Однажды в Алфее

      Когда Хёнджин ввалился в кабинет студенческого совета через окно — снося пару троек цветочных горшков с подоконника, — Феликс почти словил сердечный приступ. Выронил из рук все отсортированные ранее отчёты, которые ему огромной стопкой притащила Черён, и совсем не мужественно вскрикнул.       — Хёнджин, блин!       — Ой, — неловко улыбнулся специалист, опуская глаза на разбитые горшки. — Нехорошо получилось. Ну, слушай, может никто ничего не заметит? Скажем, что всё так и было.       — Ты издеваешься надо мной? — вздохнул Феликс, собирая рассыпанные бумажки в одну стопку. — Как насчёт того, чтобы начать пользоваться дверьми? Знаю, это не так захватывающе и весело, как через окно, но будет замечательно, если к концу года ты не перебьёшь все цветочные горшки в этой школе.       — По коридорам ходит Йеджи: я не могу через дверь, — пожал плечами Хёнджин, поудобнее устраиваясь на подоконнике. — Она какая-то особенно нервная на этой неделе. Вчера за уши меня оттаскала, когда я выкапывал тебе лаванду.       — Интересно, почему? — вопрошающе вскинул вверх брови Феликс и улыбнулся. Вчера он попросил Хёнджина принести ему пару стебельков лаванды для зелья, но вместо этого специалист притащил ему половину сада, потому что не знал, как она выглядит. — Йеджи всегда такая под конец месяца, потому что надо сдавать ведомости. В совете столько дел, просто ужас.       — Ты даже не состоишь в нём. Так почему торчишь тут? Как не зайду к тебе, а ты всё время кому-то помогаешь.       — Это мелочи, — ответил Феликс, кивая на стопки бумаг, которые заполонили собой весь стол. — Я, конечно, не специально, но тоже время от времени доставляю совету проблемы. Да и Джисон с хёном постоянно куда-то влипают. А девочки нас всегда прикрывают, поэтому посортировать бумажки — меньшее, что я могу сделать для них.       Хёнджин кивнул, мол, понятно, а затем ловко соскользнул с подоконника. И был он, что б его, страшно красивым. Это, пожалуй, было его перманентное состояние, которое не менялось ни с обстоятельствами, ни со временем — всегда оставаться неотразимым. Феликс не вёлся на такое, вы не подумайте, у него на первом месте чувства там, внутренний мир, духовная связь… Просто, ну, хорош, чертяка, что тут поделать? Поэтому иногда Феликс ловил себя на том, что откровенно пялился. Когда Хёнджин увлечённо что-то рассказывал, когда ковырялся вилкой в котлетах в их школьной столовке, когда ругался с Йеджи, когда собирал кристаллики на телефоне, дожидаясь, пока Феликс закончит делать домашку и уделит ему внимание. Стоит ли сказать, что делать домашку в таких условиях у него выходило из рук вон плохо? Наверное, нет, потому что Феликсу очень хотелось сохранить хотя бы те жалкие остатки своего достоинства.       А Хёнджина тем временем было много. Не настолько, чтобы на обаятельного специалиста началась аллергия, а будто в самый раз, так, чтобы его отсутствие ощущалось неприятной тоской в груди. Удивительные пропорции, которые Хёнджин соблюдал, наверное, даже сам того не понимая. С каждым днём Феликс всё больше и больше понимал, в какой жопе оказался.       — Дай помогу, — сказал Хёнджин, подходя ближе.       — Каждый раз твоё «дай помогу» заканчивается тем, что ты только прибавляешь мне работы, — хмыкнул Феликс, раскладывая бумаги в три ряда на столе, а затем уже мягче добавил: — Спасибо, Хёнджин. Но тут ты не поможешь. Ты что-то хотел? И как ты вообще узнал, что я здесь?       — Сердце подсказало, — обворожительно улыбнулся специалист. — Я Джисона по дороге встретил. Всё мне растрепал. Даже то, что я слышать не хотел. Я хотел узнать, как прошёл твой день.       — Он ещё не прошёл, к сожалению, — устало вздохнул Феликс, усаживаясь на стул. — Сегодня у нас было две лабораторных и практическая по зельям. Джисон перевернул кислоту, поэтому теперь в полу в кабинете зельеварения дыра с мой кулак.       — Кто вообще дал ему кислоту в руки?       — Он не то чтобы спрашивал. Это же Джисон, — пожал плечами Феликс, складывая листок к листку. — Нужно ещё столько вещей сделать до лета. Мы хотели перекрасить стены в нашей комнате: Джисон хочет в фиолетовый, а Минхо — в бордовый. Сегодня всё утро ругались по этому поводу.       — А ты в какой хочешь?       — Мне всё равно, в принципе. Сынмину тоже. Но, честное слово, фиолетовый и бордовый — это ужас.       — Есть такое.       Дверь в кабинет открылась. Феликс оторвал взгляд от бумаг и перевёл его на Черён с огромной коробкой в руках. Он сказал:       — Господи-блять-боже-мой, нет, — и со стоном уткнулся лбом в свой локоть.       — Господи-блять-боже-мой, да, — улыбнулась Черён, опуская коробку на пол. — Ой, Хёнджин, привет. Как дела? Эй! Мои горшки с цветами!       — Извини за это, — Хёнджин неловко улыбнулся. — Купить тебе новые?       — Ты катастрофа, Хёнджин, — покачала головой Черён, оглядывая разбитые горшки печальным взглядом. — И почему Феликс с тобой встречается?       — Потому что я красавчик?       Из незакрытого Хёнджином окна подул ветер, холодя разгорячённую уставшую голову. Разложенные по стопкам листы бумаги зашелестели, собираясь ринуться вверх, но Феликс успел прихлопнуть их ладонью раньше. Ему понадобилось десять секунд на то, чтобы осмыслить услышанное, затем пять, чтобы прикинуть что к чему, и одна, чтобы резко поднять голову — так, что шейный позвонок характерно хрустнул — и почти грохнуться со стула.       — Встречаюсь? — тупо переспросил он и уставился на Черён непонимающим взглядом.       — Ну да, — кивнула она, накручивая на палец локон крашенных волос. — Ой, вот только не надо отрицать очевидное. Вы же постоянно вместе! — а потом Черён внезапно осеклась — глаза её стали похожи на две круглые медные монеты, лицо вытянулось, а губы удивлённо распахнулись. — Господи, Феликс, ты…       — Пойду отнесу отсортированные документы в архив, — протараторил он и поднялся со стула, стараясь не смотреть на Хёнджина. — Скоро вернусь.       В коридоре было заметно прохладней. И дышалось легче. Хотя знаете, нет, нихрена не легче: в ту минуту Феликсу показалось, что его лёгкие могут лопнуть, как надувные шары. Так, наверное, ощущалась влюблённость. Самая страшная из всех своих разновидностей, самая въедливая и, наверное, самая убийственная. Феликс тащился по коридору, словно по эшафоту, едва волоча и без того уставшие от вечной беготни по школе ноги, и всё никак не мог поверить в то, что первая любовь случилась с ним в восемнадцать, когда он переживал жуткий личностный кризис, и случилась она в Хёнджина — в самого неожиданного человека на свете. Бесспорно привлекательного, похожего на вкусную конфету в яркой, зазывающей обёртке, но едва ли знающего Феликса настоящего. Потому что себя настоящего не знал даже сам Феликс. Готов ли был Хёнджин ждать и биться в закрытые двери, ключи к которым Феликс всё никак не мог подобрать? Готов ли он был понять или хотя бы попытаться понять те вещи, объяснить которые никогда нельзя будет просто словами? Готов ли он был принять ту уязвимую, жалкую сторону, которую Феликс изо всех сил пытался прятать в себе? Это были вопросы, ответы на которые мог дать только Хёнджин, но задавать их вслух было не просто страшно — до ломающего изнутри натяжения. Потому что если ответом на все эти вопросы будет однозначное «нет», поломает, наверное, жутко. Так, что собирать обратно придётся целую вечность. А у Феликса едва остались силы, чтобы элементарно держаться на плаву, что говорить о том, чтобы продолжать плыть вперёд.       Иногда, конечно, хотелось перестать. Перестать сопротивляться, барахтаться, пытаться всплыть из раза в раз, потому что тонущие в море слёз лёгкие болели так сильно, что пойти ко дну казалось меньшим из двух зол. Но там, на тёмном илистом дне, Феликса никто не ждал. А наверху — да. Наверху были родители и сёстры, были друзья, прибитые к берегу и терпеливо ждущие, когда у Феликса хватит сил подплыть ближе, туда, где цепкая вода по грудь и где до берега рукой подать. Там наверху был Чонин, которого ранило куда сильней, которому вынули сердце, надругались над ним, а затем впихнули обратно в едва дышащую пробитую грудь. Чонину было больней, но вынырнул он раньше, потому что силы в его измученном и тщедушном шестнадцатилетнем теле было больше, чем в здоровом теле Феликса на два года старше.       А ещё наверху была первая любовь в обличии Хёнджина, которая не спросила, прежде чем ворваться в привычный уклад жизни и перевернуть всё вверх дном. Может, то был знак, что пора выбираться на берег. Феликс не знал. Он плохо разбирался в знаках и предзнаменованиях, не верил в судьбу и гадание, но знал: от дна надо отталкиваться двумя ногами, потому что никто другой не сделает это за тебя.       — Ты ходил уже на обед? — спросила Джису, когда Феликс поставил перед ней стопку отсортированных бумаг, а затем упал рядом на свободный стул.       — Ещё нет. Мне нужно ещё такую же коробку бумажек разгрести. Черён только что принесла новую.       — Йеджи совсем тебя изводит, — фыркнула одноклассница, не отрывая ленивого взгляда от экрана компьютера, в который заносила какие-то данные. — Просто скажи ей «нет» уже. Она не сахарная, не рассыплется от отказа.       — Всё в порядке, — Феликс чуть скатился вниз по стулу, устало прикрывая глаза.       — Терпеть не могу людей, которые всегда отвечают «всё в порядке».       — Я тебе не нравлюсь? — с улыбкой на лице спросил Феликс.       — В меньшей степени, чем остальные, — Джису бросила быстрый взгляд туда, где на стуле сидел Феликс. — Я так устала от этой школы, ты бы только знал. Не представляю, как доживу до выпускных.       — Рад, что не нравлюсь тебе меньше, чем остальные. Это приятно. И честно.       — Ага, — безразлично хмыкнула Джису, продолжая тонкими пальцами быстро набирать текст на клавиатуре. — Честность сама по себе неплохое качество. Люди никогда не узнают, что ты чувствуешь, пока ты не скажешь им напрямую об этом, Феликс.       — Говорить о том, что я чувствую — моя слабая сторона, Джису-я, — неловко улыбнулся Феликс, разглядывая неровности на потолке. Возвращаться обратно в комнату совета не было ни сил, ни желания. Хотя отсиживаться здесь вечность Феликс тоже не мог, и взглянуть Хёнджину в глаза однажды всё равно придётся. — Кажется, я разрушусь, если произнесу вслух, что устал. Такое ощущение, что лишь это молчание до сих пор держит меня на ногах.       — Оно не держит тебя, лишь изматывает.       — Можно рассказать секрет?       — Ты же знаешь, мне плевать на секреты. Так что валяй, — сказала она, а затем нервно завозила мышкой по столу. — Господи, блять, ты знаешь как нумеровать страницы со второй?       — Посмотри наверху в настройках страниц, — Феликс соскользнул ещё ниже со стула. — Я в Хёнджина влюбился.       — Я куда-то тыкнула, и оно всё сместилось. Вот же блядство, — Джису зло цыкнула. — Кстати, твой секрет нихрена не секрет. У тебя всё на лице написано.       — Правда?       — Да пошло оно в жопу! Не буду я этим заниматься. Пусть Йеджи ебётся с этими колонтитулами, — Джису отодвинула в сторону мышку, а затем откинулась на спинку стула, закидывая затылок назад. — Я пытаюсь быть менее токсичной сукой. Знаю, выходит отстойно, но я пытаюсь, а это, вроде как, главное. Поэтому прежде чем я скажу своё никому ненужное всратое мнение, попроси меня об этом. Не хочу лезть не в своё дело.       — Джису-я, озвучь, пожалуйста, своё никому ненужное и всратое, но очень ценное для меня мнение.       — Мы с тобой иногда так удивительно хорошо ладим, — заметила Джису со смешком. — Просто прелесть.       — Ты мне иногда Минхо-хёна напоминаешь. Думаю, поэтому, — Феликс улыбнулся, когда чужое лицо скривилось в отвращении. — Не волнуйся, тебе до него далеко.       — Какое облегчение, — с сарказмом в голосе ответила Джису. — Я думаю, что Хёнджин придурок.       — Для меня это не новость.       — Да, для меня тоже, — она кивнула. — Не то чтобы я верю в то, что люди меняются или типа того. Хотя, может, я просто никогда не знала его достаточно, чтобы делать соответствующие выводы. Он всегда был для меня не больше, чем хорошеньким безмозглым специалистом, который думает лишь о том, как бы повеселиться, — Джису пригладила прядку гладких чёрных волос ладонью на голове, а Феликс, к своему стыду, понял, что думал о Хёнджине точно так же. — А потом я увидела его отношение к тебе и то, как он в лепёшку расшибается, пытаясь понравиться, и, ну, знаешь, была почти тронута. Потому что настоящего Хёнджина, который не пытается казаться тем, кем не является, даже не хочется оттаскать за волосы.       — Ты таскала его за волосы? — удивился Феликс.       — Было однажды. Ну он заслужил, — Джису слегка качнула головой, мол, не моя вина. — Быть самим собой рядом с кем-то — самая искренняя и чистая форма любви, Феликс. Потому что лишь единицам ты можешь показать то, от чего иногда воротит даже самого себя.       — У тебя есть кто-нибудь, с кем ты можешь быть самой собой? — спросил Феликс.       — Не знаю. Может быть, — она неясно улыбнулась уголками губ. — А у тебя?       — Я тоже не знаю, — Феликс взглянул на свои чуть дрожащие, плохо гнущиеся из-за путанного, непонятного скулящего чувства в груди, пальцы, и подумал, что Чонин всегда был честным. Перед самим собой, в первую очередь, и перед другими. Даже тут он был куда сильней. — Я чувствую себя собой рядом со своими друзьями. Но даже перед ними я не могу быть до конца честным.       — Полный отстой, — сделала вывод Джису спустя пару секунд молчания. — Вот тебе совет от Вице-президента нашей школы, Феликс. Совет, конечно, не бесплатный. За это настроишь мне колонтитулы, — Джису улыбнулась и кивнула на экран компьютера.       — Ладно.       — Попытайся говорить о том, что чувствуешь. Если ты счастлив или тебе больно. Если ты злишься, грустишь о чём-то или боишься, — сказала она каким-то совсем мягким, ненавязчивым голосом, глядя не на Феликса, а куда-то перед собой. — Только так дорогие тебе люди научатся понимать тебя. Не сразу: для начала придётся пройти путь, идти по которому будет сложно всем, но те, кто смогут дойти до самого конца, лишь снова обозначат свою ценность и серьёзность своих намерений по отношению к тебе. Не молчи, Феликс. Потому что это молчание будет причинять боль не только тебе. Оно причинит боль всем, кто тебя любит.       