Однажды в Алфее

      Когда Хёнджин попытался поменять положение своего затёкшего тела, острый камень упёрся ему в бедро. Ткань униформы специалистов была удивительно тонкой и эластичной, поэтому каждое воздействие извне ощущалось особенно сильно. Иногда Хёнджин чувствовал себя полностью обнажённым: настолько плотно латекс облеплял кожу. Он был огнеустойчивым и непромокающим, не сковывающим движения и позволяющим вытворять кучу крутецких трюков, но при всём этом униформа специалистов из Красного Фонтана выглядела просто отвратительно — тем более, что синий цвет в принципе мало кому шёл. А ещё костлявая задница Чанбина выглядела в этом возмутительно пошлом костюме, как засохший абрикос, что Хёнджин незамедлительно озвучил.       — Ты долбоёб, скажи мне? — Чанбин на секунду прекратил бессмысленные попытки выбраться и посмотрел на товарища мрачным взглядом. — Нас сейчас, блять, сожрут, а ты говоришь мне, что моя задница похожа за засохший персик.       — Абрикос. Это разное, — невозмутимо поправил его Хёнджин и скатился чуть вниз по неровной и холодной стене пещеры, в которой они оказались. — Я подумал, что тебе следует узнать это перед смертью.       — Какого чёрта ты вообще пялишься на мою задницу?       — Потому что ты вертишь ею прямо перед моим носом.       — Я пытаюсь выбраться, сукин ты сын! — взревел Чанбин, и только сковывающие его толстые верёвки уберегли Хёнджина от хорошей оплеухи. — А чем занимаешься ты?       — Жду, когда ты выберешься, — захлопал ресницами Хёнджин.       — Ты охуительно бесполезный напарник, — сообщил Чанбин обречённо и привалился к стене, выдохнувшись ёрзать на одном месте.       — Зато я красивый. И моя задница, в отличие от твоей, выглядит отлично.       Чанбин вздохнул так натужно и громко, что пара страшненьких гоблинов, занимающаяся нарезкой картофеля, удивлённо обернулась на них. Грубые бечёвые верёвки неприятно впивались в кожу, но то, пожалуй, было меньшим из двух зол. И чёрт его разберёшь, почему так случилось. То ли Хёнджин действительно плохой напарник, то ли задница Чанбина и правда такая несимпатичная. Но что-то из этого определённо послужило причиной произошедшего, но никто никогда не узнает, что именно, потому что Хёнджин собирался унести эту тайну в могилу. В прямом смысле. Умереть, став ужином для кучки смердящих гоблинов, это совсем не та героическая смерть, о которой Хёнджин писал в сочинениях в начальной школе. Поэтому выбираться следовало как можно скорее. Сказать, правда, было намного легче, чем сделать. Хёнджин бросил печальный взгляд на свой меч, валяющийся брошенным и забытым в тёмном углу пещеры, а затем ещё более печально поглядел на большой котёл, в котором уже во всю кипела вода и в котором в ближайшем будущем предстояло оказаться им с Чанбином. Почти джакузи.       — Не хочу показаться расистом, но гоблины в самом деле невежды! — заворчал он. — Они правда собираются сварить из нас суп? Кто-нибудь, умоляю, расскажите им, как лучше готовить белое мясо!       — Ну вот ты им и расскажи, — ехидно хмыкнул Чанбин. — Когда они буду сдирать с тебя шкуру.       — По правде говоря, это немного не то, как я хотел провести свои выходные, — раздосадовано признался Хёнджин, а затем уже громче, обращаясь к занятым готовкой гоблинам, добавил: — Уважаемые, я требую аудиенцию с вашим Королём! Или Императором? А у гоблинов вообще что? Монархия? Или демократия? В любом случае позовите главного! С ним хочет поговорить первый принц Королевства Эраклион!       Гоблины поглядели на него, как на сумасшедшего, а затем как ни в чём не бывало вернулись к своим делам. Чанбин не удержался от язвительного смешка:       — Невероятная дипломатия. Сразу чувствуется: принц!       — Извини. Забыл, что твоё ползанье по земле принесло нам больше пользы, — огрызнулся Хёнджин в ответ и снова попытался договориться: — Господа, поверьте, мы правда можем прийти к консенсусу! Ну честное слово, мы же не в средневековье! Давайте будем вести себя как цивилизованные люди. Ну, то есть, как цивилизованные гоблины! — на этот раз никто даже не обратил на него внимания. — Мы не вкусные в конце-то концов! Чанбин только выглядит объёмным, а на деле у него просто широкая кость. А мои мышцы вы не прожуёте! Ну зачем мучить и нас, и вас?       — Надеюсь, тебя сожрут первым, — меланхолично заметил Чанбин. — В таком случае я смогу умереть без сожалений.       — А вот я — нет, — отрицательно замотал головой Хёнджин, отказываясь так легко принимать смерть. — Я ещё не сделал слишком многого. Мы с Феликсом только-только вышли на новый уровень!       — Только не это!       — У него такая мягкая кожа, ты бы знал, — влюблённо забормотал он. — А как он пахнет, боже! Словно тысячи нежнейших лепестков, распустившихся…       — Эй вы, там, убейте меня поскорее! — крикнул Чанбин гоблинам. — Пожалуйста! Сделайте доброе дело!       Через минут десять, когда Хёнджин закончил описывать своего бойфренда всевозможными эпитетами и прилагательными, пришло самое время выбираться. Можно было, конечно, положиться на товарищей и дождаться их помощи, но Хёнджин догадывался, что, прежде чем кто-то из них сообразит, что к чему, они с Чанбином уже будут вариться в котле. Та ещё незавидная участь.       — Пора делать ноги, — сообщил очевидную мысль Хёнджин и подёргал плечами, пытаясь сдвинуть привязанные к груди руки. — Горячая вода плохо скажется на состоянии моей кожи.       — Это единственное, что тебя волнует, да? — уточнил Чанбин. — Хотя, лучше не отвечай, иначе мне захочется врезать тебе. Так какой у нас план, Ваше Высочество?       — Не называй меня так, — на автомате возразил Хёнджин. — У меня на бедре в кармане нож. Нужно как-то достать его и разрезать верёвки.       Глаза Чанбина налились кровью от гнева.       — То есть, ты хочешь сказать, — зловеще заговорил он, — что всё это время у тебя был сраный нож в то время как я весь извалялся в пыли, пытаясь избавиться от этих верёвок?       Хёнджин задумался всего на секунду, а затем беззастенчиво сказал:       — Получается, что так.       И ещё десять минут они потратили, пиная друг друга связанными ногами. Гоблины к тому времени успели накрыть целый стол.       — Так, ладно, всё! Хватит! — шикнул Хёнджин на друга. — Сейчас есть дела поважнее.       Чанбин напоследок пнул ботинком в чужую голень и только затем успокоился, соглашаясь:       — Вот теперь да, хватит.       — Ты такой мелочный.       — А ты такой придурок.       — Нож слева, — пробормотал запыхавшийся Хёнджин и перекатился ближе к Чанбину. — Попробуй достать его. Ну же!       — Клянусь, лучше быть сожранным гоблинами, чем трогать твою задницу!       Совместными усилиями они всё-таки вынули складной нож из кармана и без того безбожно измазанного в грязи костюма. Чанбин закряхтел, как старый немощный дед, пока пытался разрезать верёвки, сковывающие запястья, а Хёнджин завалился на бок, прислонившись покрытым потом виском к грязной, но прохладной земле — никогда на свете никто из них не думал, что бороться за жизнь может быть так утомительно.       — Кто бы мог подумать, что эти чёртовы гоблины так хороши в шибари, — сцепив зубы, зашипел Чанбин, а затем радостно выдохнул, когда одна из верёвок наконец разорвалась. — Господи, почему нам всегда дают самые уебанские задания?       — Чувак, не хочу тебя расстраивать, но вряд ли дело в этом, — промычал валяющийся на земле Хёнджин. — Дело в том, что мы даже самые простые задания превращаем в уебанские.       — Это определённо повод для гордости.       — Согласен.       