытался запихнуть лишнюю карту обратно в колоду, из-за чего гадалка красноречиво на него посмотрела и сказала:       — Оставь так.       Она перевернула первую карту. Для Феликса, который совсем не разбирался в Таро, рисунок красивой женщины не говорил ровным счётом ничего, в то время как губы гадалки растянулись в какой-то совсем коварной, удовлетворённой улыбке, когда она перевернула и вторую карту следом.       — Нетерпелив, самоуверен и ребячлив. С трудом принимаешь отказ, часто переоцениваешь свои силы, не любишь ждать. Ты привык получать желаемое и всегда быть в центре внимания, — незатейливо начала она и перевернула третью карту.       — Не в бровь, а в глаз.       — Не привязан к одному месту, больше всего ценишь свою свободу и злишься, когда что-то или кто-то пытается ограничить тебя, — женщина повертела в тонких пальцах последнюю карту. — Однако при всём этом в тебе присутствует благородство и чувство справедливости. А ещё стержень. Ты верен своим суждениям и принципам — хорошо это или нет, покажет лишь время. Боишься ответственности, но в нужный момент примешь её. Рождён для великих дел, хотя с таким подходом к жизни рискуешь не дожить и до тридцати. Твердолобый и безбашенный. Горе, а не мужик, в общем, — заключила гадалка и кинула сканирующий взгляд на Феликса. — А ещё странным образом сходишь с ума по недоверчивым упрямым мальчишкам, с кучей скелетов в шкафу. Та ещё смесь.       — Вау, — заключил Хёнджин. — Дожить до тридцати — звучит хорошо. Я планировал хотя бы до двадцати.       — И это единственное, что ты вынес из всего того, что я тебе сказала? — вопрошающе вскинула брови гадалка. — Безнадёга. Впрочем, рядом с правильным человеком может что-то и выйдет. А ты, юноша, — женщина перевела всё своё внимание на молчаливого Феликса. — Не хочешь узнать свою судьбу?       — Судьбу нельзя предугадать. На то она и судьба, — мягко отказался Феликс, улыбаясь уголками губ. — Она неисповедима.       — Не веришь в судьбу, — хмыкнула она, тасуя карты. — Не веришь в гадание. Во что же тогда верить, раз такое дело?       — В самих себя. А если не получается верить в себя, то в других людей.       — Это интересно, — гадалка растянула накрашенные красной помадой губы в таинственной улыбке. — Судьбу в самом деле нельзя предугадать, потому что она меняется каждую минуту. Даже прямо сейчас, пока мы с вами сидим здесь и ведём эту замысловатую беседу, судьбы людей — наши с вами — терпят неотвратимые изменения. Однако даже так, — она наклонилась чуть ближе, коснулась взглядом сначала внимательно слушающего Хёнджина, а затем и Феликса, у которого в этот момент в самом деле что-то неминуемо менялось внутри, — некоторым вещам просто суждено случиться, хотим мы того или нет. Некоторые встречи предрешены. И весь мир остановит свой ход, чтобы они случились, — сказала гадалка и протянула Феликсу колоду карт. — Как знать, может быть, то, что мы здесь сегодня с вами собрались, это тоже часть непостижимого вселенского умысла? Поэтому, юноша, вытяни карту.       Иногда Феликс думал о том мире, где всё было по-другому. Где одной тёплой весной Феликс не встретил в коридоре между вторым и третьим этажами улыбчивого, неловкого первокурсника, мечтающего стать самым великим волшебником в истории, чтобы затем наколдовать себе нескончаемый запас шоколадного мороженого. Он не стал его близким другом и не впустил под кожу, прямо к слабому сердцу. В том мире Чонин не разбился в пятнадцать, улыбался широко и счастливо и не знал печали. В том мире, где никому не было больно, не было Феликса.       Но он был. И всё, что случилось, тоже было. Часть непостижимого вселенского умысла или просто страшная, жестокая случайность, которая случилась однажды и навсегда изменила их всех. Едва ли Феликс хотел знать, потому что никакая правда не могла обернуть время вспять. Поэтому он лишь вежливо улыбнулся и сказал:       — Может быть, в следующий раз?