Где-то в коридоре послышались знакомые голоса. Это были Йеджи и Хёнджин, громко переругивающиеся на самые глупые темы, и волочащаяся за ними Черён. Они вошли в архив шумно, разбавляя царившую до этого тишину, и принесли с собой глоток жизни.       — Шевелись давай! Ну почему ты такой медлительный? Никакой от тебя помощи, один лишь вред! Разложи содержимое этих коробок на те верхние полки, — командовала Йеджи, подпихивая тащащего сразу три коробки Хёнджина в спину.       — Да замолчи ты уже, ведьма! Я не один из твоих мальчиков на побегушках, — заворчал он, но послушно поплёлся к полкам. — И вообще, я делаю это только ради Феликса!       — Феликс обязательно тебя поблагодарит, а теперь живо принимайся за работу!       — Ну ты и стерва!       — Она поймала его, когда он пытался улизнуть через окно, — пояснила Черён, подходя ближе к Джису и Феликсу. — Я засняла всё на телефон. Хотите посмотреть?       — Скинь мне. Посмеюсь, когда настроения не будет.       — Вы такие жестокие, — Феликс покачал головой, а затем поднялся со стула и направился к Хёнджину, успевшему за это время забраться на стремянку.       Он минул компьютерный стол, за которым всё ещё сидела Джису и пыталась настроить уже с помощью Черён колонтитулы. Минул кучу разбросанных коробок и Йеджи, что успела засунуть нос в отсортированные ранее Феликсом документы и теперь ворчала, перекладывая листики из стопки в стопку. Минул, по ощущениям, целую вечность и только потом добрался до Хёнджина, балансирующего на четвёртой ступеньке стремянки.       — Эй, Хёнджин, — позвал он его по имени, а затем сходу, не дав себе возможность передумать, сказал: — Давай встречаться.       Шумно пытающиеся настроить колонтитулы Джису и Черён внезапно замолкли, а Йеджи глупо замерла с листком в руке. Феликс перестал дышать. Хёнджин, впрочем, тоже. Он опустил глаза вниз, туда, где мялся постепенно краснеющий от смущения Феликс, а затем из его нелепо распахнутого рта послышалось:       — Чё?       Ладно. Это было унизительно и жутко, жутко смущающе. Особенно, когда Джису и Черён позади них начали перешёптываться.       — Он реально только что сказал «чё»?       — Походу.       — Боже, вот придурок.       — Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь повторять это снова, — дрожащим из-за волнения голосом сказал Феликс, делая глубокий вдох. — Я сказал, давай встречаться. Пожалуйста.       И вот тогда Хёнджин грохнулся со стремянки. Было это, конечно, ожидаемо, но всё равно неожиданно. Ловить его Феликс даже не пытался: себе дороже. Дождался, когда чужая внушительная тушка окончательно достигнет земли, раздавив собой пару коробок с документацией, и только затем со вздохом опустился рядом на колени, чтобы ощупать пострадавшую голову.       — Болит? — спросил он, аккуратно касаясь пальцами чужого затылка.       — Не-а, — с широкой улыбкой ответил Хёнджин, не сводя сияющего влюблённого взгляда с Феликсова лица.       — Да что там болеть может? Мозгов же нет, — донеслось откуда-то позади.       — А ну пошли отсюда! Вы нам всю романтику портите! — зафырчал Хёнджин.       — Было бы что портить, — закатила глаза Йеджи. — Феликс, ты уверен, что оно тебе надо? Столько хороших мальчиков, а ты самого безмозглого выбрал.       — Не слушай её, — Хёнджин бросил последний недовольный взгляд в сторону, а затем серьёзно поглядел на Феликса. — Я буду самым лучшим бойфрендом на свете.       — Не надо быть самым лучшим бойфрендом на свете, — мягко улыбнулся Феликс. — Просто будь собой, Хёнджин.       И это «просто будь собой», наверное, было в тысячу раз интимней и искренней, чем «я люблю тебя». Не будь идеальным. Не будь лучшим. Будь собой — этого достаточно. Достаточно, чтобы любить тебя со всей силой.       — Меня щас блеванёт.       — Меня тоже.       — Спасибо, Феликс, — Хёнджин кивнул, а затем придвинулся ближе, обнимая руками чужие плечи. Вжался лбом куда-то между шеей и плечом, сцепляя прохладные пальцы в замок на спине, и тихо задышал прямо на ухо. Так тихо, что Феликс отчётливо мог различить бьющееся в груди сердце, говорящее само за себя. — Ты не пожалеешь, что дал мне шанс. Я обещаю.       — Я тоже обещаю, — Феликс улыбнулся уголками губ, аккуратно поглаживая Хёнджина по спине. — Быть честным по отношению к тебе.       — Божечки, мы что, в мелодраме?       — Милашки.       — Не могу на это смотреть. Идёмте поедим чего. Хочу сосиску в тесте.       — И оставим этих двоих наедине? А если вздумают трахнуться тут?       — Ну и пусть на здоровье трахнутся. Завидуешь, что ли?       — Не в моём архиве, не в моей школе и не с моим Феликсом!       — Йеджи-я, — не выдержал Феликс, — иди в столовку, а.