Когда Чанбин наконец выпутался из верёвок, Хёнджин не чувствовал большую часть своего тела. Друг, озираясь по сторонам, тихо подполз к нему, стараясь не привлекать внимание гоблинов лишними телодвижениями, и принялся резать верёвку на чужих запястьях.       — А можно нежнее? — возмутился Хёнджин. — Я тебе не бездушный кусок мяса!       — Прошу меня простить, Ваше Высочество, но, кажется, Вы совсем забыли, в какой ситуации мы, блять, находимся!       И в ту же секунду один из гоблинов заметил их и заверещал так громко, что Хёнджин вполне серьёзно обеспокоился состоянием своих ушных перепонок. Чанбин с чувством матюгнулся, одним резким неаккуратным движением дорезал верёвки на чужих запястьях, а затем, впихнув в освободившиеся Хёнджиновы руки нож, бросился вперёд, отражать атаку вмиг переполошившихся гоблинов. А Хёнджин тем временем остался валяться на земле. Его ноги всё ещё были связаны, поэтому, пока его товарищ крайне пафосно отбивался от нападения, он всем своим видом напоминал земляного червя — страшно унизительно и страшно неловко. Он в который раз проклял весь сегодняшний день и принялся резать верёвки на ногах. Гоблины, правда, не были настолько благородны, чтобы дождаться, когда он полностью освободится. Один из них — около пяти фунтов ростом, но с жутким перекошенным лицом, напоминающим сплющенное жабье брюшко — проскочил мимо отбивающегося сразу от целой дюжины таких же агрессивно настроенных карликов Чанбина, и бросился на Хёнджина с топором наперевес.       — Лежачих не бьют! — только и успел завопить он, уворачиваясь на одних лишь выработанных с годами рефлексах, когда топор пронёсся в паре сантиметров от его головы. — Да я вам такой дипломатический скандал учиню! Только дайте выбраться!       Гоблин зашипел что-то на своём языке, а затем занёс топор для ещё одного удара. Хёнджин резко крутанулся на земле, перекатываясь на другой бок, и со всей дури пнул по чужой коленной чашечке, — или что там у гоблинов? — а затем так же быстро сгруппировался, откатываясь в сторону. Вцепился влажными ладонями в нож и взялся снова резать эти чёртовы верёвки — последняя разорвалась как раз в тот момент, когда мелкие злобные говнюки приняли решение навалиться на него целой сворой. Он, наконец обретя возможность ровно стоять на ногах, быстро сиганул в сторону, уворачиваясь от летящих в его сторону топоров, и бросился в угол, где были сброшены их мечи. Драться голыми руками против вооружённых до зубов гоблинов была, откровенно, хреновая идея, но у Чанбина не оставалось другого выбора. Он пнул одного из гоблинов ботинком в грудь, а затем поднял с земли потерянный в схватке топор и принялся махать им из стороны в сторону, как сумасшедший.       — Ну давайте, черти! Нападайте!       Хёнджин внутренне восхитился тому, насколько же его друг всё-таки отбитый. К тому времени он уже добрался до нужного угла, и, когда ладонь наконец почувствовала рукоять хорошо знакомого, проверенного временем меча, Хёнджин ощутил, как открывается второе дыхание. Он не глядя отразил атаку со спины, а затем второй рукой подхватил меч Чанбина и ринулся вперёд, прочищая себя путь. Гоблины брали числом, а Хёнджин — безупречными навыками фехтования, которым он обучался с тех самых пор, как научился ходить. Через пару минут он, ловко орудуя двумя мечами, добрался до Чанбина и прижался спиной к его спине — гоблины всё наступали и наступали.       — Ладно, чувак, я был рад знать тебя, — сказал Чанбин, а затем зарядил топором одному из самых выёбистых гоблинов по голове. — Ты та ещё заноза в заднице, но с тобой было весело.       — Слушай, — пробормотал Хёнджин таким тоном, будто ему в голову пришла невероятная идея. Чанбин даже на мгновение понадеялся, что не всё кончено. А потом Хёнджин добавил: — Чем больше я смотрю на этих уродцев, тем больше нахожу между вами схожести. Скажи, у тебя в роду случайно нет гоблинов?       — Хван Хёнджин, ёбаная ты сука!       