Однажды в Алфее

      Они доехали до места назначения ближе к обеду, когда тёплое июньское солнце оказалось в зените. Джисон, выблевав из себя всё что можно и всё что нельзя, отрубился у Феликса на плече и пропустил все самые красивые виды, мимо которых они проезжали на въезде в город. Хотя красивые виды были последним из всего того, что его волновало. Феликса, впрочем, тоже. Хёнджин, запертый в крошечной на первый взгляд сумочке от «Джимми Чу», вызывал у него куда больше переживаний — даже больше, чем вступительные экзамены в Алфею, после которых Феликсу снились страшные сны. Поэтому, когда они окончательно выгрузились, оставив немногочисленные вещи в комнатах спортивного комплекса, который выделили под их ночлег, Феликс в скором порядке отправил Черён вытаскивать Хёнджина.       — До трёх у вас будет время погулять по городу и перекусить где-нибудь, — сказал учитель куче зевающих и совсем не настроенных на работу подростков. — Затем собираемся здесь. Будем распределять работу. Убедительная просьба никого не убить до этого времени и не убиться самим. И не опаздывать!       Это была сложная задача. Потому что до трёх оставалось примерно два часа — то есть сто двадцать минут, за которые двадцать магических подростков и один специалист были вполне себе в состоянии снести с лица Земли небольшой городок.       — У меня есть дела, — Джисон положил разглядывающему густые облака Феликсу на плечо руку и состроил предельно серьёзное лицо. Четырёх часовая поездка в автобусе потрепала его на славу: на вид он был бледнее, чем обычно, на пару тонов так точно, угрюмей — острые брови то и дело лезли на переносицу — и раздражительней во много, много раз. Хмурился он точно так же, как это делал Минхо — между этими совершенно разными и непохожими на первый взгляд людьми была такая удивительная, почти естественная схожесть, которая рождалась сама по себе, когда на протяжении многих лет два человека и дня не существовали друг без друга. А то, что Ли Минхо и Хан Джисон не наличествовали один без одного, было понятно без слов. Иногда Феликс задумывался о том, каково это: так сильно быть связанным с кем-то. Потому что для него самого такая связь всегда казалось обременительной, стремящейся отобрать свободу, сковать и сделать зависимым. Но Минхо и Джисон, историю которых он знал лишь наполовину (а может быть и вовсе на жалкую треть, потому что в прошлом Минхо всегда было столько пробелов, что иногда Феликс думал, что и вовсе не знает своего близкого друга), не нуждались друг в друге настолько, чтобы умереть в один день. Они просто двигались вместе по одному пути: ругались, ссорились, мирились, тащили один одного, когда не было сил дальше идти вперёд, и вместе останавливались, когда кому-то из них нужен был перерыв. Не болезненная зависимость, а самая искренняя и уязвимая, простая и понятная нужда одного человека в другом. Феликс улыбнулся, когда Джисон широко зевнул, а затем поправил на себе розовый свитер Черён, который сидел на тщедушном и худом Джисоне как влитой, и понадеялся, что пути этих двоих никогда не разойдутся. — Нужно дозвониться до хёна. Он за кучу километров от меня, но всё равно умудряется нервировать. Удивительно.       — Только не делай ничего странного, ладно? — сказал он и пригладил на чужой лохматой голове торчащую прядь ладонью. — У тебя и без того куча штрафных баллов. Если тебя всё-таки оставят на второй год, это будет полный трэш. До конца семестра остался месяц. Потерпи немного.       — Ты говоришь прямо как моя мама, — усмехнулся Джисон. — И когда это я делал что-то странное?       — Постоянно.       — Да ну тебя. Иди к своему карманному бойфренду лучше, — хмыкнул Джисон и кивнул куда-то Феликсу за спину. — У тебя, кстати, штрафных баллов не меньше.       — Это всё из-за тебя, — возмутился Феликс, поворачиваясь туда, куда указал друг, чтобы тут же столкнуться взглядами с подпирающим стену Хёнджином. — Я пошёл. Передавай хёну привет.       — Спорим, он уже разнёс по кирпичикам больницу?       — Я буду разочарован в нём, если он ещё не сделал этого.       Хёнджин светился как рождественская ёлка. Он улыбнулся, когда Феликс подошёл ближе, а затем оторвался от стены, чтобы ринуться навстречу. И что-то в груди приязненно ёкнуло в этот момент. Странно и незнакомо — стрельнуло где-то под сердцем, но не больно или неприятно, а словно эта ласковая Хёнджинова улыбка обрела осязаемую форму, чтобы крепко обнять. Так, что Феликсу захотелось обнять в ответ.       — У нас есть два часа, чтобы сходить на свидание, — сказал Феликс, пряча руки за спину. — Вперёд, Ромео.       Городок, построенный у берегов Глубинных озёр, был небольшим и приятным глазу, отлично оборудованным для туристов. Помимо главной улицы, тянувшейся от въезда в город до местной ратуши, остальные улочки были узкими и выложенными крупным камнем. В своё время Феликс от скуки обошёл их все, поэтому отлично ориентировался в городе. Он знал все самые лучшие ресторанчики и постоялые дворы, а ещё — самые лучшие выходы к берегам Глубинных озёр, о которых почти никогда не знали туристы.       — Говорят, что на дне Глубинных озёр живёт Лернейская гидра, — сказал Феликс, когда они с Хёнджином шли по главной улице, направляясь в лапшичную, в которой готовили самую вкусную фунчозу в мире. — Хватит мяться, просто возьми уже меня за руку. Я не сочту это за домогательство.       — А за что ещё я могу тебя взять, чтобы ты не счёл это за домогательство? — с ухмылкой спросил Хёнджин, а затем сжал в своей тёплой ладони чужую. Феликс бросил на него многозначительный, говорящий сам за себя взгляд. — Понял. Молчу, — он переплёл их пальцы, большим поглаживая тыльную сторону Феликсовой ладони, и лицо его стало таким довольным и удовлетворённым, словно для счастья ему нужна была только чужая ладонь в его. Хотя, наверное, так оно и было. А в груди тем временем щемило от нежности со страшной силой. — Думаешь она правда существует? Ну, Лернейская гидра. Разве это не просто миф? Если бы она действительно существовала, то её давно бы обнаружили.       — Не знаю, — просто пожал плечами Феликс. — Мы живём в невероятном мире. Всё может быть. Раньше я каждую зиму приезжал сюда с мамой на неделю. Тут, конечно, хорошо, но совсем нечего делать. Из развлечений был только паб на окраине, в который меня в силу возраста никто не пускал, и лошадиная ферма. Поэтому обычно я таскался либо туда, поглядеть на лошадей, либо на озеро. Ферма закрылась года три назад, — Феликс слегка улыбнулся воспоминаниям, разглядывая низкие крыши словно кукольных домов из разноцветных кирпичей. — А всех оставшихся лошадей выставили на продажу.       — Почему? — Хёнджин тряхнул лезущей на глаза чёлкой. — В Эраклионе у меня был чёрный клейдесдаль по кличке Джастин. Боже, он был таким огромным! Раза в четыре больше меня. А ещё он был готов убить за яблоки.       — «Джастин» как Джастин Сан?       — Как Джастин Бибер.       — Ты назвал королевского скакуна в честь попсового певца? — не поверил Феликс.       — Кажется, так оно и было, — улыбнулся Хёнджин. — Мне было двенадцать! Не осуждай меня! — он игриво пихнул Феликса плечом. — Так почему ферма закрылась?       — Эх-ушкье утащил большую часть лошадей к себе в озеро. Что-то водяным духам, видимо, не понравилось, — Феликс покрепче схватился пальцами за чужую ладонь. — С ними вообще шутить не стоит. Поэтому в Глубинных озёрах не купаются: не столько из-за их глубины, сколько из-за тех, кто в них обитает. Хотя в детстве я жутко хотел себе домашнего келпи.       — Я хотел себе домашнего дракона. Но даже положение принца не помогло мне получить желаемое.       — Дракона? — хохотнул Феликс и неверяще уставился на Хёнджина. — Ну и что бы ты с ним делал, а?       — Выпендривался бы перед девчонками. Зачем же ещё нужен дракон?       — И правда.       Когда они дошли до лапшичной, Хёнджин по-джентльменски придержал Феликсу дверь, пропуская вперёд, и только затем зашёл следом. Феликс закатил глаза на чужой широкий жест, но комментировать не стал.       Внутри хорошо знакомой лапшичной почти ничего не изменилось с того времени, когда он был здесь в последний раз. Небольшие круглые столики, окна, выходящие на шумную главную улицу, и потрясающий запах свежезаваренной лапши. Феликс приметил взглядом свой любимый столик в уголке и, прихватив с собой разглядывающего обстановку Хёнджина, поторопился туда, пока никто другой не занял его.       — Кстати, — сказал Хёнджин, вчитываясь в меню, — если эта Лернейская гидра реально существует, то я бы в два счёта её уделал.       Феликс засмеялся, лопатками упираясь в спинку стула.       — Иногда я забываю, какие специалисты из Красного Фонтана всё-таки хвастуны, — покачал он головой и с любопытством посмотрел на Хёнджина, усиленно пытающегося выбрать, что взять. — По легендам у неё три головы, а если отрубить одну, то на её месте вырастут ещё две.       — Ты сомневаешься во мне? — игривым тоном сказал Хёнджин, отодвигая в сторону меню. — Я смогу заболтать каждую из голов.       — Пожалуй, на это ты и правда способен.       Пока они ждали, когда им принесут их заказы, Хёнджин без всякого стеснения разглядывал Феликса. Того это не то чтобы смущало, скорее лишь слегка будоражило — чужой открытый и мягкий взгляд скользил по коже и словно пробираясь в самые глубины Феликсовой изнанки.       — Так почему вы с мамой так часто посещали эти озёра? — задал само собой разумеющийся вопрос Хёнджин, поджимая щеку рукой. — Тут, безусловно, очень симпатично, но не настолько, чтобы возвращаться каждый год.       — Мой психотерапевт советовал, — нехотя ответил Феликс, вертя в руках столовые приборы.       — Ты ходишь к психотерапевту? — искренне изумился Хёнджин.       — Ходил, но раньше. Это, скорее, была инициатива родителей, которую я исполнял, потому что изо всех сил пытался быть хорошим сыном. А потом я поступил в Алфею, и сеансы как-то сами собой прекратились, — мягкий Хёнджинов взгляд сочился беспокойством — искренним и неподдельным, а ещё причиняющим боль. Феликс устало улыбнулся уголками губ, когда он аккуратно коснулся его пальцев, теребящих салфетку. — Это неинтересная история, Хёнджин. Я был подростком. Мне было тяжело — справляться с магией, с окружающим миром, с самим собой. Так иногда случается. Просто… давай не об этом, ладно? Я обязательно расскажу тебе позже, но не сейчас, — Хёнджин смотрел на него так, будто был готов принять любую, даже самую жестокую правду. Он смотрел на Феликса так, будто то тяжёлое, мучившее Феликса по сей день, прошлое не имело для него никакого значения — значение имел лишь сам Феликс, его раны, его боль и то исцеление, в котором он нуждался все эти годы. Но даже так, под покровом этого болезненно-нежного взгляда, Феликс всё ещё не мог быть честным, даже если и обещал. Ему требовалось время, и Хёнджин, ласково сжавший его пальцы своими, был готов ему дать его. — Расскажешь, что за кольцо ты носишь на шее?       — Ты заметил? — улыбнулся он и позволил Феликсу перевести неприятную тему. — Что-то вроде фамильного кольца, которое передавалось от Короля к Королю. Я ношу его на цепочке, потому что на тренировках нужно снимать все украшения, а так я бы точно потерял его. Хочешь посмотреть?       Он подцепил тонкими пальцами серебряную цепочку на своей шее, а затем выудил из-за ворота кофты кольцо. Улыбка его стала шире.       — А можно? Всё-таки это такая ценная вещь.       — Тебе можно всё, Феликс, — хмыкнул Хёнджин, а затем завел руки за спину, чтобы легко справиться с застёжкой и положить на чужую, слегка подрагивающую ладонь цепочку с кольцом.       То, что до этого кольцо принадлежало Великим монархам, было понятно с первого взгляда. Крупный, переливающийся разными оттенками, ало-красный камень, заключённый в вылитую из какого-то драгоценного металла оправу в форме фамильного герба монаршей семьи Эраклиона, — едва ли когда-либо Феликс видел нечто более изысканное и красивое.       — Раньше его носил отец. Он отдал его мне, когда мне было пять. Я тогда страшно болел — мама говорила, что я едва выкарабкался, — поведал Хёнджин, разглядывая больше Феликса, нежели кольцо в его ладони. — Так нравится? Хочешь, подарю тебе?       — Ты с ума сошёл?! — ахнул Феликс и поднял на Хёнджина хмурый взгляд. Официант, выставлявший на их стол тарелки с горячей лапшой, испуганно вздрогнул, а затем поторопился удалиться. — Это реликвия! Раритет! Мне даже представить страшно, сколько стоит это камень.       — Это просто безделушка по сравнению с тобой, чудо, — вдруг усмехнулся Хёнджин, а затем как ни в чём не бывало пододвинул к себе свою тарелку с лапшой. — Ладно. Тогда я подарю тебе это кольцо, когда мы поженимся.       — Я тебя ударю, — предупредил Феликс и попытался пнуть чужую ногу под столом. — Прекрати говорить глупости.       — Я говорю то, что думаю.       — Прежде чем говорить, думай дольше. Вдруг поможет. Хотя я сомневаюсь.       — Ты когда смущаешься, начинаешь ёрничать, — Хёнджин накрутил на палочки лапшу, и лицо его стало страшно довольным. — Очаровашка.       — Не могу поверить, что встречаюсь с тобой, — со вздохом покачал головой Феликс и протянул Хёнджину кольцо, которое тот сразу же надел обратно на шею, пряча под кофту.       — Я тоже, — подмигнул он, — иногда мне кажется, что это сон.       — Вроде кошмара?       — Вроде самого лучшего сна, от которого не хочется просыпаться, — сказал Хёнджин, но на этот раз без всякой усмешки, заставляя сердце в Феликсовой груди сжиматься. — Поехали со мной в Эраклион? Там волшебно. Познакомишься с моими родителями. С сестрой — она хоть и стерва, но ты ей понравишься, я уверен. Ты всем нравишься.       — Господи, почему ты такой? — захныкал Феликс, пряча алое от смущения лицо в ладонях. — Ты так просто говоришь подобные серьёзные вещи! Мы знакомы около трёх месяцев, встречаемся и того меньше!       — Ну, я уже, вроде как, решил провести с тобой всю жизнь, — беззаботно ответил Хёнджин с набитым лапшой ртом. — Поэтому я надеюсь, что ты тоже решишь провести со мной всю жизнь.       — Я сейчас умру, — пообещал Феликс. — Не говори ничего, просто молча ешь свою лапшу, иначе у меня остановится сердце.       — Ох, что же ты будешь делать, когда я от слов перейду к действиям, Феликс? — улыбнулся он, а затем подтолкнул к Феликсу тарелку. — Кушай давай. А то остынет и будет невкусно.       Что Феликс в самом деле будет делать, он ещё не думал. Хотя, наверное, следовало. Хёнджин не торопил, не пытался надавить или вызвать чувство дискомфорта — он был куда опытнее во всех этих любовных делах, чем тот же Феликс, у которого раньше и мысли не возникало начать с кем-то встречаться, но при всём этом Хёнджин ни разу не позволил себе перейти эту тонко очерченную границу. Смиренно дожидался, когда у Феликса хватит мужества подпустить ближе, позволить коснуться не столько тела, сколько израненной и измотанной души. Совершенно беззащитной в своём обнажении. А нежностью в чужом взгляде можно было топить города. Или Феликса. Или весь его построенный на обломках мир, трещащий по швам. В том мире не жили люди: дома были ветхими и дряхлыми, с пробитыми, подтекающими во время дождливой осени крышами; и разбитыми окнами, не способными укрыть от непогоды. С выломанными дверьми, иссохшими колодцами и пустынными улицами. В том мире не жили люди, но жил Феликс. И в тот мир, через ветхие дома, подтекающие крыши, иссохшие колодцы и пустынные улицы, стучался Хёнджин. Едва ли он сможет найти в том мире что-то, имеющее ценность, но это искреннее, несгибаемое ослиное упрямство, с которым он из раза в раз пытался найти дорогу, вселяло в Феликса надежду. Надежду на то, что поверх обломков — поверх ветхих домов, подтекающих крыш, иссохших колодцев и пустынных улиц — можно построить новый мир, пригодный для жизни.       — Гномы! Ёбаные, блять, гномы! — первое, что сказал Джисон, когда они столкнулись с ним у входа в спортивный комплекс. Время медленно близилось к трём. Феликс недоуменно глянул на мельтешащего перед глазами друга, что зло пинал пыль под ногами, а затем пихнул ему под нос листок с адресом. — Учитель отправил нас с тобой ловить гномов, которые на протяжении месяца таскают из холодильника госпожи Ли еду. Честное слово! За кого они нас принимают? За службу отлова животных?       — У Джисона пунктик на гномов, — пояснил Хёнджину Феликс. — Когда-то давно один гном стащил у него копилку с деньгами.       — Я собирался купить себе велосипед!       — История, которая никого не оставит равнодушным, — хмыкнул Хёнджин со смешком. — Не думаю, что поймать пятидесятисантиметрового человечка с колпаком на голове будет трудно.       — У них только на первый взгляд ножки короткие, — вздохнул Феликс, а затем, ещё раз взглянув на адрес, написанный на бумажке, двинулся по нужному направлению. — А так они жуть, какие шустрые. И хитрые. Будет чудно, если мы хотя бы до вечера управимся. Особенно таким составом.       — Возражаю, — фыркнул нехотя переставляющий ноги Джисон. — Мы почти как «Мстители». Только круче. Я собираюсь надрать задницы всем гномам в этом городе.       — Никакого насилия.       — А надирание жопы — это не насилие. Это такая особая сексуальная прелюдия. Спроси у Хёнджина. Он наверняка в этом разбирается.       — В сексуальных прелюдиях или в «Мстителях»? — уточнил специалист.       — А мы можем прогуляться в тишине? У меня от вас голова болит, — попросил Феликс.       Идти в тишине никто, конечно же, не собирался. Феликс вздохнул, когда Джисон и Хёнджин начали эмоционально обсуждать какие-то глупости, и попытался сосредоточиться на нумерации домов, чтобы найти подходящий. Нашёлся он далеко не с первого раза. Перед этим им пришлось обойти один и тот же участок два раза по кругу, потупить в стену, и только после этого Феликс смог обнаружить нужный дом, укрытый от лишних глаз густыми кронами вишнёвого дерева. Госпожа Ли уже ждала их, сидя на веранде и попивая чай из прелестной фарфоровой чашечки. Она улыбнулась, когда увидела трёх подростков, мнущихся у калитки её дома, а затем сказала:       — Ну же, проходите!       Феликс вежливо улыбнулся и первым сделал шаг на частную территорию. Хёнджин и Джисон, вовремя закончившие своё крайне важное обсуждение какой-то не менее важной темы, двинулись за ним следом по ухоженной дорожке.       — Вы, должно быть, студенты из Алфеи, — сказала госпожа Ли, когда они подошли ближе. — С самого утра вас жду! Этот бессовестный гном успел за сегодня стащить мой черничный пирог!       — Здравствуйте, — Феликс поклонился. — Приложим все усилия, чтобы поймать его.       — За черничный пирог нужно сразу голову рубить, — шепнул на ухо Хёнджину Джисон. — Теперь жрать хочется. Вот бы черничного пирога!       — С молоком! — поддакнул ему Хёнджин.       Феликс закатил глаза и проследовал за хозяйкой внутрь дома. Она тем временем эмоционально рассказывала:       — Что я только не делала, чтобы выгнать этого засранца! Перетаскал все украшения, которые достались мне ещё от бабушки, повыдёргивал мои фиалки с клумб, перебил весь чайный сервиз!       — Так он один? — уточнил Феликс, снимая обувь в прихожей и аккуратно ставя её у стены. — Это хорошо, потому что будь их здесь несколько, пришлось бы совсем худо.       — Ох, юноша, этот один поганец сойдёт за целую толпу, — покачала головой госпожа Ли. — На прошлой неделе я купила ловушку для гномов, положила туда печенье, а этот подлец мало того что не попался, так ещё и умудрился каким-то образом стащить всё печенье!       — Вот оно как, — задумчиво поджал губы Феликс, оглядываясь по сторонам. — В любом случае не стоит переживать. Мы поймаем его.       — Я была бы очень вам признательна!       Реальной опасности гномы не представляли, но ловить их, конечно, было делом не из лёгких. Феликс устало вздохнул, приготовившись к жуткому времяпровождению, и оглянулся сначала на Джисона, пытающегося развязать узлы на собственных кроссовках, а затем на Хёнджина, с загадочным видом разглядывающего картину на стене. Что ж. Команда у них, к несчастью, не из «Мстителей», но тоже ничего — глядишь, и от дома госпожи Ли что-нибудь да и останется. Сомнительно, правда, но Феликс приложит к этому все усилия.       — И какой у нас план? — спросил Джисон, когда госпожа Ли, проведя им небольшую экскурсию по дому, удалилась на рынок, оставив их троих и прячущегося где-то гнома наедине. — Нужно управиться до шести. Я не хочу пропустить ужин.       — Что нравится гномам? — спросил Хёнджин, бродя туда-сюда по гостиной. — Ну, чем можно его выманить?       — Чечётка, — Джисон высунул голову из холодильника. — Станцуй, и он тут же выберется.       — Правда что ли? Но я не умею танцевать чечётку.       — Он издевается над тобой, Хёнджин. Не слушай его, — закатил глаза Феликс, а потом бросил осуждающий взгляд на Джисона. — Ты гнома в холодильнике ищешь?       — Иногда враг прячется перед самым носом, — с умным видом сказал Джисон, уже жуя что-то.       — Я осмотрю второй этаж, а вы оглядитесь здесь, — проинструктировал Феликс и с сомнением оглянулся на этих двоих. — Только без глупостей.       На втором этаже небольшого двухэтажного дома было расположено всего две жилые комнаты и одна ванная. И чем дольше Феликс здесь находился, тем больше этот дом напоминал ему своим видом тот, в котором жила его собственная бабушка. Такой же небольшой и аккуратный, окружённый со всех сторон вишнёвыми деревьями, необычайно красиво цветущими по весне. В том доме, в котором Феликс провёл большую часть своего детства, она жила совсем одна. Сама ухаживала за садом и сама вела все юридические дела, связанные с содержанием виверн. Хрупкая и тонкокостная, она одним взглядом подчиняла себе могущественных змеиных драконов, смертельных в своей необузданной силе. Она совсем не знала страха или, скорее, просто забыла его после смерти дедушки. Он умер, когда Феликсу не было и пяти, поэтому все воспоминания о нём были смутными и обрывочными, имеющими место быть лишь из чужих рассказов. А вот старшая сестра помнила его хорошо. Иногда, когда у Феликса ужасно болело в груди от разрушающей магии внутри, Рейчел позволяла забраться к ней в кровать и рассказывала разные истории. Она говорила, что дедушка — могущественный волшебник, которого боялись и уважали, — на самом деле был страшно добрым и мягким, постоянно влезающим в сомнительные авантюры со своими друзьями, из которых бабушке постоянно приходились его вытягивать. Внушающая страх укротительница виверн, отдавшая своё ледяное сердце простодушному магистру магии, — вместе они заземляли друг друга, идеально дополняли и могли созидать целые миры. Дедушка умер за несколько месяцев до своего шестидесятилетия в схватке с чудовищем, а бабушка умерла за ним следом. Так говорила Рейчел. Она говорила, что то была любовь, о которой не писали в книгах, потому что в мире не существовало слов, чтобы сказать о ней. Ещё она говорила, что раньше бабушка была другой. Какой именно, Феликс не знал. Он застал лишь ту, которая в полном одиночестве жила в небольшом, укрытом вишней доме, носила красивые платья, пила вино из гранёных бокалов, не знала страха и смотрела на мир уставшими, полными печали глазами, которые светлели только тогда, когда она видела своих внуков. Бабушка, которую знал Феликс, потеряла любовь всей своей жизни и теперь лишь смиренно дожидалась, когда смерть придёт и за ней тоже.       По ней Феликс тосковал жутко, и надеялся, что на летних каникулах ему удастся навестить её. Было бы славно взять с собой ещё и Хёнджина — тот наверняка пришёл бы в неописуемый восторг при виде виверн. Феликс улыбнулся. Поглощённый собственными мыслями, он рассеяно коснулся корешка книги, стоящей на полке высокого стеллажа в одной из комнат, а затем услышал хорошо знакомую ругань и следующий за ней грохот.       — Лови его! Лови, блять!       Что у них там происходило, было совсем не трудно догадаться. А вот на что надеялся Феликс — на удачу или чужое благоразумие — когда оставлял Джисона и Хёнджина наедине друг с другом в одном замкнутом пространстве, было непонятно. Поэтому первым, что он увидел, когда спустился на первый этаж, был перевёрнутый обеденный стол, затем — валяющийся на полу у дивана Хёнджин и пытающийся допрыгнуть до люстры, на которой висел гном, Джисон.       — Хёнджин, твою мать, хватит там валяться! Лучше подсади меня!       — Он укусил меня! Укусил!       — Вам тут нормально? — уточнил Феликс. — Джисон-а, отойди, пожалуйста, от гнома. Ты пугаешь его.       Гном, еле как держащийся короткими ручонками за люстру, тряхнул пухлой ногой, из-за чего крошечный башмак упал Джисону на макушку. Это был смертельный номер. Феликс мягко оттолкнул возмущённого друга в сторону, а затем протянул руки гному, мягким, ласковым голосом говоря:       — Хей, спускайся оттуда. Всё хорошо. Никто не обидит тебя.       Гном — хотя, скорее, гномик, потому что по размерам он был намного меньше, чем любой среднестатистический лесной гном — опустил вниз на Феликса любопытные, чуть испуганные глаза. Вряд ли он вообще понимал человеческую речь — живущие много лет бок о бок с людьми гномы, могли запоминать и реагировать на определённые слова, но в остальном они общались на своём жутко сложном, непонятном гномьем языке. Но, похоже, мягкая интонация в чужом голосе подействовала на него правильным образом: он поколебался лишь пару секунд, а затем отцепился от помпезной люстры и упал прямо в надёжные руки Феликса.       — Ну нихуя себе, — присвистнул Джисон. — Как ты это сделал?       — Вы напугали его, — вздохнул Феликс и улыбнулся краешком рта, когда гном обвил его шею короткими ручонками. — Он ещё малыш. Наверное, потерял маму и забрёл в первый попавшийся дом… Господи, Хёнджин, скажи мне, что это не твоё кольцо у него во рту.       — А, ну это, — поднявшийся с пола Хёнджин неловко улыбнулся. — Джисон сказал, что гномы любят драгоценности.       — Поэтому ты решил, что сделать из единственного в своём роде кольца с бесценным красным Эраклионским камнем, принадлежавшим Величайшим монархам в истории, приманку для гнома — хорошая идея? — всё-таки решил уточнить Феликс, при этом наверняка уже зная ответ. — Знаете, ребята, вы заставляете меня усомниться в ваших умственных способностях.       — План был надёжным, как швейцарский часы, — возразил Джисон. — Это Хёнджин всё запорол. Специалист сраный.       — Он укусил меня, блять, за руку!       — А вот это уже серьёзно, — Джисон покачал головой и состроил мрачное выражение лица. — Когда слюна гномов попадает в кровь обычных людей, то начинаются страшные метаморфозы. С каждым днём заражённый всё больше начинает уменьшаться в размерах, затем на его голове вырастет уродский колпак, на ногах — башмачки…       — Он опять над тобой издевается, Хёнджин, — сказал Феликс, глядя на своего бледнеющего от ужаса бойфренда. — И как изволите вытаскивать из его рта, — он кивнул на удобно расположившегося в своих руках гнома, — кольцо? Если он его сейчас проглотит, будет пиздец.       — Пусть Хёнджин лезет, — предложил Джисон. — Он и так уже покусанный. Его не жалко.       — Хватит издеваться над моим парнем, Джисон…       — Да, хватит! — воодушевился Хёнджин, когда Феликс встал на его защиту.       — …над ним и без того жизнь поиздевалась.       — Детка!       Одной рукой Феликс придерживал гнома за спину, а вторую с крайне вымученным видом положил себе на лоб — пожалуй, даже в госпитале имени Святой Офелии, под боком у наверняка выносящего мозги медсёстрам Минхо, было бы куда спокойнее, чем в компании этих двоих. Минхо хоть и являлся по своей натуре той ещё язвительной заразой, в обычное время редко когда создавал проблемы, если ничто извне не тревожило его намеренно. А главным раздражителем в его жизни всегда был и будет Джисон, без присутствия рядом которого Минхо впадал в какую-то странную, почти неживую меланхолию. Становился отстранённей, молчаливей и смотрел прохладными, ничего не выражающими глазами — такой Минхо Феликсу совсем не нравился. А Джисон, этот неугомонный болтун, способный свести в могилу кого угодно, умудрялся вытягивать его на свет — заставлял чувствовать хоть что-то. Совершенно странные, непонятные другим отношения. Феликс взглянул сначала на Джисона, о чём-то спорящего с Хёнджином, а после перевёл взгляд на гнома, изо рта которого торчала знакомая серебряная цепочка.       — Можешь вернуть, пожалуйста? — на пробу сказал он. — Это вещь очень важна для моего друга.       Гном глянул на него вопрошающим взглядом, теребя в коротких пухлых пальцах завязки на чужой толстовке. Он не вырывался, не пытался поскорее скрыться — лишь смотрел на Феликса любопытными доверчивыми глазами — какими смотрят лишь те, кто ещё не познал зла от человеческих рук, — склонив голову к плечу, из-за чего колпачок на его макушке съехал вбок, и Феликс потянулся, чтобы аккуратно поправить его.       — Что-то эраклионский секс-символ теряет свою хватку, — ехидно заметил Джисон. — Не успеешь оглянуться, Хёнджин, и твоего прехорошенького парня уведёт гном с уродским колпаком на голове.       — Вы меня сейчас оба так доведёте, что я сам с превеликим удовольствием уйду с гномом в уродском колпаке, — предупредил Феликс, а затем более мягким голосом обратился к гному. — Извини, колпак чудесный.       — Чувствую себя страшно униженным, — сообщил Хёнджин.       — Привыкай, дружище, — с довольной улыбочкой хмыкнул Джисон. — Жизнь вообще сама по себе сплошное унижение.       — Джисон-а, если ты ещё не сожрал всю еду в этом доме, — Феликс бросил непроницаемый взгляд сначала на одного, а затем на другого, — то, будь добр, принеси что-нибудь.       Кормить оторванных от матери малышей-гномов в Алфее их не учили. «А зря, очень, очень зря», — думал Феликс, разглядывая иногда виднеющиеся острые гномьи зубы (зачем лесным гномам, которые вообще ни разу не хищники, нужны такие зубища, Феликс в душе не чаял, но повторить опыт Хёнджина, самолично опробовавшего чужие нихрена не молочные зубки в действии, он не особо стремился).       — Я сую ему печенье в рот, а ты достаёшь кольцо, — проинструктировал Феликс Хёнджина, взяв из принесённой Джисоном пачки, печенье.       — Слушай, может ну его, это кольцо, — сказал Хёнджин, поглядывая на чужие зубы. — Зачем мне оно, если у меня не будет пальцев, на которых я могу носить его?       — А это не лишено смысла, — хмыкнул Джисон. — Ну что ты, блин, мнёшься? И где же это ваше хвалёное бесстрашие специалистов?       — Ты хотел сказать «слабоумие», — исправил его Феликс, а потом тяжело вздохнул. — Мы можем проторчать тут до самой ночи, а можем просто сделать это.       — Пальцы всегда можно пришить обратно, Хёнджин! Никто из нас, правда, не обладает достаточным навыком созидательной магии, — улыбнулся Джисон, находя всё происходящее крайне весёлым развлечением. Феликсу захотелось стукнуть его по всклоченной голове, но обе руки были заняты: в одной — гном, в другой — печенье. — Но! Глядишь, и мы успеем доставить тебя в больницу раньше, чем твои сосиски отвалятся.       — Слушай, раз ты такой умный, то давай сам, а!       — Ой, не, ребята, я выступаю в качестве поддержки. Создаю атмосферу, выпускаю вайбы, сами понимаете. Никто кроме меня не справится с такой трудной задачей.       Феликс прикрыл глаза и досчитал про себя до десяти, пытаясь унять набирающее обороты раздражение. Стоящий рядом Хёнджин тяжело задышал, а затем всё-таки сказал:       — Ладно, будем считать, что это испытание, через которое мне нужно пройти, чтобы… Я ещё не придумал что именно, поэтому просто пройти, — Хёнджин размял шею. — Пообещай мне только одно, Феликс. Если я всё-таки лишусь своих пальцев, то для наших будущих детей будет существовать легенда, что я доблестно потерял их в схватке с огромным чудищем, пока добывал их папе обручальное кольцо.       Сдержать тихого смеха Феликс не смог — маленький гном тут же заинтересованно навострил ушки, прислушиваясь к незнакомому звуку. Раздражение тут же спало, потому что сердиться на Хёнджина по-настоящему выходило у Феликса из рук вон плохо. Специалист был слишком очаровательным.       — Ладно, — согласился он с улыбкой. — Так им и скажу.       — Мне нравится идея того, что ты потенциально рассматриваешь наличие у нас в будущем детей, — пробормотал Хёнджин.       Всё произошло за считанные секунды. Феликс повертел перед гномьим лицом печеньем — чужой короткий нос заинтересованно принюхался, а затем зубастый рот распахнулся, чтобы откусить кусок — от Хёнджиновых пальцев или, если повезёт, просто от печенья. И когда обслюнявленное кольцо было вызволено, гномий рот полон, а пальцы Хёнджина на месте, Феликс смог выдохнуть с облегчением.       — Знаете, я за свою жизнь много опасной херни делал, — признался Хёнджин, обессиленно падая на диван. — Но это — самое опасное.       — Ты мой герой, Хёнджин-а, — с улыбкой хмыкнул Феликс.       — Правда? — чужое лицо тут же оживилось. — Ничего такого! Ничего такого, с чем бы я не справился! Ты видел, как молниеносно я засунул руку ему в рот? Это всё мои невероятные рефлексы…       — Специалисты, — припечатал, словно поставил диагноз, Джисон. — Ну и что будем делать с этим чудовищем?       — Ты про которого из них? — уточнил Феликс. — Если про Хёнджина, то терпеть, любить и лелеять. Если про гнома, то отнесём обратно в лес.       — Может и этого, — Джисон кивнул на Хёнджина, — тоже в лес?       — Этого нет. Этот мне нравится, рано ему в лес, — покачал головой Феликс и с улыбкой взглянул на своего парня. — Хотя если будет доставать, его тоже можно.       — Ну детка!       — Никаких деток, — категорично покачал головой Феликс, а затем начал раздавать указания. — Мы с Хёнджином отнесём малыша обратно в лес, а ты, Джисон, приберёшь устроенный вами бардак.       — Да блин!       — Так тебе и надо, — злорадно ухмыльнулся Хёнджин.       — Я бы и тебя оставил убираться, — хмыкнул Феликс, обрывая на корню чужое веселье. — Но боюсь, что в таком случае от дома госпожи Ли и камня не останется.       — Кто-нибудь чувствует запах дискриминации?       — Это я пёрнул.       — Джисон, блин. Не смешная шутка.       — Да кто ж шутит.       — Походу реально не шутит.       До ближайшего леса было минут двадцать пешком. Вверх по склону, что тянулся от самых ворот города до размытых водой берегов Глубинных озёр, а затем по протоптанным дорожкам прямиком к сосновым рощам — в своё время Феликс обошёл если не их все, то большую часть, поэтому шагал вперёд уверенным шагом. Гном, обхвативший двумя пухлыми руками его шею, слюнявил завязки на толстовке, но в остальном вёл себя крайне миролюбиво — Хёнджин, правда, всё равно поглядывал на него недоверчивым взглядом.       — Тебя даже гномы любят, — восхищённо сказал он. — Просто невероятно.       — Будь здесь хён, он сказал бы, что это потому, что он принял меня за своих, — улыбнулся Феликс, аккуратно подбрасывая сползающего вниз гнома. — Я начинаю скучать по нему. Знаешь, — он повернул голову в сторону мерно шагающего рядом специалиста, — когда я только познакомился с ним, мне казалось, что мы никогда не сможем не то что подружиться, даже понять друг друга. Он будто терпел меня только потому, что Джисон в какой-то момент вцепился в меня мёртвой хваткой, поэтому пришлось научиться как-то сосуществовать.       — У меня от него мурашки, — признался Хёнджин. — Он иногда так смотрит, что хочется с головой в землю зарыться.       — Хён умеет, это да, — засмеялся Феликс, из-за чего гном выпустил изо рта шнурок и любопытно уставился на него. — Раньше было ещё хуже. До того, как мы все оказались в Алфее, он вообще ни с кем кроме Джисона не общался. Он почти не улыбался, мало разговаривал и всегда оставался настолько холодно бесстрастным, что и вовсе казался мне неживым человеком. А потом нас четверых заперли в одном блоке, — Феликс хмыкнул, — было непросто.       Первые дни в Алфее Феликс помнил особенно хорошо. Помнил то волнение, накатившее на него, когда он стоял в огромном, захватывающим своей красотой зале, и с трепетом слушал речь директора. Помнил тоску по родному дому, который пришлось оставить, по родителям и сёстрам. Он помнил выражение лица Минхо, к которому в блок подселили трёх первокурсников — у Джисона в сумке через плечо было спрятано две бутылки палёного соджу, от которого Феликса стошнило, а Сынмина вырубило прямо на ковре. Он помнил, что тогда же в первый день Минхо сказал, что все они — просто соседи, и им никогда не стать друзьями, поэтому нужно обозначить границы, а потом, противореча своим же слова, кормил Феликса зельями и помогал тащить Сынмина до кровати. Он говорил, что ему всё равно, — хотя, скорее, просто изо всех сил пытался убеждать себя — потому что за тех, на кого всё равно, не болит сердце. Минхо, наверное, и правда не хотел подпускать никого из них так близко. Не рассчитывал, не верил, не думал. Ему было достаточно Джисона, знающего наизусть его кровоточащее от ран нутро, но Джисону — нет. Он был взрывом сверхновой звезды, что своим ослепляющим светом стремился в другие Галактики. Туда, где они вчетвером каждый вечер собирались в общей комнате, чтобы обсудить случившееся за день. И никогда ни угрюмый, считающий эти посиделки сущей глупостью Минхо, ни молчаливый Сынмин, способный за весь вечер не обронить и слова, уткнувшись в книжку — никогда никто из них не пропускал эти встречи. Наверное, это что-то да значило. Потому что в какой-то момент книжки из рук Сынмина пропали, а мрачная складка меж бровей Минхо разгладилась. В какой-то момент их стало четверо. И внезапно вокруг Минхо начали появляться и другие люди тоже. Одноклассники, которые поняли, что не такой уж Ли Минхо и жуткий на самом деле, шумные девчонки из студенческого совета, Чонин. Чонин свалился на их головы внезапным первым снегом в разгар жаркого знойного лета. Он не успел проучиться в Алфее и года, потому что случилось то, что случилось, но ему было достаточно и тех девяти месяцев, чтобы намертво врезаться в сердце каждого в этой школе.       — До того, как я поступил в Красный Фонтан, — сказал Хёнджин, — у меня совсем не было друзей.       — Ни за что не поверю! Ты же принц. Наверняка было кучу желающих дружить с тобой.       — Вот именно, Феликс, я принц, — Хёнджин слабо улыбнулся, и едва заметная тень печали легла на его красивое лицо. — Никто не хочет иметь близких дел с монаршей семьёй. Иметь хорошие отношение — да. Но никак не дружбу, потому что это всегда риск. Помню, во дворце было много детей. Они никогда не брали меня в свои игры, никогда не воспринимали, как равного, потому что их родители с детства прививали им дистанцию. Раньше это ранило, а потом я как-то забил. Научился развлекать себя сам, хотя, как бы хорошо я ни убеждал себя, наверное, всё-таки я был очень одиноким ребёнком. Мне нужен был друг, — сказал он искренне, и в ту минуту Феликс словно увидел маленького Хёнджина, запертого в огромных холодных стенах замка. Окружённого кучей людей, но невыносимо одинокого, готового променять все свои дорогие игрушки и титулы на мимолётную возможность побыть обычным. — Мои родители могли подарить мне целый мир в обёрточной упаковке, но никак не человека, с которым я бы просто мог быть самим собой. Какое-то время я пытался найти этого человека в своей старшей сестре, потому что ну, знаешь, одна кровь, одна ноша, но это было самое глупое решение, которое я когда-либо принимал в своей жизни. А глупых решений я принимал много, — натянуто хохотнул он, но Феликс отчётливо смог услышать следы давно выплаканных слёз. — Нуна сделала мне очень больно. Какое-то время я думал, что даже ненавижу её. Но я не мог. Ни тогда, ни сейчас. Она ведь моя сестра, моя семья. У тебя же две сестры, ты сможешь понять это чувство. Когда ты готов простить любое зверство по отношению к себе.       