;;;

      Это случилось вечером того же дня и, честно, Феликс совсем не хотел, потому что разваливаться на части он предпочитал в одиночестве, за глухими высокими стенами, отгораживающими его от других. Но держаться не вышло. Вряд ли, конечно, катализатором стали слова Джису — просто в ту минуту Феликс действительно осознал, как сильно и по-настоящему он устал. Хотя ничего особенного не случилось. Это была кружка. Пузатая керамическая расписная кружка, которую Минхо на какой-то праздник впихнул Джисон и которую он всегда ставил на край тумбы, из-за чего в конечном итоге Феликс задел её локтем, пока рылся в верхних ящиках. Шума было много: кружка разбилась на несколько крупных и нет кусков, пара из которых затерялись где-то за холодильником, а остальные осколками остались лежать на полу. Сидящий за столом Сынмин выдернул из ушей наушники, а из приоткрытых дверей тут же вылезли головы Минхо и Джисона, чтобы взглянуть на источник грохота. И в любой другой день Феликс промолчал бы. Уступчивый и сговорчивый, не любящий конфликты и ставящий чужие чувства выше своих, он лишь вздохнул бы, а затем направился в ванную, чтобы взять веник и так же молча собрать осколки. А на следующий день притащил бы Минхо новую кружку — такую же дурацкую и пузатую, которую он бы продолжал ставить на угол тумбы, пока однажды кто-нибудь снова не разбил бы её.       Но в тот день у Феликса не оказалось сил даже на дежурное «всё в порядке», когда Джисон, пройдя до середины комнаты, спросил:       — Ты как? Не поранился?       Дело было вовсе не в кружке. Чёрт с ней. Новую можно было купить в любое время. Дело было в ноющем изломанном сердце, которое Феликс однажды так же по неосторожности уронил, но собрать обратно так и не сумел. А купить новое, прямо как кружку, было нельзя.       — Господи, хён, сколько раз я просил не ставить тебя кружку на край? — на выдохе спросил Феликс, приваливаясь поясницей к столешнице, и изо всех сил попытался сдержаться. Не получилось. Горячие слёзы тут же хлынули из глаз, скатываясь вниз по щекам. — Я просил тебя столько раз, но ты всё равно продолжал ставить её на край, пока я не разбил её. Неужели это было так сложно? Неужели я просил так много?..       — Феликс, — удивлённо сказал Джисон, не решаясь сделать больше и шага. — Это просто кружка…       — Это не просто кружка, Джисон, — лёгкие больно сдавило изнутри. Каждый новый вдох давался с таким трудом, словно вдохнувший воздух тут же превращался в расплавленное железо, мучительно медленно скатываясь вниз по воздухоносным путям и оставляя болючие ожоги. — Я так бесконечно устал повторять одно и то же. Устал просить вытирать плитку в ванной после душа, устал просить не смешивать бельё и вовремя заливать посуду водой. Я так устал от этих лабораторных и дополнительных заданий, я устал от занятий по боевой магии, ведь каждый чёртов раз они пытаются заставить делать меня то, чего я не хочу. Я устал от этих бесконечных отчётов в совете, устал от попыток родителей снова затащить меня к психотерапевту, устал не спать по ночам из-за кошмаров. Я так устал от того, что вы продолжаете делать вид будто его нет, — хрип вырвавшийся из дрожащих губ показался Феликсу совсем жалким. Он прикрыл глаза, застеленные дымкой жгучих слёз, и больше не смог держать себя на ногах — медленно скатился на пол, прижимаясь затылком к прохладной деревянной дверце тумбочки, и заплакал с новой силой. — Будто Чонина никогда не существовало. Будто всё то время — это просто плод моего больного воображения. Но Чонин существует. Он существует! В моём прошлом, настоящем и будущем тоже. Он всегда будет существовать, — Феликс сделал перерыв на вдох. Не поднял глаз на друзей, продолжая разглядывать осколки от кружки, но наконец сумел подобрать правильные слова. Проглотил вставший поперёк горла ком, а затем сказал: — Я знаю, что вы делаете это, чтобы не ранить меня лишний раз. Но это ранит меня ещё больше. Это ранит, — снова повторил он слетевшие удивительно легко с губ слова. — Это больно. Мне больно. Мне до сих пор больно, но каждый раз, когда вы пытаетесь подбирать слова и игнорировать то время, которое мы провели вместе с Чонином, меня ломает ещё сильней. Нельзя забывать. Нельзя, понимаете? Даже если эти воспоминания причиняют боль, я не могу отказаться от них. Не могу отказаться от Чонина.       Это было первое откровение за все те десять с половиной месяцев молчания, которое грызло Феликса медленно, но съедающе, раз за разом отковыривая от него по куску. Плакал он за всё это время всего дважды — в тот проклятый день, стоя перед Чонином на коленях в больнице, а затем спустя пару дней в салоне машины старшей сестры, приехавшей забрать его домой. Но ни те, ни другие слёзы не принесли Феликсу облегчения. А эти — да. Эти словно сбросили с него балласт в пару сотен тонн, что тащил вниз ко дну, не позволяя всплыть наверх. Туда, где Феликса ждали любимые люди.       Джисон тихо подполз к нему, переступая через осколки, и опустился рядом на коленях, обхватывая дрожащими руками. Уронил свою голову Феликсу на плечо, прикрыл блестящие от слёз глаза и тихо-тихо сказал:       — Чонин существует.       Два слова, которые Феликсу нужно было услышать, чтобы не сойти с ума. Два слова, которые он повторял про себя каждую ночь, борясь с кошмарами. Два слова, которые почему-то не говорили вслух другие, ведь никто никогда не любил трагедии и вспоминать их тоже никто не любил. Но история Чонина не была трагедией, даже если и была написана саднящими, полными боли слезами.       — Я знаю, что каждое воскресенье ты ходишь к нему в больницу, — тяжело дыша, говорил Джисон. — Но у меня никогда не было смелости пойти вместе с тобой. Игнорировать его существование, делать вид, будто всё в порядке, — я думал, что так будет легче нам всем. И ему тоже. Думаешь, после всего случившегося он хочет нас видеть? Думаешь, он сможет смотреть на людей из прошлого и не жалеть об утрате?       — Чонин не такой человек, — ответил за Феликса Сынмин и поднялся из-за стола, направляясь в ванную за веником.       — Ага, — слабо улыбнулся Феликс и поднял на Минхо глаза. — Чонин слишком сильный, чтобы ненавидеть кого-то. Ты так не думаешь, хён?       Сложно было сказать, что думал Минхо на самом деле. Но Феликс и не пытался понять. Ему было достаточно и того выражения лица, которое вдруг поселилось на чужом красивом и прохладном, скупом на раскаяние и жалость лице, с которым Минхо посмотрел на него в ту минуту.       — Извини, — сказал человек, который никогда ни перед кем не извинялся. — Я больше не буду ставить кружку на край стола.       И дело было вовсе не в кружке. Каждый присутствующий здесь знал это. Дело было в страждущей честности, иногда причиняющей боль, но учившей людей понимать друг друга. А кружку всегда можно купить снова.