;;;

      Не то чтобы Хан Джисон был любопытным человеком (вообще-то да, но кто осудит?), просто когда у твоих лучших друзей внезапно появляется личная жизнь, а ты уже совсем не внезапно в эту личную жизнь не вписываешься, становится как-то невесело. Хотя хрен с ним, весело, и именно по этой причине вечер субботы Джисон проводит в магическом изоляторе. Крайне любопытный опыт, стоит сказать. Минхо, правда, так не считал. Он выглядел так, будто вот-вот собирался взорваться: внешне совершенно спокойный, с засохшим молочным коктейлем в волосах (а Джисон так хотел его выпить!), он с минуты на минуту должен был лопнуть, как воздушный шарик. Первым под горячую руку попадёт, конечно же, Джисон на правах лучшего друга, затем — мерно напевающий себе под нос какую-то песенку Бан Чан, сидящий в противоположном углу камеры, а следом — целый штат сотрудников, которые ещё не знали, с кем связались.       — Мистер полицейский, — в который раз заныл Джисон, прижимаясь щекой к прохладной решётке, — вы это, может, всё-таки пересадите меня в другую камеру? В этой атмосфера плохая и энергетика отрицательная.       Его ожидаемо проигнорировали. Джисон ожидаемо не заткнулся.       — Мистер полицейский, а если меня убьют здесь, Вы возьмёте ответственность? Я ещё слишком молод умирать. Надо там дом построить, дерево посадить, сына вырастить… Хотя я против детей. Они такие шумные и назойливые. Мистер полицейский, а у Вас есть дети?       Полицейский, у которого сегодня была смена и которому не посчастливилось встретить Джисона, мученически вздохнул, но продолжил молчать, не отрываясь от заполнения отчётов.       — А мы можем заказать пиццу? А то я с двух часов ничего не ел.       — Он когда-нибудь затыкается? — с отчаянием спросил полицейский и взглянул на двух других подростков, сидящих по разные стороны камеры. — Когда спит там или ест, не знаю.       — Не надейтесь, — фыркнул Минхо. — Он замолчит только тогда, когда умрёт. Могу, кстати, организовать.       — Вот видите, видите! Он мне в полицейском участке угрожает! Отсадите меня скорее!       Наверное, вам интересно, как всё это случилось. Так вот, предыстории не будет: Джисону за это не доплачивали. Однако даже несмотря на это он считал своим прямым долгом засунуть нос в те странные необыкновенные вещи, которые приключились на четвёртом году обучения, когда его друзья какого-то чёрта решили, что мерзкой романтике место быть. В общем, решили предать их философскую жизнь ради сомнительных мимолётных увлечений. Хорошо хотя бы, что Сынмин пока не опустился до такого возмутительного скотоподобия!       — Мистер полицейский, а я в туалет хочу.       — Третий раз за чёртовы сорок минут! — не выдержал мужчина.       — У меня слабые почки, — доверительно сообщил Джисон. — В детстве, когда мне было лет семь-восемь, моя мама…       Другого досуга, кроме как доставать полицейского разговорами и отколупывать краску от стен, в этой камере — два метра в длину и один в ширину — не было, поэтому с каждой минутой Джисону становилось всё сложней и сложней сидеть на одном месте. Можно было, конечно, как вариант, поприставать к Минхо, но тот без всяких шуток находился в очень хрупком и неустойчивом эмоциональном состоянии. Он сидел в самом углу, поджав под себя длинные ноги в уродских кошмарных штанах со Спанч Бобом аккурат на самой заднице, и пытался дышать через нос. Сидел напряжённо, дёргано, с закрытыми глазами, но ровной, как игла, спиной — Джисон был почти восхищён тем, как легко Бан Чану удалось довести его до такого состояния, потому что самому Джисону потребовалось много лет безустанной практики, чтобы отточить до идеала крайне бесполезный, но приносящий безумное удовольствие навык по выведению Ли Минхо из себя.       Бан Чан, ко всему прочему, был невозмутим. Стоило отдать ему должное: его совершенно не беспокоило произошедшее. Был он тоже изрядно потрёпанным, в испачканной мороженым (которое Минхо бессердечно вырвал из рук маленькой девочки) футболке, но с удивительно свежим, светящимся удовлетворением лицом. Сидел вразвалочку, напевал себе под нос какую-то песню и без всякого стеснения разглядывал Минхо — никогда на свете Джисон не видел человека довольней, чем Бан Чан в ту минуту.       — Как думаете, если родить ребёнка в посольстве, то гражданство какой страны ему дадут?       Феликс появился минут через тридцать после того, как Джисон позвонил ему, пока торчал в туалете. К тому времени почти вся краска на стене по правую сторону была отодрана, все смешные анекдоты рассказаны, несмешные — тоже, а песни у Бан Чана в плейлисте закончились, поэтому он начал сочинять их сам. За оперативность Джисон поставил бы Феликсу пять, а вот за сообразительность — ноль, потому что следом за ним в полицейский участок влетел Хёнджин. Что ж, кажется, сегодня и правда кто-то умрёт — это Джисон понял по лицу Минхо, которое исказилось в гримасе отчаяния и отвращения, когда он увидел специалиста.       — У нас тут встреча одноклассников или как? — зашипел он. — Объясните мне, блять, какого хрена Феликс припёрся с этим придурком?       — Так у них свидание было, — беззаботно сказал Чан, словно в запасе у него было ещё пару троек жизней. — Сейчас бы тоже на свиданку. Минхо, погнали?       — Пошёл нахуй, чудовище, — не моргнув и глазом, ответил Минхо.       — Там уже тобой занято, — с невозмутимой улыбкой. — Хотя, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Можем и потесниться.       Ну, короче, всё. Минхо так просто этого не оставит. Джисон поглядел сначала на Феликса, который взволнованно что-то объяснял полицейскому, а затем и на маячащего за его спиной Хёнджина. Смотрелись они, на удивление, очень даже миленько. Почти гармонично. Особенно, когда Феликс в своей неповторимой очаровательной манере нахмурился и несильно пнул Хёнджина локтем, говоря:       — Ты же принц, используй свои связи или что там, давай!       — Да я стесняюсь такое говорить, как-то неловко…       — Раньше тебя это не беспокоило.       — Что не сделаешь ради любви? — забормотал он, а затем выпрямился и отодвинул Феликса чуть в сторону, становясь перед и без того заебавшимся полицейским, который совсем не понимал, что от него хотели эти подростки. — Ну я это, типа, первый принц Эраклиона, а там в камере у вас мои друзья, поэтому не могли бы Вы, эм, выпустить их? То есть, не то чтобы я Вам приказываю, просто знаете ну… Было бы круто, если Вы их выпустите…       — Если ты, мальчик, первый принц Эраклиона, то я — Королева Солярия, — устало вздохнул полицейский, — идите-ка вы домой, дети. Не дурите мне мозги.       — Сэр, признаться, эти двое вовсе не те, за кого себя выдают, — подал голос Минхо, после чего Джисон понял, что домой они сегодня вряд ли вернутся. — Вон тот, что покороче, сутенёр. Он мне как-то втюхивал своих мальчиков. А вон тот смазливый — его самая востребованная блядь. Это даже по лицу видно. Не советую его брать: страх, какой букет венерических у него.       — Неправда, я чист! — обиженно возразил Хёнджин, нелепо ведясь на откровенную провокацию Минхо. — Каждые полгода проверяюсь!       — Хёнджин… — заскулил за его спиной Феликс.       И вот как-то так они все впятером оказались в камере — два метра в длину и один в ширину. Тот ещё анекдот, что сказать.       — Хорошо сидим, — сказал Джисон, спустя пару минут молчания. — По-семейному так, по-домашнему…       — Ну вот и зачем ты это сделал, хён? — с укором спросил Феликс, прижимаясь лопатками к решётке. — Тебе пять лет, да?       — Да, — кивнул он. — Мне пять, и я умею накладывать проклятья любой степени тяжести. Это к слову.       Феликс тяжело вздохнул.       — Как вы вообще оказались здесь? — спросил он, смотря на Джисона, который перебрался к другой стене отколупывать краску. — Господи, я оставил вас всего на пару часов! Это коктейль в твоих волосах? Банановый? Ты же не любишь бананы…       — Хён, расскажи ему.       — Пошёл в жопу. У меня больше нет друзей.       — Как думаете, когда нас отпустят? — спросил Хёнджин, придвигаясь поближе к Феликсу и подальше от Минхо. — Не хочу пропустить ужин. Ой, Феликс, от тебя так хорошо пахнет…       — Хёнджин, блин, отодвинься! Мы в полицейском участке, а тебя и без того за шалаву приняли!       — Для тебя я готов быть кем угодно.       — Выколите мне глаза.       — А я рассказывал анекдот про дровосека?       — Десять раз, Джисон.       — Как-то мало, надо ещё. Так вот. Жил-был дровосек…       — Блять.