Феликс мог. Потому что столько, сколько простила ему Рейчел, которой пришлось повзрослеть слишком рано, не мог простить никто. Оливия была слишком мала, чтобы придавать значение некоторым случившимся вещам — ей всегда везло оказаться где-то вдалеке, когда с Феликсом происходили страшные вещи. Залогом её беззаботного счастья было неведение, которым родители укутали её, чтобы защитить. Чтобы защитить хоть кого-то. Потому что уберечь Феликса от самого себя они не могли. Ровно как и Рейчел, которая всегда грудью бросалась защищать брата. Она простила ему всё. И потерянное детство, и страшный ожог, тянущийся от лодыжки до колена.       — Я знаю, что она тоже любит меня. Просто иногда, чтобы понять, недостаточно одной лишь любви, — тем временем продолжал Хёнджин, шагая вперёд по медленно зарастающей травой дорожке, ведущей прямиком в сосновый лес. — Нуне было тяжелее моего. Она с самого детства мечтала стать Королевой — у неё были все качества для этого, но это сраное правило наследования Короны. Она не понимала, почему такой идиот, как я, которому к чёрту не сдалась эта Корона, имеет больше прав на престол, чем она. Нуна лезла из кожи вон, чтобы доказать родителям свою ценность. Но они всё равно почему-то сомневались. До последнего, пока однажды я сам не пришёл умолять их на коленях изменить право наследования и позволить Сэре в будущем стать Королевой. Я встал ради неё на колени, — чужой голос надломлено дрогнул — и всё внутри Феликса сжалось от болезненной нежности и беспомощного гнева на тех, кто имел наглость причинить Хёнджину боль, — но она даже не удостоила меня улыбкой.       — Ты хороший брат, Хёнджин, — сказал Феликс, а затем свободной рукой крепко сжал Хёнджинову ладонь. — Как бы больно ни было твоей сестре, она не имела права поступать так. Не думаю, что мы с ней поладим. Я уже её ненавижу.       — Это дела минувших лет, Феликс. Мне больше не больно, — ласково улыбнулся Хёнджин, привычно поглаживая большим пальцем внешнюю сторону чужой ладони — странная, совершенно обезоруживающая привычка. — Теперь всё в порядке. Теперь у меня есть настоящие друзья и возможность быть самим собой. И я могу встречаться с самым невероятным парнем на свете, — вдруг добавил он странным тоном, заставляя уши Феликса алеть. — Если цена всего этого — та боль, которую мне пришлось пережить, то я готов сделать это снова.       И кто бы мог подумать, что у улыбчивого, легкомысленного Эраклионского принца за спиной была своя история, полная горьких пролитых слёз. И таких историй насчитывалось целая книга, которую Феликсу предстояло прочесть. И влюбиться в каждую из них. Влюбиться в Хёнджина с новой силой.       — И много девчонок повелось на эту душещипательную историю? — сказал Феликс, борясь с подступающей к горлу нежностью.       — Ты, конечно, не девчонка, но будешь первым, — довольно ухмыльнулся Хёнджин, возвращая себе свой привычный игривый настрой. — Я даже Чан-хёну и Чанбину этого не рассказывал. Испытываю невероятное облегчение прямо сейчас, будто скинул груз с плеч.       — Я всегда буду рад выслушать тебя, — поправив колпак на гномьей голове, сказал Феликс. — Ты можешь рассказать мне что угодно. Это останется только между нами, — гном в его руках зафырчал, — ну и этим гномом.       — Ты тоже, Феликс.       Рассказать Хёнджину хотелось многое. О Чонине, которому недавно стукнуло шестнадцать, в первую очередь. Он оставил целый год в мрачных, видевших не одну смерть стенах больницы, а Феликс, опекавший его без памяти, просто упустил тот момент, когда он стал старше. Чонин всегда казался взрослее своих лет: не столько ростом, которым он тянулся перерасти Феликса, сколько улыбчивыми, на первый взгляд совершенно беззаботными глазами. В четырнадцать они сияли ярким, полными жизни светом, в пятнадцать — устало и надломлено, а в шестнадцать в них появилось что-то совсем другое. Глаза у Чонина больше не сияли так ярко — они всё ещё улыбались каждый раз, когда видели Феликса, но вместе с тем эта присущая Чонину мягкость словно обросла крепкой стальной бронёй. Под этим взглядом Феликс больше не чувствовал себя старшим. Глупым, ещё не видевшим жизни ребёнком — да, но точно не тем, кто обещал защищать. Защищать от кого? Наверное, от самого себя. Чонин, правда, никакой опасности в Феликсе не видел даже тогда, когда он лишил его самого важного. Из Чонина вышел бы невероятный волшебник. Возможно, сильнейшим в своём поколении, имеющим все шансы однажды вписать своё имя в историю магии. Он ловил всё налету, с первого раза мог колдовать только услышанные заклинания, таскал у Феликса учебники с программой старших курсов и вместе с ним пробирался в лабораторию, чтобы опробовать новое сложное зелье. И всего этого он лишился в один миг, потому что однажды ему не посчастливилось встретить Феликса. Но Чонин ему простил: простил и причинённую ненароком, но боль, и страшную, нечеловеческую утрату. И прощал до сих пор — глупый, без памяти влюблённый мальчишка, смотревший на Феликса глазами ребёнка, повзрослевшего в один миг на целую жизнь.       Хотелось рассказать о травмирующих вещах, случившихся с Феликсом в детстве, и с последствиями которых ему приходилось бороться до сих пор. Рассказать о магии, которая отказывалась подчиняться и слушаться, которая скреблась изнутри, желая выбраться наружу и причинить кому-то боль. Но Феликс ей не позволит. Больше — нет.       Однажды Феликс расскажет ему всё. И будет знать, что Хёнджин не осудит его ни единой мимолётной мыслью.

;;;

      — Туз пики, сукин ты сын! — торжественно выкрикнула Джису, а затем хлопнула ладонью по полу с такой силой, что сидящая у неё под боком Черён испуганно вздрогнула, заваливаясь на спину.       — Ты мать мою не трогай, — опасно сверкнул глазами Джисон, а потом с лёгкой руки выкинул козырь. — Жри говно, малышка.       — Да быть не может, что у тебя столько козырей! Он точно жульничает!       — Никакого жульничества. Ловкость рук и ничего больше.       — Феликс! — вышеупомянутый крупно вздрогнул, когда Джису прикрикнула и на него тоже. — Есть что подкинуть?       — Нет, у него одни черви, — ответил за друга Джисон.       — А ты почему это в мои карты палишь? — возмущённо фыркнул Феликс и отполз от Джисона подальше, упираясь спиной в бортик кровати и прижимая к груди веер из карт.       — А черви — это которые ромбики? — уточнила Черён, всё ещё валясь на спине.       — Черви — это которые сердечки.       — Чё, реально? — удивился Феликс.       — Господи, с кем мы играем? — возвёл глаза к потолку Джисон. — Ладно. Я хожу.       Феликс про себя хмыкнул, а затем забрался обратно на пока ещё застеленную кровать — время было позднее, но спать совсем не хотелось даже несмотря на то, что день был насыщенным на события. Они с Хёнджином расстались около двух часов назад, после того, как поужинали, но Феликс какого-то хрена уже скучал. Постоялый двор, в котором Хёнджин разместился, находился не так уж и далеко от их спортивного центра —минут десять быстрого шага, и чем дольше Джисон уделывал Джису в карты, тем больше возрастало его желание свалить отсюда. Черён, кажется, полностью разделяла его желание: она широко зевнула в узкую ладонь, а после уткнулась Джису лбом в плечо.       — Допустим, я захочу поцеловать Хёнджина. Как мне это сделать? — внезапно спросил он, из-за чего голова Черён соскользнула с чужого плеча. Она открыла глаза, моргнула раз десять, а потом открыла рот, чтобы громко, эмоционально крикнуть:       — Феликс!       Ну да, Феликс. Кто же ещё.       — У меня есть смутное сомнение, что Хёнджин воспринимает меня как невинного-мальчика цветочка, которого страшно даже тронуть, — задумчиво промычал он, пальцами разглаживая складки на одеяле. — Кажется, мне придётся делать всё самому. Почему просто нельзя пропустить этот этап?       — Как же быстро растут чужие дети, — покачал головой Джисон, и Феликс увидел, как карты под его пальцами меняли масти — вот же сраный жулик. — Помню, как мы с тобой обхохатывались со слов «абсцисс» и «многочлен», а теперь ты познаешь мир секса, похоти и разврата.       — Вы смеялись над словами «абсцисс» и «многочлен»? — изогнула брови Джису. — У вас что, айкью десять? Боже, блять, Джисон, у тебя точно не было этой карты! Ты наёбываешь меня!       — Ты нас переоцениваешь, подруга, — фыркнул Джисон, с довольной улыбочкой наблюдая за тем, как агрессивно Джису набирала карты. — У нас десять суммарно.       — Говори за себя, — возразил Феликс. — Интересный факт: люди, которые в началке не смеялись над словом «абсцисс», сейчас имеют серьёзные проблемы с менталкой. Я провёл социальный опрос.       — Ой, а я-то думаю, откуда у меня «daddy issues», — закатила глаза Джису. — Так это потому что однажды я не посмеялась над словом «абсцисс», а не потому, что у меня отец свалил из семьи.       — Да, именно по этой причине.       Феликс тихо засмеялся в пододеяльник и краем глаза заметил подбирающуюся к нему на коленях Черён. Она добралась до кровати, по пути пнув Джисона пяткой, а затем, как Феликс до этого, привалилась худыми лопатками к бортику, откидывая голову назад.       — Ты хочешь мне что-то сказать? — с улыбкой спросил Феликс.       — Хочу, — согласно замычала она. — Просто слушай сердце, ладно? Не нужно искать подходящий момент поцеловать его, потому что в ином случае это будет кринжово и неловко. Просто действуй по ситуации, — Черён на пару секунд задумалась. — Когда ты поймёшь, что вот, сейчас, то дерзай.       — Какой отвратительно мудрый совет, — хмыкнул Джисон и снова провернул тот же трюк с картами, но на этот раз Джису заметила, с визгом подскакивая на ноги. — Рыгни ему в рот, Ликс.       — Хан Джисон, ах ты сука!       — Обязательно приму к сведению, — закатил глаза Феликс, а потом повернул голову в сторону Черён, чтобы мягко сказать: — Спасибо. По правде говоря, я до сих пор не особо понимаю, как должен сделать это. Наверное, в самом деле буду действовать по ситуации.       Когда Джису повалила Джисона на пол, чтобы хорошенько отпинать ногами, Хёнджин постучался в окно. Упёрся лбом в тонкое стекло и улыбнулся так широко и счастливо, что сначала Феликс перепутал его с призраком и дёрнулся на кровати.       — Ты как узнал, какая комната наша? — спросил Феликс, открывая окно. В комнату тут же проник свежий и прохладный ночной воздух. — Боже, Хёнджин.       — Прежде чем найти тебя, я постучался в пять окон, — беззаботно отозвался специалист, а затем с обезоруживающей улыбкой добавил: — Пошли на звёзды смотреть.       — Феликс, закрой окно, комары летят, — сказала Джису, не переставая бить Джисона по почкам.       — И это она сейчас не про комаров в их классическом виде. Уверен, Хёнджин сосёт так же хорошо. Ну, кровь, я имею в виду.       — Боже, Джисон, завали ебальник.       — Иди, — сказала Черён и понимающе улыбнулась, игнорируя драку за своей спиной. — Мы, если что, прикроем тебя.       — Спасибо, Черён.       Феликс быстро стянул со спинки стула толстовку, натягивая её поверх ночной рубашки, всунул ноги в кроссовки, а потом ловко вскочил на подоконник.       — Джисон, не обижай девочек, — сказал он напоследок, а затем нырнул в темноту, в которой его ждал Хёнджин.       — Это девочки пусть не обижают Джисона!       Ближе к ночи начинало заметно холодать. Феликс съёжился, когда поток прохладного свежего воздуха забрался ему за шиворот, кусая покрывшуюся мурашками кожу, а затем врезался лбом в Хёнджина, который даже не сдвинулся с места от толчка, лишь длиннющими руками обхватил чужие плечи. Его довольное лицо разглядеть удалось не сразу — территория одноэтажного спортивного комплекса освещалась всего парой фонарей у самого входа, поэтому единственными источниками света были луна — круглая и яркая, словно большой серебряный диск — и включённые в комнате лампы. Зато жар чужой кожи Феликс почувствовал сразу даже через слой одежды: горячие ловкие пальцы скользнули чуть выше локтя, погладили, а затем сомкнулись кольцом — несильно, но достаточно надёжно.       — Привет, — сказал Хёнджин куда-то Феликсу в висок.       — Привет.       Сердце встрепенулось. Но вся романтика момента разрушилась в один миг, когда Хёнджин, широко улыбнувшись, выдал:       — Пойдём Лернейскую гидру ловить?       Способность закатывать глаза в их семье передалась только Рейчел, в то время как Оливия закатывала самые грандиозные истерики, а Феликс… Феликс не умел ни того, ни другого, из искренних братских соображений отдав всё сёстрам, поэтому теперь жутко жалел, потому что закатить хотелось — глаза или истерику, Феликс ещё не решил — очень и очень сильно. А Хёнджин всё улыбался. Улыбался так, словно его предложение должно было, как минимум, впечатлить. Как максимум, заставить броситься на шею от радости.       — А я уже было испугался, что ты реально хочешь как нормальный человек пригласить меня посмотреть на звёзды, — покачал головой Феликс.       — Не дай боже. Никогда бы не додумался до такой безвкусицы, — весело хмыкнул специалист, а потом кивнул вперёд. — Пошли скорее!       На улицах города было тихо, но отнюдь не мёртво. Хёнджин шёл не спеша, с любопытством оглядываясь вокруг на разноцветные дома, в свете фонарей выглядящих ещё более игрушечными, чем днём, в то время как сам Феликс смотрел только на него, цепляясь за надёжную ладонь. Никакая красота ночного города не приковывала его взгляд так, как воодушевлённый Хёнджин, тянущий за руку вперёд, навстречу бесконечно долгой ночи — у них было время, как минимум, до рассвета, и больше, чем что-либо Феликсу хотелось показать Хёнджину солнце, лениво выбирающееся из горизонта Глубинных озёр. Когда первые неуверенные лучи касались кристально чистой, почти прозрачной воды, а спустя всего пару минут озаряли её кроваво-красным закатом. Феликс не любил этот город. Не любил эти очаровательные узкие улицы, по которым ему приходилось бродить в одиночестве или под руку с матерью, которая смотрела на него осторожно и с жалостью, не говоря ни слова, но её голос всё равно отчётливо звучал в его голове. Он не любил изогнутые витиеватые ворота на въезде в город, не любил каменные дорожки, кукольные цветники, высаженные почти по всему городу. И Глубинные озёра Феликс тоже не любил. Потому что, сидя на их берегу в полном одиночестве, ему никогда не становилось легче. Но он любил солнце, которое несмотря ни на что — какой бы сложной и мучительной ни была ночь, какими бы жуткими ни были кошмары — всегда поднималось из-за горизонта.       — А ты смеялся в начальной школе над словом «абсцисс»?       — Я и сейчас над ним смеюсь.       Чем ближе они подходили к Глубинным озёрам, тем прохладней становился влажный воздух. Ещё издалека Хёнджин увидел огромную, кажущуюся бесконечной гладь воды, отражающую блики луны, и восторгу его не было предела. Трава тихо шелестела под ногами каждый раз, когда они сходили с протоптанных дорожек, чтобы подобраться ближе к воде. Она была чуть влажной то ли из-за росы, то ли из-за высокой влажности, и легко скользила под подошвами кроссовок, из-за чего Феликс покрепче вцепился в Хёнджина, чтобы не грохнуться. Тот, впрочем, интерпретировал чужой жест по-своему, растягивая губы в довольной ухмылке.       — Не бойся. Я защищу тебя от любых чудовищ, — сказал он, а затем вгляделся куда-то вдаль, где озеро теряло границы, превращаясь в одну сплошную тёмную бесконечность. — Теперь я начинаю понимать, почему эти озёра связывают с Лернейской гидрой. Они просто огромные!       — Я и пальцем не пошевелю, если она вздумает сожрать тебя, — предупредил Феликс, а потом в противовес своим словам потянул Хёнджина на себя. — Не подходи слишком близко к воде — можешь упасть.       — Может поплавать? Вода выглядит ничего такой.       — Только попробуй. Я не хочу потом отлавливать твоё тело по всем водостокам.       — Ты одновременно такой жестокий и такой заботливый. Сексуально.       — А знаешь что? Я не против. Иди поплавай.       Красивый смех Хёнджина заполнил собой всё пространство. Они уселись прямо на чуть влажную траву, в паре метров от держащей берег ледяной воды, что стояла на месте, но всё равно складывалось такое впечатление, будто она и в самом деле обладала сознанием. Тёплое Хёнджиново плечо, к которому Феликс прижался, вытянув ноги вперёд, грело сильнее огня, а звёзды рядом с ним сияли ещё ярче — хотя он, стоит сказать, и сам был самой яркой звездой. Дышал он тихо, размеренно, закинув голову назад, чтобы открыть себе лучший вид на ночное небо, и Феликс дышал вместе с ним, подстраиваясь под его дыхание.       — Где-то к середине февраля вода обычно покрывается толстой коркой льда, — сказал он, роняя голову на чужое плечо. — Лёд настолько толстый, что здешние рыбаки совсем не боятся идти на середину озера и делать там проруби. Однажды я даже видел, как дети катались здесь на коньках — настолько лёд прочный.       — Ты тоже катался? — спросил Хёнджин.       — Никогда. Даже будучи покрытым льдом, это озеро не переставало пугать меня. Иногда, когда я очень долго засиживался у берега, смотря в воду, мне чудился острый чешуйчатый хвост и несколько пар горящих глаз, которые смотрели на меня, — Феликс на мгновение прикрыл веки, убаюканный теплом чужого тела. — Если Лернейская гидра и правда существует, то я не думаю, что она плохая, хотя всё ещё жуткая.       — Тогда я наверняка должен с ней подружиться.       — Только попробуй подойти к воде, и я точно ударю тебя.       — Разве ей не одиноко одной в таком огромном озере? — хмыкнул Хёнджин и упёрся щекой Феликсу в макушку.       — У неё куча голов. Не думаю, что ей не с кем поболтать.       — Отращивать головы — такая крутая способность. Я бы тоже хотел иметь две головы.       — Я и с одной головой еле справляюсь, — фыркнул Феликс. — А тут целых два болтающих рта, которые никак не заткнуть.       — Есть целый список вещей, которые ты можешь сделать, чтобы заткнуть мой рот. Ни одна из этих вещей, само собой, не является приличной, но ты не бойся спрашивать. Я с радостью их тебе озвучу.       — Ты идиот.       — Ага, — легко согласился Хёнджин, растягивая губы в улыбке. — По уши влюблённый в тебя идиот, Феликс.       Сердце грелось в чужих словах и прикосновениях. Ночь была тихой и безоблачной, дарящей заветное спокойствие, в котором Феликс мечтал забыться. Ему казалось, что он вот-вот может уснуть на Хёнджиновом надёжном плече, источающем желанную защиту и безопасность — на то плечо хотелось положиться.       — А ты чай с сахаром пьёшь?       — Без. А что?       — Правильно. А то ты и так сладкий.       — Иисусе, только не снова, — Феликс громко вздохнул. — Я думал, что ты завязал с этим дерьмом.       — А ты случайно не пластырь? Тогда почему мне хочется отодрать тебя?       — Ещё одно слово, и я отправлю тебя на близкое знакомство с Лернейской гидрой, — пообещал Феликс. — Будешь к ней подкатывать.       — Ладно, — нехотя сдался Хёнджин, — давай молча смотреть на звёзды. Кстати, о них. Твои родители случайно не космонавты, тогда откуда у них… Ауч! Всё, тихо ты, молчу я!       Молча смотреть на звёзды у них не получилось, потому что буквально спустя пару минут в траве что-то зашевелилось. Феликс напрягся, когда услышал шорох, и по инерции сильнее вжался в Хёнджина, готовый в любой момент дать дёру. Самого Хёнджина, впрочем, напугать подобным было очень трудно, потому он лишь весело хмыкнул и сказал:       — Как думаешь, это Лернейская гидра воодушевилась моими подкатами и выбралась познакомиться?       А шорох тем временем становился всё громче и громче, и через пару секунд из-за укрытых отсутствием света кустов показалась острая лошадиная голова. Она сверкнула горящими во тьме болотными глазами, а затем сморщила чёрный нос и громко характерно фыркнула, выбираясь из кустов дальше.       — Это келпи! — ахнул Феликс, замечая переливающуюся даже во тьме водянистую шикарную гриву. — Господи, какой же он красивый, Хёнджин!       — Хочешь погладить его? — спросил специалист, а потом, не дожидаясь ответа, поднялся на ноги, оставляя Феликса одного сидеть на траве, и шагнул вперёд.       — Что? Зачем ты поднялся? Хёнджин, бля! Нет, даже не вздумай! А ну вернись! Вернись, кому я сказал!       Но Хёнджин уже не слушал его. Он аккуратным, беззвучным шагом подбирался к водяной лошади, что следила за ним внимательным и ничуть не впечатленным взглядом. И Феликс клянётся: будь у этого келпи брови, он бы обязательно вскинул их вверх, мол, ты чего мне тут свои вонючие ручонки тычешь в лицо.       — Кис-кис-кис, малыш, иди-ка сюда.       — Это конь, Хёнджин. И он откусит тебе руку за твоё «кис-кис-кис».       — У нас уже есть визуальный контакт. Вот так, да… Иди ко мне… Бля-я-я-ять!       И вот знаете, Феликсу совсем не было его жалко, потому что заслужил. Но он всё равно поманил Хёнджина обратно к себе, собираясь пожалеть его многострадальную руку, за которую его всё-таки цапнул крайне довольный своей выходкой келпи, что сейчас с преспокойным видом увлёкся травой.       — Вот скотина, блин! — ныл Хёнджин, усаживаясь обратно к Феликсу. — Сначала гном, потом этот!       — Жизнь тебя совсем ничему не учит? — спросил Феликс разглядывая чужую покрасневшую руку — на деле укус оказался совсем слабым, будто свирепая водяная лошадь прикусила Хёнджиновы пальцы лишь в качестве предупреждения, чтобы недалёкий человек не вздумал снова сунуть куда не надо свои ручонки.       — Подуй, — с новой силой заныл Хёнджин, делая дурацкое жалобное лицо. — А лучше поцелуй. Иначе зараза дойдёт до сердца и я превращусь в мерзкую, злобную водяную лошадь.       Стоящий в стороне келпи недовольно фыркнул.       — В таком случае я буду иногда навещать тебя и приносить опарышей.       — Ты все ещё жестокий и заботливый одновременно. И это всё ещё дико сексуально.       — Тебе дважды за день чуть не откусили руку, но ты всё равно умудряешься нести чушь, — покачал головой Феликс и взглянул на Хёнджина тёплыми, смеющимися глазами.       Наверное, это был далеко не тот момент, который имела в виду Черён. Они сидели на сырой влажной траве, соприкасаясь коленями, а выглядывающая из-за высоких сосновых деревьев луна служила им свидетелем. Келпи в стороне громко чавкал, в то время как Хёнджин вот-вот готовился открыть свой рот, чтобы ляпнуть очередную очаровательную глупость. Чёрт знает, что он должен был почувствовать. Феликс просто захотел сделать это. Без раздумий, без смущения, он коснулся чужих горячих губ своими раньше, чем Хёнджин успел сказать что-то ещё, и всё остальное не имело никакого значения в ту секунду — он просто целовал Хёнджина под яркой луной и хотел целовать его дальше, всю оставшуюся жизнь и даже больше. Хотя вряд ли случившееся можно было назвать полноценным поцелуем — Феликс разбирался в поцелуях так же ужасно, как Джисон в зельях, но тот свой жест мог толковать лишь жгучей, рвущейся наружу любовью, что нельзя было описать словами. Только так: на долю жалких секунд прижаться своими губами к другим без всякого пошлого подтекста и сказать больше, чем могли бы передать всякие слова.       — Вау, — сказал Хёнджин, когда Феликс отстранился. — А можно ещё раз? Или это ограниченное поощрение, и мне каждый раз нужно сунуть руку в чей-то рот, чтобы ты целовал меня?       — Идиот, — с нежностью выдохнул Феликс. — Ну же. Целуй меня.       Феликс завалился на спину, падая на влажную траву, когда Хёнджин навалился сверху. Горячий, нетерпеливый, целующий Феликса то в щёки, то в лоб, то в дрожащие губы, совсем не знающие, как правильно отвечать на чужие поцелуи, он был тем, в ком Феликс нашёл желанное успокоение в ту ночь. Сердце билось с удвоенной силой, но больше не от страха или тревоги. Лишь от всепоглощающей любви.       — Мне хочется сказать какую-то глупость по поводу твоих губ, но ты лишил меня всех заготовленных слов, — пробормотал Хёнджин, прижимаясь своим лбом ко лбу Феликса. — Мне впервые за восемнадцать лет нечего сказать.       — Я буду считать это своей маленькой победой, — улыбнулся Феликс, а затем краем глаза заметил подобравшегося к ним со спины келпи, что любопытно склонил большой нос ниже, а затем, принюхавшись, начал жевать волосы на Хёнджиновом затылке.       — Эй, ты! Какого хрена? Это тебе не трава! Ты чего удумал?! Феликс, не смейся! Он сейчас с меня скальп снимет!       И той ночью под покровом яркой луны все монстры, что скрывались на дне Глубинных озёр, трусливо жались друг к другу, страшась самой страшной магии, которая рождалась там, где два сердца любили друг друга.

;;;

      Иногда Чонин сбегал из больницы. Чёрт знает как пробирался через армию дежурящих денно и нощно медсестёр, от глаз которых ничто никогда не могло укрыться, а потом исчезал на много часов не пойми где. Исчезал он так же внезапно, как и возвращался, и всегда в компании Феликса — так случилось и в этот раз. Заведующая отделением позвонила ему после обеда, прямо перед парой по рунам, и попросила Феликса привести Чонина обратно до начала вечерней смены, потому что перед ужином ему предстояли ещё процедуры. И Феликсу ничего другого не оставалось, кроме как оставить рюкзак с учебниками на Джисона, а самому, через окно на первом этаже в мужском туалете, выскользнуть наружу.       Чонин как обычно ждал его у игровых автоматов, расположенных в торговом центре, в который они частенько раньше все вместе таскались за покупками, и к тому времени, как Феликс добрёл до него, он уже успел спустить все свои деньги.       — Последняя монета, хён, — сказал он не оборачиваясь, когда Феликс остановился у него за плечом. — Если у меня не получится, то давай просто разобьём это стекло, украдём все игрушки и убежим.       — Хочешь заночевать в обезьяннике? — уточнил Феликс и взглядом проследил за тем, как кран, управляемый тонкими Чониновыми пальцами, двинулся вперёд.       — С тобой хоть на край света. Так, ладно. Мне нужно сосредоточиться.       Феликс беззлобно фыркнул, когда Чонин толкнулся языком в щёку, а после состроил такое серьёзное напряжённое лицо, словно никогда раньше не сталкивался ни с чем более трудным. Он стоял посреди торгового центра в пижамных больничных штанах и шлёпках, ершистый и юный, с исколотыми от капельниц предплечьями и выплавленным из стали хребтом — каждый раз, когда Феликс смотрел на него, сердце исходилось от боли и нежности. Каждый раз ему не хватало слов, чтобы описать, что он чувствует, и каждый раз Чонин понимал его без слов. Он сощурил внимательные раскосые глаза, наводя кран на нужную игрушку, а затем, выждав пару секунд для уверенности, нажал на кнопку — слабые механические щупальца подцепили небольшого единорога, которого Чонин пытался вытащить больше трех месяцев, и потащили вверх. Чонин задержал дыхание, от нетерпения уткнувшись лбом в стекло игрового автомата, а когда игрушка всё-таки упала обратно, не дотянув до конца совсем немного, не смог сдержать громкого разочарованного вздоха.       — Ты же понимаешь, что это развод? — спросил Феликс, когда Чонин несильно ударил рукой по автомату. — Ты никогда не сможешь вытащить здесь игрушку.       — Чудеса на то и чудеса, хён, чтобы случаться тогда, когда их никто не ждёт, — ответил ему мальчишка, бросив последний печальный взгляд на игрушку, а после перевёл его на Феликса, растягивая покусанные губы в улыбке. — Я собираюсь встретить настоящего единорога, а потом, ну, знаешь, оседлать его и отправиться на край света. Отправишься со мной, хён?       — Я сомневаюсь, что на краю света ты найдешь что-то интересное. Тем более, — Феликс щёлкнул пальцем по чужому носу, — чтобы отправиться на край света, для начала тебе нужно выписаться из больницы. А с таким успехом это никогда не случится.       — Ни одни стены в мире не смогут держать меня так долго, — хмыкнул Чонин. — Итак, я потратил все свои деньги, а теперь хочу есть. Как насчёт того, чтобы купить мне вкусненького, а? Клянусь, меня скоро начнёт тошнить этой мерзкой больничной едой. Первым делом как выпишусь, наемся до отвала!       — Нам нужно вернуться до вечерней смены, — предупредил Феликс, но всё равно позволил подхватить себя под руку и потащить куда-то вперёд.       — Получается, у нас с тобой целая вечность в распоряжении, хён. Нельзя терять её понапрасну!       Когда-то Феликс думал, что у них и в самом деле есть вечность. Он думал о том, как много вещей им предстоит совершить, как много воспоминаний создать, а потом всё рухнуло в одночасье. Потом завтра не наступило, хотя обещало, хотя клялось. Оно наступило для кого-то другого, но не для Феликса, который оказался навсегда запертым в невыносимом, адском «вчера». То «вчера» отобрало у Феликса Чонина, который прямо сейчас хватал его за тёплую руку и жался плечом ближе, комментируя всё, что попадалось на глаза. Оно отобрало то, что Феликсу хотелось оберегать больше всего на свете: Чонинов сияющий взгляд, его мечты, надежду. Жестокая, нечеловеческая несправедливость, случившаяся с тем, кто заслуживал весь в мир в подарочной упаковке.       — По преданию, тот, кто сможет поймать единорога, может попросить у него исполнение одного любого заветного желания, — сказал Чонин, когда они устроились на деревянной скамье в парке после того, как пообедали купленным в уличном ларьке токпокки.       Солнце светило ярко. Оно мягко касалось Чониновых бледных щёк и лба, оставляя на его коже сияющие блики, то и дело заставляя его щуриться и прикрывать ладонью глаза. Феликс ласково перебирал чуть спутанные волосы на его голове, которую тот устроил на чужих коленях, бессовестно закинув ноги на спинку скамейки. Жизнь вокруг них продолжала идти своим чередом.       — И что бы ты загадал, если бы смог поймать его?       — Это просто, хён, — Чонин улыбнулся уголками губ, гоняя во рту леденец, и взглянул снизу вверх на Феликса. — Я бы загадал, чтобы ты никогда не знал печали.       «Глупый, глупый ребёнок», — думал Феликс, с болезненной нежностью во взгляде перебирая ему волосы. Разве можно так? Разве можно наивно обнажать беззащитную уязвимую шею, слепо идти в чужие руки, доверчиво заглядывать в глаза и желать подарить мир тому, кто этот самый мир однажды уже отобрал у тебя? Нельзя. Конечно же, нельзя. Пожалуй, если бы Чонин научился его ненавидеть, им всем было бы легче. Но он не научился: не смог или просто не захотел, выбрав до самого конца любить чудовище, отобравшее у него всё.       — Я бы загадал, чтобы ты был счастлив, Чонин, — сквозь ком в горле сказал Феликс.       — И ничего тогда не поменяется. Потому что я уже счастлив, хён, — Чонин прикрыл глаза, виском прижимаясь к чужому животу. — Я съел самые вкусные токпокки в мире, на улице отличная погода, солнце греет мне лицо, и я лежу на твоих коленях. Что ещё нужно для счастья? Минхо-хён приходил на днях.       — Правда? — Феликсовы пальцы на мгновенье замерли, а затем снова взялись перебирать чужие волосы. — И что говорил?       — Ничего, — Чонин хохотнул. — Как обычно, кстати. Он и до этого иногда приходил. Только не говори ему, что я сказал тебе. Хён пообещал, что убьёт меня, если я кому-нибудь проболтаюсь.       — Это похоже на него.       — Минхо-хён такой чудик, честное слово. Он просто приходил ко мне в палату, притаскивал какие-то сладости, а потом усаживался на стул и молча пялился в окно, — Чонин сжал между зубов леденец, раскусывая его напополам, и очаровательно сощурился, когда особенно яркий луч солнца упал ему на лицо. — Он мог сидеть так часами, не проронив ни слова. Иногда ещё он читал книжки, которые потом оставлял мне, но чаще просто смотрел в окно. Странно, конечно, но мне почему-то всё равно было комфортно. Мы ведь и до этого никогда почти не общались наедине, хотя и проводили столько времени в одной компании. Вот я и привык, наверное. Привык к тому, что он приходил, усаживался на стул, смотрел в окно, а потом через пару часов уходил, постучав меня по голове. Иногда он стучал с такой силой, что мне казалось, что он хочет проломить мне макушку. И вот хён всё молчал и молчал, а я, знаешь, всё равно чувствовал, что мы общаемся. Безмолвно, в полной тишине, не говоря ничего друг другу. Но Минхо-хён всё равно понимал меня. И я его — тоже.       — У Ли Минхо самое большое и доброе сердце, — мягко хмыкнул Феликс, одной ладонью прикрывая Чонину глаза от солнца. — И мир никогда не должен узнать о нём, потому что помимо всего прочего это сердце очень легко разбить.       — Кажется, что-то очень беспокоит его в последнее время, — Чонин заворочался на чужих костлявых коленях, пытаясь удобней устроить вертлявую голову. — Что думаешь по этому поводу?       — Понятия не имею. Это же хён. Один дьявол знает, что у него там внутри. Хотя вчера он сказал, что не пойдет с Джисоном на Летний бал, — Феликс улыбнулся, вспоминая чужое скривившееся в отвращении лицо. — Один раз он как-то уже смог затащить его туда. Не помню, рассказывал ли я тебе это, но в тот год кто-то выпустил из вольера Огненных крабов. Мне и подумать страшно, что будет в этом году.       — И как только Джисон-хён умудрился стащить ключи от вольера? — засмеялся Чонин. — Ты уже нашёл себе пару на бал?       Феликс чуть заметно сморщился. Летний бал, который проводился на последней неделе июня прямо перед каникулами, всегда становился самой главной темой для обсуждения ещё зимой, когда на дворе лежали огромные непроходимые сугробы, а до лета предстояло дожить, чем не каждый мог похвастаться. Для ученического совета это была самая большая головная боль, потому что украшение главного зала Алфеи всегда скидывали на хрупкие плечи Йеджи и её команды. Феликс до сих пор помнил, как они с Сынмином изрезали себе все пальцы, пытаясь вырезать разноцветных бабочек из глянцевой бумаги. Ещё он помнил ту суету и воодушевление, что царили в воздухе накануне, когда мальчики и девочки пытались пригласить друг друга на бал в качестве партнёров — часто ими становились ребята и из других школ тоже, поэтому в ночь Летнего бала, который длился аж до шести утра, пока из-за горизонта не встанет солнце, в Алфее творился самый настоящих хаос, потому что специалистам из Красного Фонтана не нужен был повод, чтобы потрепать Йеджи нервы. В позапрошлом году он сопровождал её на бал — красивую, в длинном чёрном платье в пол из фатина, в котором она первую половину ночи растаскивала по углам специалистов, а вторую улепётывала вместе со всеми от Огненных крабов. Чонин часто говорил, что хочет пойти на Летний бал вместе с ним — то был его первый год в Алфее и самый первый бал, на который он так и не смог попасть, потому что не успел. И Феликс больше не представлял, как может пойти туда без него.       — Ну же, хён, как его имя? — Чонин нетерпеливо хмыкнул. — Он из школы? Я знаю его?       — Нет. Мы познакомились совсем недавно, в марте, — качнул головой Феликс и убрал мешающую прядь волос с чужих любопытно наблюдающих глаз. — Помнишь, я рассказывал, что мы ходили в Сумрачный лес за новым цветком Сынмину? Так вот, тогда мы и встретились. Его зовут Хёнджин. Он вместе со своими друзьями стащил с базы сверхбыстрый военный корабль, который упал над лесом, а потом они попали в ловушку к Тихусу-плотоядусу.       — Звучит так, будто он полный придурок.       — Самый настоящий, — с тёплой улыбкой согласился Феликс. — Но он очень хороший, правда. Знаешь таких людей, которые именно то, чем кажутся? Вот и Хёнджин такой. У него всё на лице написано.       — У тебя тоже, хён, — внезапно сказал Чонин, а потом не спеша поднялся, принимая вертикальное положение, и привалился к чужому плечу. — Кажется, ты влюблён в него по уши.       И впервые за всё это время Феликс наконец мог честно произнести это вслух. Чонин подобрал под себя ноги, скинув перед этим на землю шлёпки, в которых он обычно шастал по коридорам больницы, и взглянул куда-то вперёд, на крону трепещущих на ветру зелёных деревьев. Солнце слепило в глаза, грело макушку и наверняка собиралось оставить Феликсу на память пару веснушек аккурат на лбу или щеках — прошлое лето Феликс запомнил, как самое страшное в своей жизни, и Чонин наверняка тоже. От него пахло медикаментами, больничным антисептиком, леденцами, утраченным детством и непоколебимым, исступлённым желанием жить даже сквозь утрату. Этим летом в свои шестнадцать он был старше, чем Феликс, и эта разница ощущалась кожей, когда они сидели бок о бок, греясь под тёплым июньским солнцем. Эту разницу больше нельзя было восполнить: нельзя перенести Феликса на целую жизнь вперёд и нельзя вернуть Чонина обратно в беззаботные пятнадцать, в которых он не знал горя. Теперь между ними образовалась такая несоразмерная пропасть, что едва ли однажды кто-либо из них сможет преодолеть её. И хотя Чонин был здесь и сейчас, Феликс всё равно знал, что навсегда потерял его. Безвозвратно и неотменимо.       — Поговори со мной, хён. Не нужно делать такое лицо, — Чонин несильно пихнул его в плечо лбом и улыбнулся так, что надломленное в груди сердце было готово разбиться окончательно. Длинные трепещущие ресницы, вечно улыбающиеся, но умные серьёзные глаза и полное отсутствие магии в крови — и спустя сотню лет Феликс был готов отдать ему всю свою магию до последней капли. Он был готов встать на колени столько раз, сколько потребуется, молить богов о снисхождении до конца жизни, но ничто из этого не имело никакого смысла. Никакие боги не могли вернуть Чонину утраченную однажды магию. Она покинула его тело раз и навсегда, оставив истерзанную вымученную душу одной лишь силой воли поднимать Чонина на ноги. Заново учиться дышать, ходить, жить. Было больно, но Чонин научился. А Феликс — нет. — Я не могу сейчас отправиться на поиски единорога, чтобы загадать ему забрать все твои печали, потому что мне нужно до пяти вернуться в больницу, иначе заведующая Ким оторвёт мне уши.       — Хватит говорить глупости. Позаботься о себе сначала.       — Я совру, если скажу, что мне больше не больно, хён, — сказал Чонин, уткнувшись носом Феликсу в плечо. — Иногда я думаю о том, что потерял, сколько всего не успел, а потом я думаю о том, сколько ещё потеряю и не успею, если продолжу лишь плакать и жалеть себя. Жизнь продолжается, хён. Нравится нам это или нет, но она не остановится, чтобы дать время. Она будет продолжать идти, сменять зиму на весну, двигать солнце на небосводе, и я больше не хочу терять и минуты. Я хочу жить. Я хочу, чтобы и ты продолжал жить. Чтобы ты, как и я, смог оставить случившееся позади; чтобы ты перестал смотреть на меня такими глазами. Потому что этот твой взгляд, хён, — Чонинов голос дрогнул, когда он пальцами вцепился Феликсу в ладонь в каком-то совершенно отчаянном, полном надежде жесте, — он моя самая главная потеря. Потому что ты смотришь на меня так, будто я болезненная гнойная рана, которая напоминает тебе о тяжёлом прошлом. Ты не можешь вернуть мне магию, хён. Но ты можешь вернуть мне свой взгляд, в котором нет боли, когда ты смотришь на меня.       Жизнь продолжалась. Она продолжалась и тогда, когда для кого-то другого она навсегда остановила свой ход. Жестокая, несправедливая, желанная. Феликс толкнулся языком в нёбо, пытаясь сдержать подкатывающиеся к горлу слёзы, и взглянул на их сцепленные руки — запомнить Чонина раной было бы профанацией. Он был светом, что ворвался в Феликсову жизнь порывом внезапного тёплого ветра, и светом он останется даже тогда, когда потухнет.       — Это сложно, — честно признался он. — Это сложно, даже спустя столько времени.       — Я знаю, хён. Учиться жить заново трудно, но я готов попытаться снова. Столько раз, сколько нужно, если ты попробуешь сделать это со мной, — Чонин поднялся со скамьи, не выпуская из своей руки руку Феликса, и потянул его на себя, заставляя тоже подняться на ноги. — Я не хочу останавливаться. Я хочу сделать ещё столько вещей. Господи, я так хочу жить, хён! Хочу увидеть море, хочу научиться лепить из глины, хочу посадить дерево, хочу отправиться на край света! Я столько всего хочу!       И Феликс тоже хотел. Хотел, чтобы Чонин увидел море, научился лепить из глины, посадил дерево, отправился на край света. Он хотел ему всего самого лучшего в жизни и ради него был готов учиться жить заново.