;;;

      Первый день лета Феликс провёл совсем не так, как хотел, потому что не успел один календарный месяц смениться другим, как их класс на два дня потащили на Глубинные озёра. Они находились примерно за триста километров от Магикса, рядом с небольшим городком, который существовал и развивался как раз таки благодаря туристам, ежегодно стекающимся со всех уголков мира, чтобы поглядеть на чудное, по-настоящему захватывающее дух природное явление, возникшее на почве мощного выброса магии тысячи лет назад. Феликс к этой поездке отнёсся скептически, потому что на этих озёрах он бывал порядком десятка раз: в своё время маменька Феликса неустанно таскала его туда на время зимних каникул, когда раскинувшаяся на много километров водная гладь покрывалась коркой толстого, непробиваемого льда, ярко переливающегося на солнце ранним утром. Говорили, что здешние почва, воздух и вода обладали особыми полезными свойствами, благоприятно воздействующими на магическую систему молодых магов. Феликс, впрочем, особых изменений не чувствовал, потому что заключённая внутри магия продолжала бушевать даже по прошествии многих лет лечения и реабилитации, но дышать кристально чистым, застылым воздухом, пропитанным запахом хвои, было приятно.       Так вот. Возвращаясь к корню проблемы: Феликс перенёс примерно пять свиданий с Хёнджином, потому что вечно возникали какие-то непредвиденные обстоятельства. Так, например, две недели назад Джисон отравился собственным зельем (было это неудивительно, потому что всё, к чему прикасался Джисон, имело свойство портиться, но больше всего Феликса поразили чужая глупость и отвратительная привычка тянуть в рот всякую дрянь) и три дня провалялся в медпункте, выворачивая наружу кишки. А в прошлую среду Минхо навёл порчу на какого-то пытавшегося подкатить к нему специалиста со старших курсов, поэтому всю оставшуюся неделю, вплоть до воскресенья, они после уроков отбывали (отбывал по факту Минхо, но друзья на то и друзья, чтобы делить одно дерьмо на четверых) наказание, убирая тренировочный зал. И вот когда Феликс твёрдо решил, что ничто в мире больше не помешает им с Хёнджином сходить на свидание, четверокурсников решили отправить на практику. Хотя Глубинные озёра были далеко не самым ужасным вариантом: подумаешь там, убирать оставленный туристами мусор и отлавливать мелких и неопасных, но шкодливых магических существ вроде пикси и гномов, которые имели привычку пробираться в дома к горожанам и портить им жизнь. Чем же ещё можно занять студентов самой лучшей магической школы во всём Магиксе? Феликс вот тоже не знал. Сынмина с его классом отправили на ферму, где он полол морковку и пытался запомнить имена тысячи и одной коровы, в то время как пятикурсникам пришлось совсем худо. Их направили в госпиталь Святой Офелии — Минхо успел записать ровно одно голосовое, в котором он проклинал всё на чём стоит свет, прежде чем у него отобрали телефон. И больше никто о нём ничего не слышал.       Короче, было тяжело. Особенно, отказывать Хёнджину, потому что каждый раз этот обаятельный засранец строил такую печальную, полную скорби моську, что Феликсу хотелось удавиться.       — Думаю, он ненавидит меня, — сказал Феликс, когда они уже второй час тряслись в автобусе.       Джисон зашевелился на соседнем сидении, не отрываясь от игры на телефоне, и открыл рот, чтобы Феликс мог закинуть ему в рот желейного червячка из яркой пачки, зажатой у него в руке. Феликс закатил глаза, а затем запихнул в чужой рот сразу три штуки.       — Даже если ты решишь установить мировое господство и кастрируешь всех специалистов, — пробормотал он с набитым ртом, — Хёнджин простит тебе всё. Он даже мирится с твоим мерзким пристрастием пить чай с молоком. Это же надо так любить?       — Чай с молоком вкусный, — хмыкнул Феликс и откинулся на спинку сидения, ленивым взглядом смотря на сменяющиеся виды за окном быстро движущегося автобуса. — Я перенёс наше свидание пять раз. А если он подумает, что я передумал и не хочу с ним встречаться? Если он переживает, что я его брошу?       — Если бы, да кабы, да во рту росли грибы, тогда бы был не рот, а целый огород, — Джисон мимолётно взглянул на чужое лицо. — Что? У меня так бабушка говорит. Хотя было бы славно, если бы у меня во рту рос огород. Жрать хочу жесть как. Сейчас бы двойной чизбургер…       — Было бы славно, если бы к твоему рту ещё прилагалась затычка.       — А Джису подслушивает чужие разговоры!       — Было бы что подслушивать, — фыркнула одноклассница, а затем повернулась на своём сидении к ним лицом. — Ты реально пьёшь чай с молоком?       — Чай с молоком вкусный, — с нажимом ответил Феликс. — Какие-то претензии?       — Феликс — милашка. Ему за такое личико можно много чего простить, — возникла из-за спинки другого сидения Черён. — Не волнуйся. Разлука только подогревает страсть. Желаю вам с Хёнджином жаркого и чувственного секса по приезде.       — Да какой им секс? Они ещё даже не целовались, — фыркнул Джисон, напряжённо тыкая пальцами по экрану телефона.       — Серьёзно? — недоверчиво выпучила глаза Черён, почти перелезая от любопытства через спинку сидения — Джису закатила глаза и за плечо потянула её обратно. — Сколько вы уже встречаетесь? Две недели? Три?       — Семнадцать дней, — нахмурился Феликс. — И я не собираюсь обсуждать с вами свою половую жизнь. Спасибо.       — Или её отсутствие, если точнее.       — Отсутствуют только мозги в твоей голове, а мы просто не торопим события, — чуть резче, чем хотелось бы, ответил Феликс, а затем незамедлительно добавил: — Извини.       — Ликси, братан, я уже тысячу лет дружу с Минхо. Меня таким не обидеть, — улыбнулся Джисон, а затем выиграл раунд в игре и заблокировал телефон, пряча его в карман толстовки. — Он нервничает, — пояснил он удивлённым чужим резким выпадом одноклассницам. — Первые поцелуи это ведь так страшно. Сожрут ещё.       — Я не нервничаю, — потучнел Феликс.       — Нервничаешь.       — А вот и нет.       — А вот и да.       — Первый поцелуй — это и правда страшно, — улыбнулась Черён и доверительным тоном сказала: — В свой первый раз у меня в брекетах застрял огромный кусок салата.       — Жесть, — скривилась Джису. — Просто схвати его за шиворот, прижми к стенке и засоси, — посоветовала она, разглядывая глянцевый маникюр на длинных ногтях. — Хотя я удивлена, что за эти семнадцать дней Хёнджин не предпринял никаких решительных действий. Он же озабоченный придурок. М-да. Любовь и правда зла.       — Первый поцелуй мало меня беспокоит, честно, — вздохнул Феликс, не веря, что они реально обсуждают это в забитом другими студентами автобусе, который подбрасывает на каждой сраной кочке. — Его слишком романтизируют. Как и все остальные «первые» вещи. Это просто опыт. Иногда удачный, иногда — нет.       — Скукота полная, — цокнул языком Джисон.       Феликс не успел ничего ему ответить, потому что лежащий в кармане небольшого походного рюкзака телефон зазвонил, оповещая о входящем звонке. Феликс вручил Джисону пачку наполовину съеденных мармеладок, а после потянулся к валяющемуся в ногах рюкзаку.       — Алло, — сказал он, принимая вызов от Хёнджина.       — Привет, — голос по ту сторону трубки показался Феликсу приглушённым. — Как дела? Что нового?       — Абсолютно ничего, — Феликс глупо улыбнулся, что не скрылось от глаз любопытных одноклассниц. — Мы разговаривали перед тем, как я сел в автобус.       — Минута без тебя тянется как вечность.       — Ужас. Не делай так больше.       — Буду. Ты мне не запретишь, — со смешком сказал Хёнджин. — Черён рядом с тобой?       — Да? — Феликс удивлённо глянул на одноклассницу, подкрашивающую губы блеском. — А что?       — Спроси у неё, пожалуйста, то печенье в сумочке. Его можно есть?       И вот тогда Феликс конкретно завис. Ему понадобилось примерно несколько секунд допереть, о чём именно идёт речь, а потом он внезапно вспомнил, что его парень — самый неугомонный затейник на свете, которому никогда не сидится на жопе ровно, и всё стало кристально понятно.       — Черён, — чуть дрогнувшим голосом сказал Феликс, — у тебя в сумочке случайно не завалялся мой парень?       Блеск в чужих тонких пальцах едва заметно дрогнул. Черён подняла на него большие оленьи глаза, густо накрашенные чёрной тушью, и так и замерла — они пялились друг на друга секунд десять точно, и всё это время Хёнджин весел на телефоне и громко дышал в динамик.       — В моей сумочке много чего, — натянуто улыбнулась она. — Лак для волос, щипцы для бровей, корм для кошек, тёплый свитер на случай, если похолодает… Ну и твой парень, да. Понятия не имею, как он туда попал!       — Мужиков ты ещё в эту сумку не запихивала, — присвистнула Джису. — Просто пиздец.       — Черён, — устало выдохнул Феликс, прикрывая глаза. — Почему ты вообще потакаешь его прихотям? Ты должна была сказать мне, что он тебе надоедает.       — Да блин! Ты знаешь, какие он печальные моськи строить умеет? — беспомощно взмахнула руками Черён. — Я не могла ему отказать. Прости!       — Ребята, я, конечно, жутко не хочу вас отвлекать там, — дал о себе знать Хёнджин. — Но, кажется, я хочу в туалет.       Услышавшая отрывок фразы Черён тут же подорвалась на месте, задевая локтем шипящую, как змея, Джису, а затем со скоростью света вырвала у Феликса телефон из рук, прижимая его к уху, и на весь автобус заорала:       — Хван Хёнджин, только попробуй обоссать мне сумку! Это «Джимми Чу»!       Тишина стояла гробовая. Феликс устало прижался лбом к спинке соседнего кресла и искренне пожалел обо всём случившемся в своей жизни, когда по всему салону пронёсся оглушительный хохот Джисона.       — Это пиздец, — заключил Феликс и выпрямился, отбирая у Черён телефон. — Мы поговорим об этом позже, Хёнджин. Скажи мне только одно: насколько сильно ты хочешь в туалет?       — По шкале от одного до десяти? — уточнил специалист.       — По алфавиту, блять.       — Ой, а Феликс-то злится, — ещё больше развеселился Джисон.       — Очень, — честно признался Хёнджин, вводя Феликса в глубочайшее отчаяние. — Думаю, ещё минут пятнадцать, а потом всё.       Ничего более абсурдного с Феликсом никогда раньше не случалось, а жизнь у него, знаете ли, была довольно насыщенной и разнообразной на различного рода дерьмо. Но это дерьмо… Это дерьмо определённо заслуживало статуса «самое», потому что когда твой не самый умный парень оказывается в сумке у твоей одноклассницы, в то время как вы лишь на половине пути к назначенному месту (в котором Хёнджина никто, блять, не ждёт), приходится принимать экстренные меры.       — Через пару километров должна быть заправка, — сказал Феликс, усиленно думая над планом действий. — Но по плану мы не должны на ней останавливаться. Нужно вынудить водителя сделать остановку. Есть идеи?       — Есть. И не одна, — вдруг зловеще улыбнулась Джису, накручивая локон волос на палец. — Учитесь, мальчики. Сейчас будет фокус, — а затем она подняла руку, привлекая внимание сидящего спереди учителя, ответственного за их сопровождение, и елейным голоском громко сказала: — Учитель, Джисона тошнит!       — Что, — непонимающе нахмурился Джисон, — но меня не…       — Значит, сейчас будет, — довольно хмыкнула Джису и на кончиках её пальцев появилось слабое свечение магии.       И видит бог, Феликс этого не хотел.

