Однажды в Алфее

      Старые дубовые половицы скрипели под ногами, этой лестницей — невысокой, с парой прогнивших ненадёжных досок, через которые приходилось переступать — давно никто не пользовался. И на каждый свой неуверенный шаг Феликс задерживал дыхание: не то от витавшей в воздухе пыли, не то от напряжения, сковавшего его тело в преддверии ещё не состоявшейся проделки.       Родителям это не понравится. Рейчел, впрочем, подобное мало беспокоило. Она шла впереди твёрдой и смелой, но тихой поступью, иногда оглядываясь на тащащегося сзади младшего брата. Одной рукой она крепко держала Феликса за руку, а во второй у неё был зажат тяжеленный толстый фолиант, стащенный из отцовского кабинета. «Родителям это не понравится вдвойне», — думал Феликс, вздрагивая от каждого постороннего взгляда. Надо бы, конечно, всё это прекратить. Потянуть сестру за руку, напомнить, что происходящее — очень, очень дурная идея, и что родители будут ругаться, а Феликс не любил, когда они ругались. Он вообще не любил, чтобы и кто-то другой ругался. Ему на прошлой неделе исполнилось девять, и он очень гордился этой цифрой, называя себя взрослым. Гордился и расстраивался, когда Рейчел насмешливо называла его малышнёй, а потом унизительно трепала и по без того вечно всклоченной макушке. Рейчел четырнадцать, и её авторитет был неоспорим: она ходила в клёвую магическую школу «Алфея», в которой училась разным крутым заклинаниям и умела всего за пару минут доплывать до другого берега озера, расположенного не так далеко от их дома. А Феликсу всё ещё было девять, и его ещё не до конца сформировавшееся личное мнение ломалось под гнётом крутости старшей сестры, на которую страшно хотелось быть похожим. Вот Феликс и молчал. Иногда, правда, попискивал что-то вроде:       — Мама расстроится, а папа будет ругаться.       Но на Рейчел чужие слова никак не действовали.       — Мама не расстроится, а папа не будет ругаться, если никто ничего не узнает, — сказала она, а затем отпустила руку брата, когда они добрались до самого верха лестницы, упираясь в закрытую на щеколду дверцу, ведущую на чердак. — На, подержи.       И протянула Феликсу фолиант, вес которого он еле как удержал, пошатнувшись на месте и прижав драгоценную книгу к груди. Она была большой, с кучей пожелтевших от времени старых страниц, обвитая кожей, потрескавшейся в кое-каких местах, и чтобы обхватить эту книгу полностью Феликсу понадобилось две руки. Сердце взволнованно билось в груди, когда он коснулся пальцами толстого корешка — никогда раньше Феликс не держал в руках что-то настолько ценное. В этой книге хранилось столько заклинаний, столько таинств и чудес, что даже просто касаться её казалось Феликсу самым настоящим волшебством. А как же сильно он хотел поскорее вырасти и выучить их всех! Как же сильно ему хотелось покорить магию: научиться всем тем вещам, которые умели сестра и отец — уважаемый межрасовый дипломат, способный вытворять такие вещи, которые Феликсу и не снились. Но ему всё ещё было девять, и мама постоянно повторяла, что нельзя торопить события, особенно там, где была задействована магия. Феликс всегда послушно кивал и всё никак не мог дождаться, когда ему позволят колдовать что-то сложнее, чем базовые элементарные заклинания, которым их учили в школе и которые Феликс мог колдовать с закрытыми глазами, настолько легко ему давалась программа. Учителя говорили, что он талантливый, одноклассники восхищались, желая дружить, а родители гордились. А Феликс так хотел, чтобы им гордились! Чтобы Рейчел воспринимала его как равного, поэтому все сомнения тотчас развеялись, оставляя лишь бьющее через край возбуждение, когда сестра толкнула вверх дверь, поднимая в воздух клубы пыли.       — Под ноги смотри. Если расшибёшь нос, родители прибьют меня.       На чердаке было темно, но не слишком: полуденное солнце пробивалось сквозь большое, покрытое грязью витражное окно, блики от которого вырисовывали причудливые разноцветные узоры на деревянных половицах — Феликс загляделся.       — Не тормози, — сказала Рейчел и забрала из чужих рук книгу, без сомнений усаживаясь на пыльный пол. — Давай быстрее! Ты же так хотел поколдовать. Уже не хочешь?       — Хочу, конечно! — возразил Феликс и уселся рядом с сестрой, подгибая под себя ноги.       Рейчел стянула с тонкого запястья резинку и собрала тёмные густые волосы в кривоватый, съезжающий на затылке хвост. Она слегка поморщилась из-за летающей в воздухе пыли, а затем начала листать лежащий на коленях фолиант с серьёзным, но от этого не менее довольным лицом — сестра тоже впервые держала в руках подобную драгоценную книгу и тоже испытывала схожее с Феликсом возбуждение.       — Вот это подходящее, думаю, — чужой тонкий палец остановился на заклинании. Феликс поёрзал на месте от нетерпения и впился взглядом в текст, желая поскорее начать. — Начинаем вместе. Только не перепутай ничего, понял? Читай строго по тексту.       — Я не маленький, нуна. Давай уже.       Никогда на свете Феликс не чувствовал себя счастливей, чем в тот момент, когда первые слова сорвались с его губ, постепенно образуя магические цепочки. Тогда ему казалось, что он может всё. Что магия способна подарить ему весь мир и пару новых, ещё неизведанных. Он чувствовал, как точечно в его теле образовывалось невероятное ощущение; как оно скользило вверх по венам, прямиком к сердцу; как клубилось в животе, отзываясь мурашками по всему телу. Господи, как же невероятно это было! Когда воздух в лёгких заканчивался, а слова всё лились и лились нескончаемым потоком, приятно ложась на язык, словно рождённые где-то глубоко внутри Феликса. Словно они всегда были в нём, и вот теперь он наконец позволил им выбраться наружу, обрести оболочку и стать захватывающей первозданной магией, способной разрушать целые города и созидать новые.       Феликс помнил, что был счастлив как никогда прежде. И что на смену этому счастью пришла боль — нечеловеческая, дробящая кости боль, которая вцепилась в Феликса мёртвой хваткой и не желала отпускать даже спустя много, много лет.       Кажется, Рейчел первой поняла, что что-то пошло не так. Но было уже поздно. Феликс закричал, когда грудь прострелило невыносимой, острой болью, в один миг выбившей из лёгких весь воздух, заменив его жгучим азотом — кричать было больно, но не кричать Феликс не мог. Последнее, что он почувствовал, это то, как рука Рейчел, сжимающая до этого его руку — последняя нить, держащая Феликса в сознании, — исчезла, оставляя Феликса один на один с этой болью.       А потом собственный крик заглушил другой — истошный и душераздирающей, принадлежащий самому дорогому человеку, которого Феликс любил больше, чем что-либо ещё. Он открыл глаза. И то, что Феликс там увидел, навсегда намертво отпечаталось на изнанке его век.       Вокруг был огонь. И в этом огне горела Рейчел.       Она лихорадочно трясла ногой, пытаясь сбросить всепожирающее, медленно движущееся вверх по ноге пламя, и громко звала о помощи. И Феликс горел вместе с ней. Боль ломала изнутри и снаружи, крошила кости, взрывала вены, кипятила кровь, но ничто из этого не убивало так, как страшный, полный мольбы крик старшей сестры.       — Нуна… Нуна…       Слёзы застилали глаза, когда Феликс, распятый на полу, попытался шевельнуться в сторону сестры, скребя короткими пальцами по деревянному полу. Тело не слушалось. Как бы отчаянно Феликс ни пытался, превозмогая боль и глотая горячие слёзы, он мог лишь беспомощно звать на помощь и цепляться плывущим взглядом за постепенно теряющий свои очертания силуэт Рейчел. Чернота наступала со всех сторон. Чернота была внутри.       — Пожалуйста… Кто-нибудь! Мама! Папа!..       Последнее, что Феликс увидел, прежде чем провалиться в мучительную темноту, был отец, ворвавшийся на чердак и в считанные секунды оттащивший Рейчел дальше от губительного огня, окутавшего Феликса с ног до головы. Он изо всех сил постарался зацепиться за его голос, за голос мамы, зовущий откуда-то издалека, но злое мерзкое нечто было громче. И сильней. Оно жило у Феликса под кожей, всё это время смешивалось с кровью, каждый раз целясь прямиком в сердце, и в один день наконец стало его частью. Частью Феликса. Не волшебная магия, созидающая миры, а лишь тлетворная, подобная смерти чернота, умеющая только причинять боль другим.       В тот день родители не ругались. Они плакали. И Феликс — тоже. Плакал и ненавидел.       — Феликс. Эй, Феликс. Проснись.       Феликс резко распахнул глаза, подрываясь на смятых влажных от пота простынях, и врезался лбом в Сынмина. Тот не успел вовремя отскочить, и удар пришёлся ему аккурат в подбородок: не сильно, но вполне ощутимо. Но он ничего не сказал. Лишь слегка сморщился, а затем посмотрел на Феликса своими спокойными глазами.       — Тебе приснился плохой сон, — сказал он. — Просто сон. Сейчас всё в порядке.       Сердце бешено билось в груди. Феликс скомкал в дрожащих пальцах одеяло, краем сознания всё ещё оставаясь во сне, который и не был сном вовсе — осколком прошлого, ранившего даже спустя столько лет. Господи, как же давно это было? Прошло почти десять лет, но Феликс до сих помнил каждую деталь в подробностях — жестокие игры его разума, не иначе, потому что иногда Феликс не помнил, что ел на завтрак. Скрип дубовых, местами прогнивших от времени половиц, тяжесть старого фолианта, витающий в воздухе запах пыли и солнца, крик Рейчел. Отделить иллюзию от реальности было почти невозможно.       Феликсу казалось, что он всё ещё спит. Что страшный сон не закончился и никогда не закончится, но Сынмин, сидящий на краю его кровати, был настоящим. Слегка заспанный, внимательный, с отпечатком, едва заметного для других, беспокойства на лице.       — Извини, — выдавил из себя Феликс спустя некоторое время, когда способность говорить снова вернулась к нему. — Я разбудил тебя. Ещё и ударил. Больно?       — Нет, — друг качнул растрепавшейся ото сна головой. — Ты в порядке?       — Типа того, — Феликс попытался выдавить из себя вымученную улыбку, прикладывая всё ещё слегка подрагивающую ладонь к потному лбу. Сердцебиение постепенно возвращалось к своему обычному ритму, но голова болела нещадно — обычно после подобных сновидений Феликс ещё долго приходил в себя, ощущая слабость на протяжении всего дня. — Который сейчас час?       — Половина шестого, — Сынмин бросил ещё один внимательный взгляд на чужое лицо, проверяя, правда ли всё в порядке, а затем поднялся и направился к своей кровати. — Ещё даже солнце не встало. Поспи ещё немного. Принести тебе что-нибудь? Воды?       — Я уже не усну, — покачал головой Феликс и опустил босые ноги на чуть прохладный пол. — Всё хорошо, ложись.       Некоторое время Феликс неподвижно сидел на месте, наблюдая за ворочающимся в кровати Сынмином. Он утих через пару минут, завернувшись с головой в одеяло и повернувшись лицом к стене, и больше не двигался. Не первый раз ему приходилось будить Феликса от кошмаров и не в последний — иногда становилось легче, иногда — нет. Иногда Феликсу снились и хорошие сны тоже, а иногда вообще ничего не снилось, но чаще это были или кошмары, в которых Феликс обязательно причинял кому-то боль; или воспоминания из прошлого, как сегодня. Очень часто ему снился родной дом, на чердаке которого много лет назад случилось страшное. Снились родители, сёстры, снился Чонин. Последний — особенно часто. В тех снах Феликс видел беззаботное время, проведённое вместе, но каждый такой сон заканчивался одинаково: предлетним майским днём, отобравшим руками Феликса у Чонина всё.       Когда Феликс вышел из комнаты, тихо закрывая за собой дверь, Джисон уже не спал. Он всегда подрывался за пару часов до занятий, даже если прошлой ночью лёг очень поздно. Так было и в этот раз. Он стоял у окна в одних пижамных штанах, пил воду из гранёного стакана и подкармливал сонную Мухоедку грецкими орехами.       — Доброе утро, — сказал Феликс, зевая в ладонь. — Ты на пробежку?       — Доброе. Ага, — Джисон удивлённо глянул на друга, что направился к тумбочкам, чтобы достать стакан и тоже выпить воды. — Ты чего так рано проснулся? Опять кошмары?       — Каждый раз они всё реалистичней и реалистичней, — Феликс поёжился в плечах и опёрся бёдрами на столешницу, делая глоток воды. — Можно с тобой? Ну, на пробежку?       — Ты же ненавидишь такое, — изогнул брови Джисон.       — Мне нужно проветриться. Голова раскалывается.       — Ладно, пошли, — Джисон закинул последний орешек довольной, отлично прижившейся в этой комнате Мухоедке в рот, а затем направился в свою с Минхо комнату, чтобы переодеться. — Только если будешь отставать, оставлю тебя в лесу.       Феликс фыркнул и последовал чужому примеру. А через пятнадцать минут они уже были на улице: шли по пустынной аллее, ведущей прямиком к воротам Алфеи, огороженной магическим лесом для защиты. Лес тот был совершенно безвредным для студентов, часто шастающим в него, а также для других, кто не имел при себе злого умысла навредить — во времена Великой Магической войны, которая длилась без малого двадцать лет, этот лес и стены Алфеи стали убежищем не только для учеников, но и для гонённых преследуемых магов и магинь. Родители не застали той войны. Она закончилась за несколько лет до их рождения, а бабушка с дедушкой — да. Они видели мир до реформ, мир в разгар страшной, жестокой войны, во времена которой пролилось немало фейской крови, и нынешний мир тоже — тот мир, за который боролись и умирали. Чтобы теперь такие, как Феликс, могли жить беззаботно, познавая и учась магии не спеша, без страха за собственную жизнь. В этом мире больше не было разделения на достойных жизни или нет; в этом мире волшебники, обычные люди, оборотни, драконы, кентавры и другие магические расы учились жить бок о бок друг с другом, выбирая мирное небо, а не бесконечные кровопролитные войны. И Феликс любил этот новый мир всем сердцем. Любил и с самого детства обещал себе стать тем, кто сможет уберечь его.       — Давай наперегонки до старого дуба, — сказал Джисон, когда они вышли за ворота школы.       — Ты шутишь? — хмыкнул Феликс, разминая плечи. — Я пропустил буквально все уроки по боевой магии, а на физкультуре всегда отсиживаюсь в сторонке. Будет славно, если у меня хватит дыхалки хотя бы на половину пути.       — Боже, ну и что же ты будешь делать, когда вы с Хёнджином начнёте заниматься сексом? — улыбнулся Джисон и наклонился, чтобы завязать шнурок на кроссовке. — Чувак, ты должен продержаться хотя бы десять минут.       — Никому я ничего не должен! — возмутился Феликс и попытался пнуть друга ногой, но тот оказался шустрее, бросаясь в бегство. — Спорим, ты продержишься и того меньше? Курильщик чёртов.       — Ты мне сейчас секс втроём предлагаешь?       — Нет. Предлагаю тебе заткнуться и бежать.       Дыхалка у Феликса и вправду была ни к чёрту. Он пропустил почти все уроки по боевой магии в этом, да и в прошлых семестрах тоже с позволения директора и появлялся только на зачётах, чтобы наколдовать какое-нибудь самое элементарное заклинание и набрать минимальный проходной балл. Не потому что не умел ничего другого, а потому что боялся. Никто не мог предугадать, когда магия внутри него снова захочет выйти из-под контроля, а давать ей почву для этого Феликс не собирался. Но даже так он никогда не думал, что теряет что-то важное: сама мысль навредить кому-то даже в тренировочном спарринге под зорким контролем учителей, приводила его в ужас. Созидательная магия нравилась ему куда больше. Ему нравились руны, эликсиры, языки других рас и зельеварение, которому он учился и учился, собираясь однажды придумать множество новых зелий от болезней, с которыми сейчас не была способна справиться даже магия. Однажды Феликс собирался вернуть Чонину потерянное, и ради этого он был готов учиться днями напролёт, превозмогая все страхи и сомнения.       А Джисон, наоборот, обожал боевую магию. И был в ней удивительно талантлив, но даже при всём этом он всегда проигрывал Минхо в спарринге, но вовсе не потому что тот был старше Джисона на год и знал кучу других заклинаний. Джисон знал их тоже — просто Минхо был сильнее. Во всём. В боевой магии, в созидательной, в зельях, в рунах, в языках, в запрещённых проклятьях и порчах. Он никогда не проявлял к чему-то интереса, никогда его глаза не горели, как у Сынмина на травологии или у Феликса на зельях. Ему всегда было всё равно, но даже так Ли Минхо неизменно оставался лучшим во всём. Выкаленная собственными силами или передавшаяся по крови черта характера, Феликс не знал. Он вообще мало что знал о Минхо, хотя смело мог назвать себя его другом — столько вещей их связывало, что остаться друг другу никем было просто невозможно.       Ли Минхо ненавидел праздники, утро, молоко, слишком горячую пищу и шумных людей. Он имел сложные отношения со своей семьёй, никогда не говорил о матери или об отце и всегда выходил из себя, когда кто-то пытался списать все его успехи и достоинства лишь на влияние известной фамилии. Ли Минхо не интересовали другие люди, его не трогали печальные истории или слёзы, и иногда Феликсу казалось, что девятнадцать в его паспорте — лишь чья-то ошибка, потому что чужие бесстрастные глаза смотрели так, словно видели всё в этом мире и ничто больше не могло их удивить. А единственный близкий человек, знавший, что творилось у него на сердце, был улыбчивый гороховый шут, никогда не знавший печали. Или просто умеющий хорошо её прятать от других.       — Эй, Джисон, — позвал друга Феликс, когда они бежали по протоптанной дорожке через высокие сосновые деревья. — Ты бы умер за Минхо?       Феликс остановился. И Джисон остановился тоже.       Солнце ещё не поднялось из-за горизонта, но собиралось сделать это в ближайшие несколько минут, пуская розовые, местами красные разводы на постепенно светлеющем небе. Дышать чуть прохладным утренним воздухом и слышать пение уже проснувшихся птиц было приятно и легко. Феликс поправил съезжающую с плеча расстёгнутую толстовку и посмотрел на Джисона, остановившегося в паре метров от него. Он обернулся и сначала Феликсу подумалось, что сейчас он сделает одно из своих несерьёзных дурацких лиц и пошутит что-то глупое и смешное. Но внезапно шальные, вечно мечтающие сделать какую-то пакость глаза Джисона, приобрели невиданную доныне глубину.       — Нет, — сказал он. — Я бы жил ради него.       — Это как? — нахмурился Феликс.       — Я не верю в смерть, Ликс. И я не хочу придавать ей какое-то священное сакральное значение. Я верю в жизнь, — полоска мягкого тёплого света от медленно поднимающегося из-за горизонта солнца упала ему на лицо, делая знакомые прежде черты другими — более зрелыми, вдумчивыми, ясными. — Нет ничего ценнее жизни, и она — самое дорогое, что можно предложить. И я бы тоже не хотел, чтобы хён умер за меня. Я хочу, чтобы он жил ради меня. За меня. Каждый свой день проживал лучше прежнего, каждый день становился только счастливей: не только за себя, но и за меня тоже.       — Ты любишь его, — не спросил, а сказал Феликс, чувствуя, как щемит сердце от сказанных Джисоном слов. — Ты любишь его не так, как друзья любят друг друга.       — Я люблю его так, как умею, — пожал плечами Джисон, пряча руки в карманы толстовки. — В разное время по-разному. Когда-то я видел в нём возлюбленного. Когда-то я хотел, чтобы Минхо любил меня так же, но он тоже любил и любит меня так, как может. Как умеет. И я не имею права требовать от него большего. В лет тринадцать, конечно, пытался, когда единственное, что меня интересовало, это собственное разбитое сердце. А потом я понял, — он улыбнулся уголками губ и глянул на Феликса тёплым, лишённым всякой закостенелой боли взглядом — ни в каком из времен, ни в какой из вселенных Ли Минхо не был для него болью, даже если когда-то и послужил её причиной. — Я понял, что не все истории о романтической любви. Это ведь не так важно на самом деле. Все эти поцелуи, объятия и прочее… Я не знаю, как объяснить это словами, оно просто есть, понимаешь? Есть вещи сильнее, чем эта каноническая, общепринятая любовь, по законам которой в конце обязательно нужно пожениться и умереть в один день. Это всё глупости, правда. Любовь разная. Наша с ним связь другая. Она сильнее, чем социальные рамки, предрассудки или ярлыки, которые люди вешают друг на друга даже в нынешнее время. Я не хочу, чтобы он умирал за меня. Не хочу, чтобы он дышал мной. Чтобы я был единственным, кто нужен ему, — Джисон взял передышку. Вдохнул прохладного, пропитанного хвоей воздуха и поднял глаза к уже полностью посветлевшему небу — того Джисона, стоящего в свету утреннего солнца среди высоких густых деревьев, искреннего и уязвимого в своей чистой бескорыстной любви, Феликс не знал, но очень хотел узнать. — Хён меняется. Ты, наверное, пока ещё не замечаешь этого, Ликс, но я вижу это. Он учится впускать в свою жизнь других людей, учится доверять им заново — пару лет назад это разбило бы мне сердце, потому что мне всегда нравилось быть особенным. Быть единственным человеком в его сердце. Но как бы больно это ни было, Минхо никогда не будет достаточно лишь меня одного. Ему нужны и другие люди тоже. Поэтому самая правильная вещь, которую я могу сделать для него, это помочь ему в этом. Научить хёна не нуждаться во мне. Научить жить без меня, чтобы если однажды меня больше не окажется рядом с ним, чтобы если я умру раньше, — Джисон запнулся, морщась от собственных слов, — он смог продолжать жить. Жить счастливо каждый прожитый день. Это и есть моё «я люблю тебя». Самое чистое и искреннее, на какое я только способен.       Вряд ли когда-нибудь ещё Феликс услышит от Джисона что-то более честное и откровенное, чем это. Вряд ли когда-нибудь ещё Джисон скажет это снова — такие вещи не говорят дважды и их редко когда произносят вслух.       — Спасибо за честность, — сказал Феликс и улыбнулся, собираясь бережно беречь чужое откровение.       — Пожалуйста, — Джисон улыбнулся ему в ответ, а затем состроил одно из своих любимых клоунских лиц. — Взамен я должен стать первым человеком, которому ты расскажешь о вашем с Хёнджином сексе.       — Боже, блять. Ты испортил весь момент.       — Да ладно тебе. Мне же интересно! Я против предрассудков и клише, ты же знаешь. Поэтому всем сердцем буду болеть за тебя в качестве актива. Трахни этого смазливого специалиста, порадуй папочку!       — Мне достаточно одного отца, — сморщился Феликс и, поправив капюшон на толстовке, двинулся вперёд трусцой. — Выбери себе другую роль в семейном древе.       — Тогда сестричкой? — предложил друг и поравнялся с ним.       — Сестричек мне тоже хватает по горло.       — А знаешь, чего ещё тебе будет хватать по горло?       — Даже не начинай, — закатил глаза Феликс. — Можно мне просто послушать пение птиц? Я пытаюсь аффирмировать.       — Я могу такую аффирмацию тебе устроить, малыш, укачаешься. Ты только представь, какой у Хёнджина член, — гаденько ухмыльнулся Джисон, совсем не испытывая никаких трудностей в том, чтобы бежать и одновременно с этим болтать. — Большой, толстый, с крупной красной головкой…       — Я тебя не слышу! — закричал Феликс, закрывая уши руками, и бросился вперёд с новой силой, обгоняя Джисона. — Совсем ничего не слышу!       — Вы только посмотрите, как он разогнался, — расхохотался Джисон, тоже набирая скорость, чтобы догнать друга. — Вот как тебя, значит, нужно мотивировать! Так и скажу нашему физруку, когда в следующий раз будем бежать на дистанции.       — Пошёл в жопу!       — Ликс, а ты знаешь, что такое «римминг»?       — Твою мать, Джисон, бога ради, замолчи!

;;;

      После обеда пошёл дождь. Он был затяжным и сильным, в один миг залившим все цветочные клумбы, высаженные аккуратным рядом вокруг школы. «Такой дождь, — сказала во время обеда Джису, грустно помешивая в тарелке рис, — не закончится ни через час, ни через два». Кажется, у неё были какие-то планы в городе после занятий. У Феликса планов не было. Ему стало нехорошо примерно после третьего урока, когда он изо всех сил пытался сконцентрироваться на староэльфийском тексте — причина, правда, была вовсе не в нём. Причина была в нестабильной магии, что время от времени крутила Феликсу кости хуже, чем при простуде. Обычно он справлялся. Закидывался таблетками и тихо отсиживался в сторонке, дожидаясь конца занятий, чтобы потом со спокойной душой вернуться в общежитие и лечь спать. Но в этот раз не получилось. Он под обеспокоенный Джисонов взгляд отпросился у преподавателя в медпункт и, послав другу какое-то сомнительное подобие улыбки, вышел из кабинета и направился в комнату. Он промок насквозь даже за те пару минут, что бежал до здания мужского общежития, прикрываясь сумкой, потому что в таком состоянии Феликс едва ли мог накинуть на себя хоть какую-нибудь защиту.       Легче не стало ни после десятиминутного горячего душа, ни после ещё одной порции обезболивающего. Феликс уселся за обеденный стол в общей комнате, уложил горячий раскалывающийся лоб на прохладную дубовую поверхность и начал слушать, как бьёт по черепице дождь: самое большое окно он открыл настежь, не боясь, что пол зальёт. «Джисон и Сынмин вернутся только через час, — думал он, прикрыв глаза, — а Минхо может и вовсе не появиться до ужина». Это было нестрашно. Но без солнечного света, что укрыли пухлые тёмные тучи, без несмолкающего звонкого голоса Джисона, без тихого ворчания Минхо, без еле слышных шагов Сынмина эта комната казалось неживой, неправильной, фальшивой. Без всех этих вещей Феликс забывал, как дышать.       У тишины был самый громкий, ядовитый голос.       Но у Хёнджина голос был громче. Он ввалился через открытое Феликсом окно и почти снёс коленом Мухоедку, успев схватить уже летящий на пол горшок в последний момент. Хёнджин сказал:       — Успел, — и аккуратно поставил предостерегающе распахнувшую пасть Мухоедку обратно на подоконник. — Извини, подруга, не заметил.       А затем он заметил лежащего на столе Феликса. Впрочем, Феликс заметил его раньше. Поднял свинцовую голову, пару раз зажмурился, прогоняя подступающие к глазам слёзы, и не до конца поверил тому, что видел. Хёнджин казался ненастоящим. Он казался ненастоящим почти всегда, потому что таких невероятных людей, как он, нельзя было придумать; их нельзя было создать. Но сегодня Феликсу было особенно тяжело отделить реальность от вымысла его измождённого неспокойной магией сознания.       — Феликс? — удивился специалист, опуская одну ногу на пол. — Я думал, что ты ещё на занятиях. Я правда собирался воспользоваться дверью. Вот прям честно! Но там так получилось…       С него ручьём стекала вода. Он был в одной лишь лёгкой футболке, что плотно облепляла хорошо натренированное тело, и в любом своём виде Хёнджин почему-то выбивал у Феликса из-под ног почву. Но не в том мерзком смысле, где внизу — лишь раскалённое земное ядро, способное изжечь до костей. Что-то в этом было. Падал Феликс часто: вниз, в воспоминания, в собственные зябкие страшные мысли, и любое из этих падений всегда наносило урон. Падать в Хёнджина было не больно. Падать в него чувствовалось полётом, даже если снова вниз — вверх не получалось.       Они знакомы неоправданно мало. Неоправданно мало, чтобы начать чувствовать то, что чувствовал Феликс каждый чёртов раз. Думать о том, что может случиться дальше, было страшно. Страшно однажды полюбить Хёнджина так, что ради него захочется жить. Потому что иногда Феликсу не хотелось жить даже ради самого себя. Ни ради семьи, ни ради друзей, ни ради Чонина. Ну и нелепица — едва ли Хёнджин на самом деле знал, какую ответственность взял на себя, когда влюбился в Феликса и позволил ему влюбиться в ответ. Едва ли сам Феликс знал, что глупое любопытство может привести к таким серьёзным последствиям. А даже если бы знал, вряд ли смог бы оттолкнуть.       — …и вот я вышел из портала, а там такой дождь! У меня даже трусы промокли. Это такой отстой, потому что я собирался украсть тебя на свидание, но единственное, куда мы сможем теперь сходить, это в вашу столовку. Совершенно не тот уровень свиданий, который ты заслуживаешь, детка, я знаю. Хей, что-то случилось? Ты выглядишь бледным.       Нежность щемила рёбра. И Феликс знал наверняка, что его голос дрогнет, что бы он ни сказал сейчас.       — Ещё раз назовёшь меня «деткой», и я ударю тебя, — слабо возмутился Феликс больше из привычки, нежели потому, что действительно думал так. Никогда и ни при каких обстоятельствах он не смог бы причинить Хёнджину вред. — Придумай что-то менее кринжовое, пожалуйста.       — Малыш? Котёнок? — осторожно предложил Хёнджин на пробу. — Господин? Папочка? Такое тебе нравится? Оппа?       — Ты идиот, — слабо улыбнулся Феликс. — Можно тебя обнять?       Взгляд Хёнджина стал совсем мягким. Он всё ещё сидел на подоконнике, собирая лужи на полу, и Феликс чувствовал почти физическую потребность прикоснуться к нему, чтобы удостовериться, что это не одна из очередных уловок его воспалённого сознания. Что Хёнджин существует. Что он здесь и никуда не исчезнет.       — Разве ты не знаешь? — он склонил мокрую голову чуть вбок. — Тебе можно абсолютно всё. Но я мокрый, поэтому сначала нужно…       Феликсу было всё равно. Он, не дожидаясь, пока Хёнджин закончит мысль, поднялся из-за стола и на слабо гнущихся ногах за пару секунд сократил между ними расстояние, а затем прижался к чужой груди. Вцепился пальцами в Хёнджиновы лопатки, чувствуя жар его кожи и то, как медленно начинала намокать собственная одежда — это была такая мелочь по сравнению с тем, какое долгожданное облегчение вдруг ощутил Феликс, когда чужие руки обвили его плечи, мягко, но крепко обнимая в ответ.       — Феликс, — сказал Хёнджин, прижимаясь горячими губами куда-то между виском и ухом. — Ты в порядке?       Теперь да.       — Голова раскалывается, — промычал он. — Очень больно.       — Ты принял обезболивающее?       — Ага.       Прохладная Хёнджинова ладонь нашла себе место на затылке. И вся боль — физическая, терзающая тело; и душевная, изводившая сознание, — трусливо отступила. Хёнджин скатился вниз по стене, Феликс — вслед за ним, не размыкая рук, и они оба оказались сидящими на полу у открытого окна, за которым продолжал лить сильный дождь, каплями разбивавшийся об асфальт и черепицы крыш.       — Расскажи что-нибудь хорошее, — попросил Феликс. — Что угодно.       Хёнджин задумался всего на секунду. Одна его рука продолжала путаться в волосах, а вторая нежно гладила по спине, опускаясь то вниз до середины позвоночника, то обратно вверх к острым лопаткам.       — У нас где-то в подвале в Красном Фонтане живёт двухвостая кошка, — начал он тихим, успокаивающим голосом. — Небольшая такая, полностью чёрная, но с белым пятнышком на макушке. Не знаю точно, сколько она уже там живёт, но я думаю, что где-то с середины зимы. Январь выдался очень холодным, вот она и пришла искать убежище. Мне когда ребята рассказали это, то я сразу пошёл искать её. За столько лет в Магиксе я не видел ни одной кошки, представляешь? Чан-хён сказал, что у вас их здесь отлавливают. Для меня это было так странно, потому что в Эраклионе кошки считаются чем-то типа священного животного и их запрещено трогать. А я всегда хотел себе кошку, — Хёнджинова ладонь сместилась на загривок. Дождь стучал по черепице, и сердце у Феликса в груди — тоже. Оно не билось бешено об грудную клетку, а словно наконец нашло долгожданный покой. В этом покое хотелось забыться. В нём не страшно было встретить даже конец света. — Но замок это не то место, где можно просто взять и завести кошку. Поэтому, когда я в очередной раз сбегал в город, то обязательно гладил всех встречающихся мне на пути кошек. В лет одиннадцать я подхватил лишай и меня побрили налысо. Королевский стилист был в таком ужасе, а я — в восторге. Ты не поверишь, — он весело хмыкнул, — но раньше у меня были кудряшки. Они постоянно топорщились в стороны и я больше смахивал на мелкого барана, чем на принца. Первое время мне приходилось носить жуткие парики на приёмы. Боже, они были такими колючими! А ещё такими дурацкими и пышными, что я даже умудрялся прятать в них сладости с королевской кухни. Потом волосы начали отрастать, но уже без этих безвкусных кудрей. Клянусь, это был самый ужасный этап в моём взрослении. Я выглядел просто отвратительно!       — Я хочу посмотреть на это, — улыбнулся Феликс, не открывая глаз.       — Я, конечно, могу показать тебе фотографии, но в таком случае мне придётся убить тебя. А я не хотел бы этого.       — Я же всё равно их увижу однажды. Ты не отвертишься.       — Я бы хотел оттянуть этот момент, — весело хмыкнул Хёнджин. — Чтобы к тому времени ты уже настолько влюбился в меня, что больше не смог сбежать от меня после увиденного.       Уже. Феликс уже.       — Вряд ли это было настолько ужасно. Ты красивый. Ничто не может изменить это.       — Я красивый?       — А то ты не знаешь, — не будь Феликс настолько уставшим, он бы обязательно закатил глаза. — Я не буду тешить твоё самолюбие, Хёнджин.       — Ты впервые назвал меня красивым, — каким-то особенным тоном сказал специалист, уткнувшись носом ему в растрёпанную макушку. — У меня только что сердце ёкнуло.       — Если у тебя ёкает сердце каждый раз, когда тебя называют красивым, то у меня для тебя плохие новости.       — Раньше никогда, — признался он. — Это всё ты. Ты делаешь это со мной.       — Ты красивый, Хёнджин, — сказал Феликс. — Ты очень, очень красивый. И я уверен, что ты прекрасно знаешь это. Но это совсем не то, что я люблю в тебе, — важные искренние слова легко сорвались с губ даже раньше, чем он успел подумать. — Ты добрый. Ты честный. Ты хороший сын и брат, верный друг, и ты человек, рядом с которым я забываю обо всём на свете. Я не знаю, как ты делаешь это. Но каждый раз, когда ты рядом, мне кажется, что больше ничто плохое не сможет случиться со мной. Господи, я так сильно не хочу обманываться. Я так не хочу, чтобы это заканчивалось.       — Ничто плохое больше не случится, Феликс, — пообещал Хёнджин, обнимая крепче. — Я смогу уберечь тебя от всего на свете.       Не сможет. Но Феликс всё равно нуждался в этой лжи как никогда прежде. Он нуждался в том, чтобы кто-нибудь искренне пообещал ему мир во всём мире, пообещал ему конец всех этих мучений, с которыми Феликс учился жить всё это время. Чтобы кто-нибудь смог подарить ему глупую и лживую, но жизненно важную надежду на счастливый финал. И даже если Хёнджин врал ему, даже если в итоге им обоим будет больно, Феликс хотел верить. Верить во что бы то ни стало.       — Что насчёт кошки? — спустя некоторое молчание сказал Феликс не своим голосом. — Ты нашёл её?       — Не сразу. Прежде чем она пошла на руки, нам пришлось столкнуться с некоторыми трудностями, — Хёнджин задумчиво погладил его меж лопаток, прижавшись щекой к виску. — Она украла у меня буррито и расцарапала Чанбину лицо. А на следующий день эта кошка притащила к нам под дверь дохлого воробья. Никогда не думал, что Чанбин умеет брать такие высокие ноты. Он только на первый взгляд кажется крутым.       — Она так поблагодарила тебя за буррито.       — Да, наверное, — промычал он. — Что насчёт тебя? У тебя есть домашние животные?       — Однажды мы с Рейчел — это моя старшая сестра — нашли в лесу недалеко от дома маленького волчонка. Его маму пристрелили браконьеры, а он сидел рядом с ней и плакал, — поделился Феликс, снова закрывая глаза. — Родители были не в восторге. Не каждый день твои дети приносят домой волка. Тем более, что примерно в то же время родилась моя младшая сестра. Но они позволили оставить его на некоторое время, прежде чем он окрепнет, и мы смогли бы выпустить его обратно в лес. Его звали Полкан. Нуна дала ему это имя, чтобы он вырос большим и сильным. Я помню, что мы кормили его из пипетки смесью, которую ела моя полугодовалая сестра, и что он всегда плакал, когда его оставляли одного. Однажды я вернулся со школы, но его больше не было. Родители сказали, что отдали его в центр по реабилитации диких животных. А через полгода я узнал, что он умер, — из окна подул очередной порыв влажного, чуть прохладного воздуха, и Феликс сильнее прижался к Хёнджину, укладываясь щекой ему на плечо. — Родители соврали, чтобы не расстраивать меня. Мне было шесть и они не знали, как объяснить мне, что такое смерть. А когда я немного подрос, нуна сказала мне, что детям дарят животных, чтобы научить их ей. Научить их смерти. Тогда я уже был значительно старше, оканчивал начальную школу, и я уже знал, что иногда те, кого ты любишь, уходят. Но я всё равно не понимал: почему? Потому что для меня Полкан не умер. Он просто исчез. В один момент он просто перестал быть рядом со мной, он больше не бросался мне на ноги каждый раз, когда видел, не кусал за пальцы, не скулил по ночам. И никто не мог объяснить, почему. Но так было легче. Легче думать, что где-то там далеко Полкан обрёл новую семью и друзей, и что он больше не скучает по своей маме. Это не научило меня смерти. Я лишь понял, что хочу умереть раньше, чем те, кого я люблю. Эгоистично с моей стороны, но вряд ли я смогу пережить, если кто-нибудь из них однажды исчезнет так же, как Полкан.       «Если исчезнешь ты, Хёнджин», — пронеслось в голове мимолётной мыслью.       — Ты замёрз, — вполголоса сказал он, сжимая в ладонях Феликсовы плечи. — Нужно принять горячий душ и переодеться, иначе ты заболеешь. И мы не сможем пойти на Летний бал.       — Почему ты думаешь, что я пойду с тобой, — слабо хмыкнул Феликс, готовый вот-вот уснуть на чужом плече. — Вообще-то, помимо тебя у меня ещё целая куча поклонников, с которыми я могу пойти.       — Но я самый очаровательный из них, разве нет? — с улыбкой отозвался он.       — И самый скромный.       — Само собой.       — Посиди так ещё немного, — попросил Феликс, комкая в ослабевших пальцах мокрую футболку на спине Хёнджина. — Ещё немного.       — Хоть целую вечность, Феликс.