;;;

      Остановку водителю совершить всё-таки пришлось. Джисон выблевал в крафтовый пакет из-под миндального хлеба весь свой обед, а затем, выбравшись на воздух из душного автобуса, грозился облевать и асфальт тоже. Феликс, борясь с подступающей к горлу от одного лишь взгляда на зелёного лучшего друга рвотой, схватил его за край капюшона, другой рукой вцепился в Черён с её крошечной сумочкой от «Джимми Чу» и потащился в сторону мужского туалета.       — Эта стерва, — бормотал между приступами рвоты Джисон, прижимая ладонь ко рту, — я ведь отомщу, так отомщу…       Как он там собирался мстить, Феликс так и не услышал, потому что Джисон пошёл по второму кругу очищать свой желудок от съеденного перед отъездом тако. Феликс, запихнув его в одну из туалетных кабинок, сочувственно погладил друга по сгорбленной, от свалившегося на него несчастья, спине и поставил на бачок туалета рулон бумажных полотенец, а затем закрыл дверь снаружи.       Следом встал вопрос об освобождении Хёнджина. Феликс взглянул на неловко мнущуюся Черён, которая, очевидно, ощущала себя не самым лучшим образом, стоя посреди мужского туалета. Одноклассница кивнула на чужой взгляд, а затем поставила свою сумочку на пол и одними губами произнесла какое-то короткое заклинание, после которого сумочка начала расширяться в размерах.       — Оппа, можешь выбираться.       И «оппа» начал выбираться. Сначала из недр сумки показалась одна рука, затем — вторая, и только после хорошо знакомая Феликсу растрёпанная голова высунулась наружу, сделала глубокий вдох и сказала:       — Господи, как же хорошо пахнет свежий воздух! Подруга, — Хёнджин осуждающе взглянул на Черён, — у тебя там, часом, никто не сдох? Ой, Феликс, приветики! Так скучал по тебе, что пиздец. Это там Джисон блюёт? Бедняга.       — Ты, кажется, в туалет хотел, — напомнил Феликс, складывая руки на груди.       — Точняк!       Феликс иронично вскинул брови, когда Хёнджин, чуть застревая длинными ногами где-то на дне, неловко выбрался из сумки, падая на кафельный пол, а потом скрылся в одной из кабинок.       — Ну вы тут это, — смущённо захихикала Черён, — разбирайтесь, короче. Буду за дверью — позовёшь, когда нужно будет впихнуть Хёнджина обратно.       — Ага. Спасибо, Черён.       Когда одноклассница скрылась за дверью, Феликс устало привалился к стене. В одной из кабинок ссал его парень, в другой — блевал лучший друг, и это, знаете, был тот самый опыт, который Феликс желал никогда больше не повторять.       — Я сейчас умру от блаженства, — сказал Хёнджин, закончив свои грязные дела, и направился к раковине помыть руки.       — Я не хочу знать, — покачал головой Феликс. — Надеюсь, у тебя есть какое-то более-менее нормальное оправдание всему произошедшему.       — Ответ «я жить без тебя не могу» ты не примешь? — спросил Хёнджин с этой своей фирменной улыбочкой, вытирая мокрые руки бумажным полотенцем.       — Нет, — вздохнул Феликс, не отрывая взгляда от чужого красивого лица. — Скажи мне, тебе делать нечего? Что насчёт занятий в Красном Фонтане?       — Я пришёл к медсестре и сказал, что умираю из-за камней в почках.       — И она поверила?       — Нет, конечно, — засмеялся Хёнджин и сделал шаг ближе, оказываясь напротив подпирающегося стену Феликса. — Она знает меня как облупленного. Я к ней каждую неделю с чем-то хожу. Она сказала, что камни в почках были в прошлом месяце.       — Ты идиот, — Феликс не смог сдержать улыбки. — Ну и что мне с тобой делать?       — У меня много вариантов. Но все они неприличные, — чужая улыбка стала шире, когда Феликс закатил глаза и несильно стукнул Хёнджина по плечу. — Не злись на меня, — сказал он, а затем самым бесчестным образом прижался горячими губами к Феликсовому лбу. — Я больше не мог ждать нашей встречи. Ради тебя даже в сумку к Черён забрался. Ты знаешь, как там пахнет? А сколько у неё хлама? Блендер! Она носит с собой блендер!       — Я тоже скучал, — внезапно честно даже для самого себя сказал Феликс и уткнулся лицом в изгиб между длинной Хёнджиновой шеей и плечом, крепко обнимая специалиста руками.       Это была самая искренняя и честная вещь, на которую Феликс был только способен в своём нынешнем состоянии. И эта самая искренняя и честная вещь, как и все остальные самые искренние и честные вещи, принадлежали Хёнджину. Безоговорочно и всецело.       — Пацаны, не хочу отвлекать вас друг от друга, но я заблевал свою толстовку. Всем спасибо за внимание!       Поездка на Глубинные озёра намеревалась стать незабываемой.