;;;

      У Хёнджина совершенно прелестное, непередаваемое выражение лица, когда он проигрывает — проигрывал, конечно, только по мнению других, потому что сам он отказывался это признавать. Он слегка хмурил брови, опуская их до изящной, по-настоящему королевской переносицы, а губы дул совсем как маленький ребёнок, — так же, как это делала младшая сестра Феликса, которой в этом году исполнилось двенадцать.       — Хёнджин, я не хочу тебя расстраивать, — Феликс прикусил губу, пытаясь сдержать улыбку, — но нет такого слова, как «пердимокль».       — Конечно же, есть! — возразил специалист. — Оно происходит от французского слова, глупенький. Означает нечто, вызывающее сильное удивление.       — Пердимонокль. Это называется пердимонокль.       Джисон заржал в голос и стукнулся коленом о кофейный столик, из-за чего пара фишек на игровом поле сместилась в сторону. Откуда у них в комнате нашёлся «Скрэббл», Феликс не знал, но не отказался сыграть несколько партий, потому что за окном всё ещё шёл дождь, который не собирался заканчиваться в ближайшие несколько часов. Это было паршиво. Маленькая стрелка на часах медленно двигалась к семи: за всё это время они с Хёнджином успели отоспаться на диване, посмотреть фильм, приготовить сомнительного вида банановые панкейки из продуктов, найденных в холодильнике, а дождь всё лил и лил. Джисон вернулся с занятий ещё несколько часов назад, притащив с собой пирожные, чтобы поднять Феликсу настроение, а Сынмин торчал в комнате, делая домашку. Минхо шлялся непонятно где. Феликсу нравилось проводить время вот так. Сидеть рядом с Хёнджином на диване, деля один плед на двоих, прижиматься к его горячему плечу и иногда фыркать ему то в шею, то в щеку от смеха, когда он или Джисон начинали препираться друг с другом, неся откровенную чушь.       — У вас при поступлении в Красный Фонтан нужно проходить какой-то особенный тест? — весело спросил Джисон, чайной ложкой отковыривая дольку лимона со дна кружки. Он отлично устроился на полу, соорудив себе крепость из декоративных подушек, и проигрывал с тем же успехом, что и Хёнджин — играть с ними обоими было бессмысленно, но весело. — Чтобы определить уровень тупости и ненароком не принять кого-то умного.       — А с какой целью интересуешься? Хочешь к нам? Не волнуйся, ты легко пройдешь этот тест.       — Рад это слышать. Хотя ни один тест в мире не способен определить спектр моей гениальности, понимаешь? Мой мозг работает совершенно на другом уровне.       — Оно чувствуется, — хмыкнул Хёнджин, поправляя фишки указательным пальцем.       — Побольше уважения, молодой человек, — важным тоном заявил Джисон и откинулся на подушках, специально или нарочно снова пиная ногой столик и сдвигая фишки обратно. — Ты хотя бы осознаешь, какое влияние я имею? Я, — он указал пальцем на себя, а затем на Феликса, устроившегося у Хёнджина на плече, — его лучший друг. И если я скажу, он тебя бросит!       — Не брошу, — улыбнулся Феликс, когда Хёнджин перевёл на него хмурый взгляд. — У меня есть своё мнение.       — Что значит «не бросишь»? — Джисон аж подорвался на месте, выпрямляясь. Он состроил крайне серьёзное лицо, глядя прямо на Феликса, который на чужой тяжёлый взгляд лишь пожал плечами и легко улыбнулся. Друг выждал драматичную паузу, чтобы спросить: — Я или он, Феликс Ли? Быстро.       — Я не буду выбирать между вами.       — Ты даже выбирать не должен! — возмутился Джисон. — Я твой лучший друг, эй! Сколько лет мы знакомы? С младшей школы, блин. А ты готов променять меня на смазливого альфонса, которого знаешь пару месяцев?       — Я не альфонс, — обиделся Хёнджин. — И я знаю Феликса больше твоего. Мы познакомились ещё в прошлой жизни!       — Да ты что. Тогда я познакомился с ним в позапрошлой жизни!       — А я в поза-позапрошлой!       — Вам что, пять лет? — покачал головой Феликс. — Что за детский сад.       — Ну уж нет, — насупился Хёнджин и повернулся в его сторону, хватая за плечи. — Нужно решить это здесь и сейчас: я или Джисон?       — Господи боже.       — Выбирай, — сурово сказал Джисон, напирая на Феликса с другого бока. — Ты не уйдёшь отсюда, пока не скажешь.       Как реагировать на это коллективное помешательство, Феликс не имел ни малейшего понятия. Он скептически глянул сначала на одного, затем на другого, а после вытянул из-под Хёнджина больший кусок пледа и завернулся в него до подбородка, откидываясь затылком на подлокотник дивана.       — Знаете, может вам начать встречаться? — задумчиво промычал он. — Вы друг друга стоите.       — Нет, я верен тебе душой и телом, — категорично покачал головой Хёнджин. — Если бы меня поставили перед выбором, я бы без раздумий выбрал тебя.       — Я или мама, Хёнджин?       — Ты, — ни секунды не медля, ответил специалист.       — Ты ужасен, — фыркнул Феликс.       — Я влюблён, — возразил Хёнджин и подтянулся к Феликсу ближе, гладя по укутанной в плед лодыжке.       — Одно другого не отменяет.       — Я всё ещё здесь, — возмутился Джисон.       — Печально.       — Я чувствую, как мы отдаляемся, Феликс, — пожаловался Джисон, решив просто не обращать на Хёнджина внимание, и принялся отковыривать наклейку на коробке от «Скрэббла». — Нет ничего хуже, чем наблюдать, как твой лучший друг растворяется в отношениях. Теряет свою индивидуальность, свою личность…       — Чуть меньше драматизма, Джисон-и, переигрываешь, — засмеялся Феликс. — От тебя хрен отдалишься, дружище.       — Мы будем доигрывать? — Джисон кивнул на игровое поле. — Хотя нет, раз уж у нас тут такое комьюнити собралось, давайте лучше перемоем Минхо кости. Он отказался идти со мной на Летний бал!       — Интересно, почему? — меланхолично поинтересовался Хёнджин, продолжая рассеянно гладить Феликса по ногам и заставляя того чуть ли не мурчать. «Что-что, а управляться руками специалисты умеют», — думал про себя Феликс, и правда предпринимал тщетные попытки слушать Джисона, а не сыпаться под чужими касаниями. Ну какое же гадство! А это даже не кожа к коже, чтоб его. Потому что если да, то едва ли Феликсу удалось бы сохранить хоть каплю самообладания.       — Потому что он — мудак, — резонно ответил ему Джисон, хмуря брови. — Жизнь — одно сплошное разочарование.       — Мы можем пойти втроём, если ты хочешь, — промычал Феликс. — Будет весело.       — Это вряд ли, — буркнул Хёнджин.       — Интересный факт: Феликс второй раз за эти двадцать четыре часа предлагает мне тройничок, — довольно оскалился Джисон. — Хёнджин, ты не удовлетворяешь его в полной мере? Займись им!       — С огромной радостью.       — Вы оба мерзкие, — вздохнул Феликс и легонько пнул Хёнджина по бедру. — Не разговаривайте со мной, пожалуйста.       — Хотя я не против секса втроём, — всё никак не унимался Джисон. — Только давайте без Хёнджина.       — Это уже не секс втроём.       — Что, правда? У меня не очень с математикой.       — С головой, видимо, тоже.       Минхо появился ближе к восьми. Злой, как тысяча чертей, он ввалился в дверь, почти снеся её с петель, и оглядел всех присутствующих таким уничижительным, осуждающим взглядом, что даже индифферентно настроенному Феликсу, которому всегда везло избегать гнева Минхо, стало не по себе.       — Это не я, — сразу заявил Джисон, когда тот ещё не успел что-либо сказать.       — Что «не ты»? — опасно сощурился Минхо, сбрасывая с ног кроссовки.       — Что бы это ни было, это не я, — покачал головой Джисон. — Я был занят весь день. Знаешь, как много у меня дел? Сначала я без устали учился, делая вклад в своё образование, а затем мы с Хёнджином узнавали друг друга поближе. Разговаривали по душам, делились историями из жизни…       — Как красиво стелет, — уголком губ улыбнулся специалист. — Это был Джисон. Что бы это ни было, это был он. Я видел собственными глазами.       — Хён, — промычал Феликс, не отрывая головы от подлокотника. — Вернись, пожалуйста, и поставь свои кроссовки в шкаф. Ты не в сарае, спасибо.       Ноздри Минхо раздулись от гнева. Хёнджин задержал дыхание в ожидании, когда он взорвётся, и подобрался ближе к Феликсу, готовый в любой момент защищать его, но этого не произошло. Минхо лишь бросил мрачный взгляд на диван, а точнее — на руку Хёнджина, лежащую на Феликсовой ноге, а затем вернулся обратно к двери и поднял кроссовки, ставя их в шкаф.       — Вау, — восхищённо присвистнул Хёнджин.       — А то, — довольно хмыкнул Джисон. — Бабушка Феликса — известная на весь мир укротительница драконов. Усмирять чудовищ у него в крови.       — Ты сейчас допиздишься, Джисон, — предупредил его Минхо и подошёл к ним ближе, чуть напряжённо переставляя ноги. — Сейчас я задам вопрос и жду, что вы ответите на него предельно честно, — он на пару секунд прикрыл веки, будто сомневаясь, озвучивать или нет, а затем на выдохе произнёс: — Какой формы у меня задница?       Когда Феликс только заселялся в общежитие, ему предлагали на выбор другую комнату. Она находилась на два этажа выше в самом конце коридора — путь до выхода из мужского общежития занимал некоторое время, но за то не приходилось слушать постоянный топот с лестницы. В той комнате уже жило два старшекурсника, которые выпустились года два назад, и один первокурсник. Феликс часто видел его на совмещённых с другим классом уроках физкультуры. Славный парень, надо сказать. Но Джисон упёрся и соглашался только на комнату Минхо, в которой он на тот момент жил совершенно один (всех своих прошлых соседей он просто-напросто изжил со свету, заставив переехать), и Феликсу ничего другого не оставалось, кроме как последовать за ним. А Сынмину просто не повезло.       В какой-то момент он сбился, считая то, сколько раз ему хотелось съехать. А потом как-то свыкся. Пустил корни, облюбил старенький диван в общей комнате, привык к постоянному шуму и какому-то трешу, что на регулярной основе случался в стенах этого блока. Сейчас, правда, снова захотелось съехать, когда Джисон разразился громким истерическим хохотом и в ту же секунду заслуженно получил увесистую оплеуху от раздражённого Минхо. Господи, и как он только смог прожить с ними двумя почти четыре года? А как это удалось Сынмину?       — Феликс, — надавил на него Минхо.       — Отстань, хён. У меня болит голова. Я не хочу ни с кем из вас разговаривать.       — Ответь на мой вопрос, — продолжал настаивать он, а затем лёгким движением ноги уронил всё ещё смеющегося Джисона на пол. — Если ты не заткнёшься, Джисон, я наступлю тебе на шею и раздавлю трахею. Ты умрёшь, — меланхолично добавил он в самом конце.       — Господи, как же это смешно!       — Никто же не против, если я раздавлю ему трахею?       — Только не на ковре, — буркнул Феликс. — Потом кровь не отмоем.       Минхо состроил сложное и задумчивое выражение лица, прикидывая, насколько непрактично будет убивать Джисона здесь.       — Ладно. Так что насчёт моей задницы? Какой она формы?       — Параллелепипед, блин, — огрызнулся Феликс, резко подрываясь на диване, но почти сразу же смягчился, морщась от головной боли. — У тебя отличная задница, хён. Что ещё ты хочешь услышать?       — Я знаю, что у меня отличная задница, Феликс, — снисходительным тоном сказал Минхо, словно неразумному, непонимающему очевидные вещи ребёнку, а затем скрестил руки на груди и опёрся этой самой задницей на обеденный стол. — Я спрашиваю, какой она формы?       Феликсу захотелось убиться.       — Какой формы может быть задница? — уточнил он, прикасаясь пальцами к ноющим вискам. — Разве они все не одинаковые?       — Нет, — с видом эксперта заявил Хёнджин. — Все задницы разные.       — Хёнджин, — сказал Минхо таким голосом, словно испытывал настоящую физическую боль, произнося его имя. — Не то чтобы меня интересует твоё мнение и не то чтобы твоё мнение вообще имеет вес в этом доме, но, — он слегка сморщился, кривя идеальный скульптурный нос, — ты встречаешься с Феликсом, нравится мне это или нет, поэтому я пытаюсь идентифицировать тебя как личность — хотя тут я, конечно, загнул, как пол-личности — это, правда, совсем не отменяет тот факт, что вы, специалисты, имеете куда больше сходства с обезьянами, чем наши предки, появившиеся на свет много тысяч лет назад…       — Хён, — оборвал его на полуслове Феликс.       — Не могу поверить, что я опустился так низко, — Минхо сделал глубокий вдох. — Какой формы моя задница, Хван Хёнджин?       Никогда раньше Феликсу не было Хёнджина так жаль, как в ту минуту. На секунду ему даже показалось, что его лицо позеленело. А может и не показалось. В любом случае это был полный треш, от которого у Феликса трещала голова.       — Это какая-то проверка? — с опаской уточнил Хёнджин, прижимаясь ближе к Феликсу, но на этот раз, чтобы если что защитили его, а не он. — Неправильный ответ будет стоить мне жизни?       — Именно так. А теперь отвечай.       — Как же я всё это люблю! — донёсся снизу счастливый голос Джисона.       — Феликс, спаси меня, — прошептал Хёнджин, вдавливаясь в него всем телом. — Мне решительно нельзя умирать. Рано. Мы ещё не родили парочку замечательных детей, чтобы оставить свой след в этом мире.       — А кто рожать будет? У меня, к сожалению, ну или к счастью, не завалялась одна лишняя матка в кармане, — рассеянно заметил Феликс, а затем перевёл взгляд на друга, нетерпеливо дожидающегося ответа. — Хён, отстань от моего парня. Ты пугаешь его.       — Божечки! У меня в штанах твердеет, когда он называет меня своим парнем!       — А знаешь что, — Феликс попытался отползти на другой конец дивана, — я передумал. Можешь сожрать его с потрохами.       — Ну малыш!       — Если ты сейчас не ответишь на мой вопрос, — предупредил Минхо, — я сделаю так, чтобы ты никогда не подошёл к Феликсу и на шаг.       — Лучше убей! — бесстрашно заявил он.       — Я могу двух зайцев одним выстрелом.       — В следующий раз тусуемся у меня, — пробормотал Хёнджин. — Хотя для этого придётся куда-то деть Чанбина. Ладно, я придумаю что-нибудь. Итак. Твоя задница, Минхо-хён. Какой она формы? Эм, ну, смотри… Она хорошей формы, да, точно! Отличная задница, десять из десяти, но я совершенно точно люблю только одну задницу в этом мире. И это задница Феликса. У него самая очаровательная задница во всём мире! Я думаю о ней каждый день… Она буквально идеальная, такой безупречной пропорциональной формы и…       — Испытываю невероятное желание выйти в окно, — сообщил Феликс, переводя на него уставший взгляд. — Хёнджин, пожалуйста, заткнись.       — Да, лучше заткнись, — согласился Минхо, морщась от отвращения. — Лучше бы я и не спрашивал. Джисон, ты тоже заткнись. Задрал ржать.       А потом дверь одной из двух комнат открылась, и из неё вышел Сынмин. Он вытащил из ушей беспроводные капельки наушников, скользнул взглядом по всем присутствующим, и остановился на игровом поле, всё ещё расставленном на кофейном столике, чтобы сказать:       — Слова «пердимокль» не существует.       И Феликсу заранее было его жаль, потому что не успел он дойти до чайника, к которому держал путь, как Минхо сразу же осадил его.       — Что ты думаешь о моей заднице, Сынмин? — спросил он и впился в него не терпящим возражений взглядом.       Брови Сынмина метнулись вверх.       — Начнём с того, что я не думаю о ней, хён.       — Но если бы думал, — настаивал на своём Минхо.       — Но я не думаю.       — Но если бы да…       — Но я нет.       Феликс расхохотался в голос. У Сынмина была такая совершенно восхитительная, приводящая Феликса в восторг способность в два счёта сбивать Минхо с толка, не делая при этом что-то особенное. Для этого Сынмину нужно было лишь быть собой.       — Я ненавижу вас всех, — подвёл итог Минхо и направился в свою комнату.       — Мы тоже тебя любим, хён!       — Не заходи в комнату, Джисон, иначе пожалеешь.       — Но это и моя комната тоже!       — Больше нет.       В итоге Хёнджин остался спать на диване, потому что дождь так и не прекратился. «Никто из соседей, вроде как, не против», — думал Феликс, застилая чистой простынёй их старенький, но комфортабельный раскладной диван: раньше на этом диване иногда ночевал Чонин, когда ему было лень тащиться на свой этаж. Минхо заперся в своей комнате и больше не показывался, Сынмин посидел немного на кухне, выпил чая, а потом тоже вернулся к себе. А Джисона пришлось держать за шкирку, чтобы он не удумал в такой дождь отправиться на полигон тренироваться. Хёнджин давил лыбу. Идиллия, в общем.       — Получается, это наша первая совместная ночь, — сказал он, даже не пытаясь скрыть удовлетворения в голосе.       — Нет, — покачал головой Феликс, выходя из ванны и закрывая за собой дверь. — Ты будешь спать здесь, а я в своей комнате. Это не равно «совместной ночи».       — Ужас, я так взволнован! — Хёнджин, кажется, совершенно не воспринимал сказанные Феликсом слова. — Что же мне делать?       — На стиральной машинке лежат новая щётка и полотенце. Можешь брать всё, что нужно, но только не трогай баночки на второй полке снизу. Они Минхо. Он убьёт тебя.       — Боюсь, он убьёт меня в любом случае, — сморщился Хёнджин. — Просто потому, что я пересёк границу его территории. Как думаешь, это случится, когда я усну? Он придушит меня подушкой? Или перережет горло столовым ножом?       Феликс рассмеялся и глянул на сидящего на краю дивана Хёнджина мягким взглядом. Ну как, ну как его можно было не любить? Феликс вот тоже не знал. Задавался этим вопросом уже в который раз, но так и не находил ответ. Потому что вряд ли он вообще существовал.       — Доброй ночи, Хёнджин-а, — сказал он, щёлкая одним из выключателей и оставляя гореть лишь одну небольшую лампочку.       — А поцелуй перед сном? — и улыбка такая хитрая, совершенно бессовестная, выбивающая землю из-под ног.       — Минхо-хён обязательно заглянет к тебе с этой целью.       — Ничего не имею против смертельных поцелуев, но только если они от тебя.       — Пока-пока.       Сынмин ещё не спал, когда Феликс вернулся в комнату с глупой и откровенно влюблённой улыбкой на лице. Он лежал на своей кровати под одеялом и читал какую-то книжку, используя для этого неяркий светильник, отбрасывающий на стены мягкие тени. Друг на мгновение оторвал взгляд от текста, чтобы посмотреть на зашедшего, а затем вернул его обратно.       — Будет славно, если сегодня ночью обойдётся без жертв, — сказал он, перелистывая страницу.       — Ага, — кивнул Феликс, а после, шаркая ногами по застеленному ковром полу, добрался до его кровати и плюхнулся рядом, роняя голову на часть чужой подушки. — Как дела? Мы целый день не виделись. Я соскучился.       — Мы виделись за завтраком.       — Не могу поверить, что это было так давно, — ответил с улыбкой Феликс, заглядывая в раскрытую книгу. — За эти четыре года я так привык засыпать рядом с тобой, что прихожу в ужас, когда думаю о том, что меньше чем через два года нам придётся съехать отсюда и жить отдельно. А хён съедет и того раньше. Моё сердце разобьётся, если на его место подселят кого-то другого.       — Моё тоже, — признался Сынмин. — Только не говори ему этого.       Феликс тихо хохотнул, уткнувшись в чужое плечо. Дождь барабанил по крыше и было в этом звуке что-то волшебное, навевающее на Феликса печальную меланхолию, — время летело со страшной скоростью. Ещё вчера он только-только поступил в Алфею и заселился в этот блок, начав делить с Сынмином — тогда ещё незнакомцем — комнату, а уже сегодня они все вплавились друг в друга настолько, что вряд ли кто-то или что-то сможет их отделить и переплавить заново. Слишком много вещей они четверо делили между собой, слишком много пережили — едва ли четырнадцатилетний Феликс мог предположить, что именно такой будет его жизнь в Алфее: трудной, но захватывающей и весёлой, подарившей ему самых близких друзей, о каких только можно было мечтать.       — Знаешь, — негромко начал Феликс, рассеянно разглядывая узор на пододеяльнике, — иногда я думаю о том, что и после выпуска мы тоже могли бы жить все вместе. Совместными усилиями купить какой-нибудь небольшой домишко, не обязательно новый. Мы могли бы сделать ремонт сами! Поменять полы, покрасить стены, купить мебель. И у нас был бы сад!       — Сад? — переспросил Сынмин, не отрываясь от книги, но Феликс наверняка знал, что друг внимательно его слушает.       — Ага! Такой большой, большой сад, — ещё больше воодушевился он, расплываясь в мечтательной улыбке. — Ты бы выращивал там свои растения, а я готовил зелья. И могли бы открыть свой магазинчик с зельями и лекарствами.       — А чем будут заниматься Джисон с Минхо-хёном?       — Доставлять неприятности. Что же ещё они могут делать?       — Резонно.       — Представляешь, как было бы круто после тяжёлого дня собираться всем вместе на кухне, ужинать и обсуждать всё случившееся за день? А каждое лето мы бы ездили ко мне домой. Или в Сеул к родителям Джисона. Или к тебе в Линфею. Чонин сказал, что хочет отправиться на край света. Мы могли бы объездить весь мир. Отправиться на другие планеты, увидеть Солярийское солнце, искупаться во всех морях Андроса! И нам бы никогда не пришлось расставаться.       — Но нам нужно, — озвучил повисшую в воздухе неприятную, полную горечи правду Сынмин. — Тебя беспокоит это?       — А тебя нет? — Феликс вздохнул. — Разве тебя это не пугает? Взросление, я имею в виду. Что однажды через много-много лет ты проснёшься, а никого из нас больше не будет рядом. И ты даже не будешь скучать. Что всё, что произошло в стенах этого блока, этой школы, станет лишь очередным воспоминанием, которое сотрётся на фоне других. Нам придётся расстаться. Ты вернёшься в Линфею, Минхо наверняка подастся в специальные войска, Джисон — за ним. А я… Мне кажется, что я навсегда останусь на одном месте, — очередной сильный порыв ветра заставил окно трещать, будто кто-то снаружи настойчиво пытался попасть внутрь. Феликс поёжился и вернул скатившуюся вниз голову обратно Сынмину на плечо. — Я очень боюсь вас потерять. Потерять так же, как однажды уже потерял Чонина.       Сынмин захлопнул книгу, перед этим прижав нужный разворот пальцем. Он не делал так никогда раньше — даже приближающийся конец света не мог оторвать его от чтения книги, если он брал её в руки.       — Со временем некоторые вещи могут потеряться. Ровно как и люди. Но если они твои, то обязательно вернутся обратно, — сказал он своим обычным размеренным голосом, но было в нём что-то особенное, цепляющее важностью. — Твои люди всегда будут рядом с тобой, Феликс. Что бы ни случилось.       У «его» людей были имена и Феликс мог лишь надеяться, что даже спустя время они смогут найти к нему путь обратно. Или он путь к ним — неважно, если однажды ему снова придётся пройти долгую, выматывающую дорогу, чтобы найти их ещё раз. Эти люди того стоили. Они стоили того, чтобы цепляться и беречь их изо всех сил.       — Не знаю, как ты делаешь это, — пробормотал ему в плечо Феликс. — Ты можешь успокоить меня одним лишь словом. Я тоже так хочу.       — Не за что.       Они пролежали так ещё некоторое время. Рядом с Сынмином было спокойно. Всегда. Он не был многословным или красноречивым, а большую часть времени он предпочитал молчать, но каждый раз почему-то именно от него Феликс слышал такие важные и нужные слова. Именно Сынмин будил его от очередного кошмара, сидел рядом, даже если у самого слипались глаза, а в особенно страшные длинные ночи он позволял плакать себе в плечо до самого рассвета. Он вслух читал ему книжки, когда жуткие реалистичные картины из снов представали перед глазами и не хотели уходить, и это было самое искреннее и ценное, что Сынмин мог сделать для него. Все эти четыре года он оставался для Феликса самым лучшим соседом, который никогда не выносил за двери то, что Феликс не хотел показывать другим. Он оставался другом, на которого можно было положиться в любую минуту. И иногда Феликс думал, что не заслуживает его.       — Как думаешь, это ужасно, что мы с Хёнджином расстались полчаса назад, а я уже скучаю по нему?       — Это и правда ужасно.       — Эй, ну, — картинно надулся Феликс.       — Иди к нему, — хмыкнул Сынмин и вернулся обратно к книжке, раскрывая её там, где остановился. — Только не шумите слишком сильно. Хён взбесится.       — Он в любом случает взбесится, — Феликс поднялся с чужой кровати и двинулся обратно к двери. Но перед тем, как коснуться ручки, он обернулся и сказал: — Ты же знаешь, что я люблю тебя?       Сынмин глянул на него поверх книги мягким внимательным взглядом, а затем его губы тронула едва заметная улыбка.       — Хорошо.       — Засранец, — хохотнул Феликс и скрылся за дверью.       Хёнджин лежал на расстеленном диване и смотрел что-то в телефоне, яркий свет от которого ложился на его лицо светлыми пятнами. Он обернулся, когда услышал звук открывающейся двери, а затем широко улыбнулся, увидев стоящего на пороге Феликса.       — Просто признайся, что одержим мной. И пяти минут не можешь выдержать порознь, — весело хмыкнул он и поднял край одеяла. — Не стой босиком на холодном полу. Запрыгивай давай. Я не буду приставать. Наверное.       — Я отправлю тебя спать за дверь, если что.       — Не отправишь. Я слишком нравлюсь тебе.       Стоять босиком на прохладном полу было и правда не самой лучшей идеей. Феликс бросил быстрый взгляд на плотно закрытую дверь в комнату Минхо и Джисона, и поколебался лишь для вида, чтобы потом нырнуть к Хёнджину под одеяло, под горячий, словно раскалённая печка, бок.       — Ты всегда такой горячий, — заворчал он.       — Спасибо. Я часто это слышу.       Феликс едва слышно фыркнул, когда Хёнджин подгрёб его ближе к себе, переплетая под одеялом их ноги, и уложил руку на вздымающуюся от дыхания грудь. Легонько погладил местечко чуть выше пупка, а затем двинулся дальше, пробегаясь ловкими пальцами по пуговицам чужой ночной рубашки.       — Ну и что ты, по-твоему, делаешь? — спросил Феликс и блеснул глазами в темноте. Хёнджин дышал ему в шею, заставляя волоски на теле вздыбиться.       — Нащупываю твоё сердце, чтобы сделать тебе сердечную реанимацию, если оно решит остановиться, когда я начну приставать по-настоящему, — донёсся откровенно довольный голос. — Чтобы не терять время, мы можем начать с искусственного дыхания. Скажи мне, когда начнёшь задыхаться.       — Думаю, это случится в ближайшем будущем, если ты не отодвинешься и не перестанешь давить меня своей безудержной сексуальной энергией.       — Ну вот а что ты ожидал, когда пришёл ко мне под одеяло в этой очаровательной пижаме в горошек? — весело хмыкнул Хёнджин, ладонью прощупывая Феликсу бок.       — И правда. Что может быть сексуальней, чем пижама в горошек. Эй, мне щекотно! Хватит щупать мой бок. Что ты пытаешься там найти? Селезёнку? Тогда она выше.       — А ниже что?       — Сундук с сокровищами.       — Можно посмотреть?       В комнате было темно. Темно настолько, что Феликсу с трудом удалось разглядеть движение в свою сторону, когда Хёнджин одним ловким движением ноги сбросил с них одеяло, а затем оказался над Феликсом. Выставил руки по бокам так, что пружины в видевшем некоторое дерьмо диване, издали характерный громкий звук и упёрся коленями в чужие бёдра, частично блокируя Феликсу пути к отступлению. Не нужно было иметь способность видеть в темноте, чтобы догадаться, что сейчас этот бессовестный засранец улыбался своей исключительной и невероятно обаятельной нахальной улыбкой, от которой коленки не то что подгибались — они откровенно трещали по швам. Впрочем, признаваться в этом вслух Феликс не собирался: у Хёнджина и без того было слишком много власти в их отношениях. У Феликса не меньше, но пока он совершенно не знал, как лучше её использовать.       — Ну и что это такое? — спросил он, дёргая бровью. — Ты сказал, что не будешь приставать.       — Когда это я такое говорил?       — Пять минут назад.       — Целых пять минут назад, — рассмеялся Хёнджин. — Я не привык оборачиваться на прошлое. Теперь я совершенно другой человек. Как, кстати, твоя голова? Тебе лучше?       — Мы будем обсуждать моё здоровье, находясь в таком положении? — уточнил Феликс, чувствуя, как кончики пальцев начинают покалывать. — Из тебя хреновый доктор, Хёнджин-а. Больше не запишусь к тебе на приём.       — Из меня отличный доктор. А для крепкого здоровья и хорошего настроения настоятельно рекомендую профилактические поцелуи и регулярные оргазмы. Могу помочь и с тем, и с тем. Скажи, я самый лучший бойфренд на свете?       Он прижался своим лбом к его и Феликс почти физически ощутил чужую улыбку у себя на губах. Кстати, о них. Целоваться с Хёнджином хотелось страшно и совершенно несвойственно для Феликса, который до некоторого времени вообще не задумывался о подобных вещах. По большей части ему было всё равно, потому что вся эта подростковая романтика как будто протекала мимо него, хотя затронула она буквально всех в своё время, даже преисполнившегося в своём познании Сынмина, который на втором курсе обедал с девочкой. С девочкой, представляете? Настоящей живой девочкой, которая училась на курс младше и пекла ему печенье, что отдавалось на съедение Джисону.       А теперь Хёнджин прижимал Феликса к дивану, на котором тот провёл лучшие годы своей жизни, и собирался выкинуть очередную постыдную вещь. Та ещё насмешка судьбы, ничего не скажешь. Особенно, если учитывать и то, что Феликс всё ещё был жутко неопытным и имеющим лишь теоретическое понятие обо всех тех вещах, которые происходили между людьми, связанными отношениями; и как правильно нужно реагировать, он не знал. В то время как у Хёнджина этого опыта насчитывался вагон и маленькая тележка — вместе они представляли собой совершенно нелепую смесь. Ну и как он только умудрился с ним спутаться, ругался про себя Феликс, пока Хёнджин, не теряя времени, принялся основательно ощупывать его со всех сторон.       — И всё-таки это осмотр у врача, да? — не удержался от вставки Феликс, хотя сердце от чужих прикосновений грозилось пробить грудную клетку. — Что именно ты пытаешься найти?       — Твои эрогенные зоны, малыш.       И в ту же секунду он незамедлительно получил коленом в живот.       — Это была эрогенная зона? — прохрипел Хёнджин, морщась.       — Нет, это была моя печень, — фыркнул Феликс, а затем смягчился, касаясь чужого лица ладонью. — Извини. Сильно больно? Я не хотел. Просто щекотно стало.       — Зато теперь я знаю, что у тебя отлично поставлен удар коленом, — Хёнджин усмехнулся. — И что твою печень лучше не трогать.       — А ты хотел?       — Может быть. Уверен, твоя печень такая же сексуальная, как и ты сам.       — Господи, почему мы говорим о моей печени, вместо того, чтобы целоваться? — простонал Феликс и в следующий момент ощутил, как тёплая Хёнджинова ладонь мягко, но настойчиво обхватила его лицо.       А дальше Феликс вообще перестал соображать, потому что Хёнджин наконец поцеловал его. Сначала слегка прижался губами, словно вновь ощупывая границы, большим пальцем огладил алеющие скулы, указательным зацепился за не менее красное ухо, а вторую его руку Феликс обнаружил у себя на шее. Надолго она там, впрочем, не задержалась: скользнула ниже, к рвано вздымающейся груди, в которой бешено колотилось сердце, и словно невзначай расстегнула пару верхних пуговиц на рубашке с раздражающей ловкостью — Феликс мучился с этими пуговицами каждое утро, в то время как Хёнджину понадобилось всего пару секунд, чтобы расправиться с ними. И вот когда он собрался озвучить эту мысль вслух, открыв рот, Хёнджин перешёл в наступление — его язык, если быть точным.       Горячий и ловкий, он внезапно оказался у Феликса во рту, заставляя все мысли тут же улетучиться из головы. Незнакомый, вырвавшийся из недр груди стон, показался Феликсу чужим, потому что раньше он не был способен на подобного рода вещи. Но у Хёнджина всё ещё была власть, — много, много власти, — которой он, очевидно, собирался воспользоваться в полной мере.       — Шея? — пробормотал он себе под нос, руками во всю шаря у забывающего дышать Феликса под рубашкой. — Или поясница? — Хёнджин склонился ниже и прижался губами к месту, где во всю бился пульс, и вместе с тем царапнул короткими ногтями по тонкой коже у самого края пижамных штанов, когда Феликс подорвался на месте. — Или и то, и другое? Господи, я хочу сожрать тебя.       — Учитывая, что не так давно ты интересовался моей печенью и называл её сексуальной, — отрывисто произнёс Феликс, сжимая дрожащие пальцы у Хёнджина на плечах, — это наводит меня на некоторые не самые приятные мысли. Ты мне нравишься, но я не отдам тебе на съедение свою печень. Или селезёнку. Они мне ещё нужны.       Хёнджин рассмеялся ему прямо в губы и это было самое лучшее, что Феликс слышал за весь день. Его чуть хрипловатый искренний смех, который в один миг заполнил собой всё пространство не только комнаты, но и содержимого Феликсовой изнанки; вмещал в себе столько всего, что слышать его было почти больно. Не слышать — почти смертельно.       — Так что, очертим границы? — промурчал он спустя пару секунд, оставляя мимолётный поцелуй у Феликса на лбу. — Как далеко мне можно зайти?       И видит бог, в ту минуту Феликс был готов позволить ему что угодно. Разобрать на запчасти тело, раздробить на куски душу и сердце — столько, сколько Хёнджин пожелает взять; столько, сколько ему нужно.       Но внезапно появившийся на пороге Джисон так не считал.       — Извините, что прерываю, — сказал он тоном, лишённым и намёка на сожаление, — но меня выгнали из собственной комнаты, поэтому сегодня мы спим вместе, чуваки. Вы рады?       Феликс двумя руками оттолкнул от себя Хёнджина, заставляя его перекатиться обратно на свою часть дивана, и принялся смущённо поправлять на себе рубашку. Пуговицы, как обычно, не слушались. Пальцы, в принципе, тоже.       — Надеюсь, ты будешь гореть в аду, — разочарованно протянул Хёнджин, заваливаясь на подушку. — Ты испортил самый лучший момент в моей жизни.       — Рад это слышать, Хёнджин, — улыбнулся он, а затем без стеснения или неудобства упал на диван, устраиваясь посередине и перетягивая на себя одеяло. — Никакого секса, мальчики. Точно не сегодня. А вообще, бог осуждает такое поведение, молодые люди.       — Сегодня утром ты в подробностях описывал мне, что такое «римминг», — в недовольстве поджал губы Феликс и тяжело вздохнул.       — Зато теперь ты знаешь, что такое «римминг».       — А я не знаю, — протянул с другого бока Хёнджин, и по тону его голоса было понятно, что он более чем в курсе, что это такое. — Феликс, расскажешь?       — Только попробуйте заняться чем-нибудь мерзким, пока я лежу между вами, — предупредил Джисон, натягивая на себя и на Феликса одеяло и обделяя при этом Хёнджина. — Божечки, а если вы попытаетесь склонить меня на свою сторону? Тебе, Феликс, на правах бро, я бы может и дал понюхать свою розу, но тебе, Хёнджин, точно нет.       — Да кому ты, блин, нужен вообще. Ложись с краю. Я буду спать рядом с Феликсом.       — А вот хрен тебе. Это моё место.       — Почему это происходит со мной? — простонал Феликс, накрывая лицо руками. — Делайте, что хотите. Я иду спать к себе. Всем пока.       — Эй, а как же тройничок? Ты обманул меня?       — Джисон, бля!