Подмога появилась ровно в тот момент, когда четверо гоблинов прижали Хёнджина к земле, а пятый собирался отрубить ему голову топором. Стрела пролетела так стремительно и неточно, словно вместе с врагами Рюджин собиралась пристрелить и Хёнджина тоже — хотя, зная её, Хёнджин совершенно в этом не сомневался. Он поторопился подняться на ноги, подхватил вошедшего в кураж Чанбина за шкирку и, через летящие во все стороны стрелы, начал выбираться к выходу пещеры, где их уже ждал Бан Чан.       — Рю, блять, а можно в нас не целиться?! — закричал Хёнджин, когда одна из взрывающихся стрел пролетела в паре сантиметров от его щеки.       Рюджин улыбнулась, сдувая со лба прядку выбившихся из короткого хвоста розовых волос, и вытянула из-за спины ещё одну стрелу, не глядя натягивая тетиву. Она была способна попадать в цель даже с закрытыми глазами, поэтому каждый раз, когда эта несносная девчонка промахивалась, она делала это более чем намеренно.       — Извините, мальчики, рука дрогнула, — невинно пролепетала она, а затем холоднокровно точным ударом попала в голову гоблину, попытавшемуся вцепиться Чанбину в ногу.       — Давай живее! — причитал Чан, помогающий сдерживать атаку гоблинов. — Рюджин, дуй на выход тоже! Хватит играться!       — Так точно, папочка Бан!       Когда они оказались снаружи, первым делом Хёнджин свалился на мягкую свежую траву. Чанбин проделал то же самое, а затем что есть силы расхохотался, показывая оставшимся в пещере из-за непереносимости солнечного света гоблинам средний палец.       — Так вам, сукины дети!       В него почти сразу же полетел топор, поэтому они все четверо приняли решение поскорее убраться от гоблинской пещеры.       — Вы идиоты, — сообщил им далеко не новость Бан Чан, поглядывающий на своих бестолковых товарищей неодобрительным взглядом. — Как вы вообще умудрились попасться гоблинам средь бела дня?       — Это долгая и неинтересная история, — покачал головой Хёнджин, еле переставляя ноги и чувствуя себя уставшим сразу на несколько жизней вперёд. Хотелось поскорее завершить миссию и вернуться в школу, чтобы принять душ, поесть и хорошенько отдохнуть, а затем с новыми силами штурмовать Алфею. — Вы достали то, за чем мы пришли? Клянусь, ещё пара минут в этом жутком месте, и я всенепременно свихнусь!       — Не терпится увидеть свою прелестную фейку? — ехидно хмыкнула Рюджин, после чего достала из поясной сумки завёрнутое в грубую толстую ткань маленькое карманное зеркальце. Оно выглядело изящно — с тонкой гладкой ручкой, вылитой из чистого белого золота без примесей, и Хёнджину, с самого детства любившему красивые безделушки, оно сразу же приглянулось. — Не могу поверить, что мы так намучились из-за одного маленького зеркальца!       — Ну и что в нём такого особенного? — нахмурился Чанбин, разглядывая главную цель их сегодняшней миссии.       — По слухам, оно принадлежало могущественной ведьме, — пожал плечами Чан и зевнул в раскрытую ладонь. — Нужно выдвигаться, пока не стемнело. Не хватало нам ещё на кого-нибудь наткнуться. Кстати, не трогайте зеркало голыми руками. Оно прок…       А что там было дальше, Хёнджин уже не слышал.

;;;

      У Феликса был страшно тяжёлый день. К концу занятий он чувствовал себя настолько измождённым, что мог думать лишь о том, как придёт в комнату, завернётся в одеяло и проспит до самого ужина.       — До конца семестра осталось совсем ничего, но я не уверен, что доживу до каникул, — пробормотал он, цепляясь за локоть идущего впереди Минхо. Тот обернулся, а затем немного замедлился, позволяя уставшему другу повиснуть у него на руке. — Ты разве не беспокоишься из-за выпускных экзаменов, хён? Я слышал, что они жутко сложные.       — Не беспокоюсь.       — Оно и правильно, — кивнул Феликс. — Зачем волноваться раньше времени?       — Да я в принципе волноваться не планирую, — безразлично пожал плечами Минхо. — Школьные экзамены, Феликс, это меньшая из беспокоящих меня проблем.       — А какая наибольшая?       Они вышли из главного корпуса и двинулись вперёд по аккуратной аллее прямиком к мужскому общежитию. Яркое июньское солнце светило в лицо — Феликс с удовольствием зажмурился, разминая затёкшую от долгого сидения за столом шею, и взглянул на Минхо, выглядящего при естественном свете ещё более нереально, чем обычно. Иногда от его красоты перехватывало дыхание. Феликс хорошо помнил то оцепенение, которое настигло его в коридоре много лет назад, когда он впервые увидел Минхо — ему было около девяти, но уже тогда другие дети на его фоне меркли (но только не Джисон по какой-то странной необъяснимой причине; потому что низкорослый пухлощёкий громкий мальчишка с парой выбитых передних зубов всегда смотрелся рядом с Минхо правильно, естественно). Минхо в самом деле был совсем из другой лиги, куда обычным людям не было прохода — других это ранило, обижало, заставляло искать в Минхо изъяны, чтобы хоть как-то реабилитировать своё ущемлённое самолюбие. А изъяны в Минхо были. И много. Но он никогда и ни за что не обнажал их перед чужаками. Он носил тонкую, давно уже вросшую в кожу маску, за которой почти никогда не было видно его настоящих чувств. Феликс знал этого человека целую вечность, но ни разу не видел, чтобы Минхо плакал. Потому что не был на это способен или потому что давным-давно выплакал всё, что можно — едва ли когда-нибудь Феликс сможет получить ответы на эти вопросы. И едва ли когда-нибудь Минхо расскажет сам: такие люди, как он, открываются кому-то извне лишь однажды, а затем неминуемо терпят крушение, потому что только боль держит их на ногах.       — Специалисты из Красного Фонтана, — фыркнул он и попытался ладонью заслонить себе солнце.       На четырнадцатое февраля он всегда получал больше всех валентинок. Другие влюблялись в него так легко и молниеносно, совсем не заботясь узнать, какой Ли Минхо на самом деле — людям нравились громкие прозвища, красивые титулы, внешность, лучшие на всём курсе оценки и способности. Им нравилось прохладное выражение лица Минхо, его острый проницательный взгляд, потустороння отрешённость от всего остального мира и та самая желанная недоступность. А Феликс не любил такого Минхо. Он не любил эту его захватывающую дух нечеловеческую красоту, делающую того далёким от других людей. Феликс любил, когда меж бровей Минхо появлялась крошечная очаровательная складка в те самые моменты, когда он до посинения о чём-то спорил с Джисоном. Какими живыми и говорящими становились его глаза в окружении правильных людей, и как Минхо улыбался, когда на долю секунды забывал о том непосильном тяжком бремени, что всё это время тащил на своих плечах. Когда Ли Минхо улыбался по-настоящему, солнце меркло.       — Ты сейчас имеешь в виду конкретно Чан-хёна? — уточнил всё-таки Феликс, отрывая взгляд от чужого лица.       — Я имею в виду специалистов как социальную группу, нарушающую баланс вселенского равновесия.       — Чан-хёна, — сам себе кивнул Феликс. — Хочешь обсудить это?       — Определённо точно нет.       Феликс улыбнулся и поправил свободной рукой сползающую с плеча сумку, а затем заметил сидящую на скамейке у входа в мужское общежитие девушку. Специалистка. Феликс понял это почти сразу же, взглянув на незнакомку лишь краем глаза: от неё не исходило никакой магии, но и обычным человеком она тоже не была, раз смогла очутиться за воротами Алфеи. Миниатюрная, с яркими розовыми волосами, сразу привлекающими внимание, и типичной, присущей специалистам уверенностью. Но ей это, как ни странно, шло. Она подняла глаза и посмотрела прямо на не ожидавшего этого Феликса, а затем растянула губы в довольной лукавой ухмылке.       — Ты, должно быть, Феликс, — сказала она и прищурилась, окидывая замершего на месте Феликса каким-то странным внимательным взглядом. — Миленький. В моём вкусе.       Феликс на пару секунд потерял дар речи, крепче сжимая пальцы на плече Минхо. Тот бросил на девчонку ледяной незаинтересованный взгляд, говорящий сам за себя, и незнакомка тут же обратила внимание на него.       — Ли Минхо. Без всяких сомнений. Отвратительно красивый и такой же отвратительно высокомерный, — хмыкнула она и поднялась на ноги. — А Чан любит сложности. С тобой же намучаешься, что страх.       — Закончила? — скучающим тоном уточнил Минхо. — Если да, то свали с дороги. Ты мешаешь пройти.       — Полегче, кошечка, я с миром, — ничуть не испугалась специалистка. — Я Рюджин. И, как вы поняли, я тоже учусь в Красном Фонтане. У меня есть дело к Феликсу.       — Это вряд ли, — хмыкнул Минхо.       — А тебя это уже не касается, — без улыбки ответила Рюджин. — Я не в настроении ругаться с изнеженными фейскими мальчиками. Иди лучше поопыляй цветочек, Минхо-я. Или чем вы там обычно занимаетесь?       На лице Минхо появилась зловещая ухмылка, но прежде чем он успел сказать что-то колюще-режущее, Феликс аккуратно одёрнул его.       — Не нужно, хён, — как можно мягче сказал он. — Она девочка.       — А ты у нас джентльмен? — заскрипел зубами Минхо. — Эти девочки, Феликс, могут быть такими суками, что ты и представить себе не можешь.       — Она просто провоцирует тебя, — поджал губы Феликс, а затем перевёл взгляд на новую знакомую. — Привет, Рюджин. Я с радостью выслушаю, что ты там хотела сказать, но только при условии, что ты прекратишь провоцировать никому не нужный конфликт. Мой друг, как ты могла понять, не особо терпелив. Я, если что, тоже, — спокойным голосом сказал Феликс. — А ещё я не имею никаких дел с теми, кто грубит моим друзьям.       Рюджин смотрела на него долгие несколько секунд. Смотрела так, словно пыталась понять что-то для себя, но по большей части Феликсу было всё равно, что именно. Он всегда относился к другим с терпением и пониманием, даже если кто-то пытался задеть его намеренно, но когда этот «кто-то» трогал его друзей, Феликс тоже умел скалить зубы. Рюджин не выглядела плохой. Прямолинейной и немного резкой — да, но вряд ли она пришла сюда с целью нарваться на конфликт.       Специалистка выдохнула через рот, а затем сказала:       — Ладно. Моя вина, что я была такой бестактной, — призналась она с лёгкой улыбкой. — Извини, Минхо. Ничего личного, правда. Просто отстойный день.       Минхо ничего не ответил и перевёл взгляд на цветущий куст.       — Хорошо, — кивнул Феликс и улыбнулся Рюджин в ответ. — Я слушаю тебя, Рюджин.       — Это по поводу Хёнджина.       — Он умер? — внезапно подал голос незаинтересованный до этого Минхо.       — Хён, — предупредил его Феликс.       — Сегодня он был несколько раз близок к этому. Но Хёнджин — везучий говнюк, — хмыкнула Рюджин, и Феликс почувствовал давящее на грудь беспокойство. — Сегодня утром нас отправили на задание. Нужно было вернуть владельцу старый артефакт: зеркало, когда-то принадлежавшее ведьме. Угадайте, какой дебил дотронулся до него голыми руками? Даю подсказку, Феликс. Твой дебил.       Сердце в груди тревожно сжалось, и Феликс почувствовал резкую нехватку воздуха. Даже маленькие дети знали, что ни в коем случае нельзя прикасаться к вещам, принадлежащим ведьмам. Тёмная магия разрушала любую материю — будь то окружающая реальность или человеческое сознание. На этот путь ступали только самые отчаянные, жаждущие в короткие сроки обрести могущественную силу, но мало кто был способен противостоять ей. Феликс никогда не видел свою тётю — мамину старшую сестру — но знал, что однажды она выбрала путь Тьмы и больше не смогла вернуться обратно. С тех пор её имя никогда больше не произносили за общим столом: тёмных магов презирали, ненавидели. Их боялись. Но даже так всегда были те, кто готов платить такую непомерную цену за силу.       — Какого именно разряда проклятье? — уточнил Феликс чуть дрожащим голосом. — Вы сообщили кому-нибудь? Что именно случилось с Хёнджином?       — Не знаю. Я правда совсем не разбираюсь в этом. И мы никому ничего не сказали пока, — виновато покачала головой Рюджин. — Мы подумали, что ты сможешь что-то сделать. Хёнджин… Он заперся в ванной комнате и не выходит. Он не хочет никого видеть, поэтому мы подумали, что он впустит хотя бы тебя, Феликс.       — Милая, ты находишься в Алфее. Мы не имеем дел с тёмной магией, — мрачно усмехнулся Минхо. — Вам лучше обратиться в соответствующие органы, а затем получить соответствующее наказание за неосторожность. И не вмешивать в это других.       — Хён, — вцепился ему в руку Феликс. — Я должен идти. Это же Хёнджин. Я не могу просто оставить его.       — И что именно ты собрался делать? — раздражённо процедил Минхо, взглядом метая молнии. — Что-то я не припомню, чтобы ты специализировался на проклятьях.       — Я пойду к нему, — упрямо сказал он. — И я сделаю это, даже если ты против.       Выражение лица Минхо стало темнее тучи. Он прекрасно знал об этом страшном и невыносимом Феликсовом упрямстве, которое случалось редко, но очень, очень метко — он почти всегда шёл на уступки, стараясь везде найти компромисс, но в отдельных случаях его настырности не было предела. И это был именно тот самый случай. Минхо ничего не оставалось, кроме как закатить глаза и сдаться.       — Делай, что хочешь, — поджал губы он и недовольно зыркнул на Рюджин. — Но я иду с вами.       — В Красный Фонтан? — уточнил Феликс с сомнением. — Ты собрался в Красный Фонтан?       Минхо ничего не ответил. Он будто прикладывал над собой нечеловеческое усилие в попытке держать лицо, когда они втроём прошли через портал и оказались у ворот Красного Фонтана — места, где случались все беды и несчастья в Магиксе. По мнению Минхо, конечно же. На деле школа специалистов была вполне себе приличной: никаких тебе использованных шприцов, презервативов, исписанных ругательными словами стен. Огромная, огороженная высоким забором территория, с парой больших конусообразных зданий; общеизвестная арена, на которой Феликсу доводилось побывать на курсе так втором, когда специалисты устраивали показательные выступления (били друг друга палками, бросались огнём и выводили из строя высококлассные летающие корабли, если всё вышеперечисленное вообще можно назвать «показательными выступлениями»). Аккуратные тропинки, пара цветущих палисадников, а ещё много специалистов и специалисток — во вне тренировочное время они носили обычную повседневную одежду вместо своих смущающих костюмов и выглядели как нормальные люди.       — Я просто хочу, чтобы ты знал, Феликс, — сказал Минхо, когда они остановились у ворот Красного Фонтана. — Дальше пути нет. Ступив на вражескую территорию, мы навсегда предадим честь и кодекс…       — Меньше драматизма, хён, — хмыкнул Феликс и мягко толкнул друга вперёд. — Хотя, знаешь, что? Это правда смешно. Ли Минхо собственной персоной в Красном Фонтане. Нужно отметить этот день в календаре.       — Обхохочешься просто.       Они шли прямо за Рюджин и старались сильно не отставать. Форма Алфеи и без того сильно выделялась, особенно, когда она была на Минхо. Тот шагал вперёд своей обычной уверенной походкой, никак не реагируя на повышенное внимание к своей персоне, но Феликс прекрасно видел, как некомфортно ему на самом деле в этой среде. И вряд ли его можно было судить за это, потому что даже привыкший к различного рода социальным взаимодействиям Феликс чувствовал себя под этими взглядами незнакомо робким. Особенно, когда один из специалистов окликнул их.       — Эй, фейки, заблудились? — а затем, когда Минхо обернулся на говорящего и скользнул по нему равнодушным, незаинтересованным взглядом, натурально присвистнул. — Ну ничего себе, какая красота! Что делаешь сегодня вечером, малыш?       — Потеряйся, — хмыкнул Минхо и отвернулся, не найдя для себя ничего интересного.       — А ты чего так общаешься? Я же по-хорошему. Ну же, не стесняйся. Как тебя зовут?       — Лучше не лезь, — с улыбкой покачала головой Рюджин, обращаясь к специалисту. — Это мальчик Чана.       — Мальчик Чана? — одновременно с Минхо произнёс Феликс, и если в его голосе слышалось искреннее удивление, то тоном, которым говорил Минхо, можно было травить целые города.       И самое отвратительное — по мнению Минхо — что после этого возмутительного высказывания специалист действительно отстал. Словно «мальчик Чана» — это какой-то неприкосновенный титул. Давно Феликс не видел Минхо таким взбешённым. Ему пришлось приложить все свои силы, вцепившись в друга мёртвой хваткой, чтобы тот не вздумал натворить дел. Так они кое-как добрались до комнаты, в которой проживал Хёнджин со своими соседями. Но времени или желания разглядывать обстановку у Феликса совсем не было, поэтому он сразу же спросил:       — Где Хёнджин?       — В ванной, — хмуро кивнул на дверь сидящий на одной из кроватей Чанбин. — Он сидит там уже два часа, твою мать. Мой мочевой сейчас лопнет! Вытащи его оттуда, Феликс, иначе я выломаю эту чёртову дверь!       — На твоего лучшего друга наложили проклятье. Где твоё сострадание? — осуждающе покачал головой Чан, а потом заметил стоящего за спиной Феликса Минхо и сразу же преобразился в лице. — Минхо-я, привет! А ты какими судьбами здесь? Ко мне пришёл?       — Ага, — Минхо оскалился. — Сломать тебе ебало.       — Так. Вы, все, пошли за дверь, — скомандовал Феликс. — Будете только мешать. Хён, веди себя прилично, мы на территории чужой школы.       Минхо открыл рот, чтобы выразить всё то, что он думает на этот счёт, но не успел что-либо сказать, потому что Бан Чан без капли страха обнял его за плечи и повёл к выходу, нежно воркуя:       — Пошли-ка я тебе свой меч покажу, злючка.       — Какой ещё, нахуй, меч? И убери от меня свои грязные ручонки!       — Любой могу показать. Какой захочешь.       О каком именно «мече» шла речь, Феликс не хотел знать. Он выдохнул, когда в комнате никого не осталось, а затем аккуратно постучался в запертую дверь ванной комнаты.       — Хёнджин-а, это я.       По ту сторону двери послышалось шебаршение. Оно то затихало, то снова возобновлялось, а затем Феликс услышал тихий, почти надломанный голос:       — Феликс…       Различить в этом голосе что-то одно не предстояло возможным: радость, облегчение, страх — много, много страха. Феликс почувствовал, как надломилось в груди сердце, потому что слышать чужой вечно звонкий, наполненный жизнью голос таким было почти физически больно. А видеть Хёнджина таким, наверное, будет и вовсе смертельно. Но уйти Феликс не мог, даже когда Хёнджин взмолил:       — Уходи, пожалуйста.       — Не уйду, — мягко, но твёрдо ответил Феликс. — Открой дверь, Хёнджин.       — Нет, нет, нет! Ты не должен видеть меня таким! Уходи!       — Я никуда не уйду, — повторил Феликс и в подтверждение своим словам уселся на пол у самой двери. — Если будет нужно, я просижу здесь всю ночь. Ты же знаешь, каким упрямым я могу быть.       — Я тоже могу быть упрямым, — слабо возразил Хёнджин.       — Именно поэтому мы встречаемся, — хмыкнул Феликс с улыбкой и облокотился спиной на стену, прикрывая глаза. — Для меня это всё ещё чертовски трудно. Иногда я думаю о том, что не заслуживаю ничего из всего того, что со мной происходит. Что я не заслуживаю тебя. Но я всё равно не могу отказаться от этого. Не знаю, как ты делаешь это. Но рядом с тобой, Хёнджин, я снова могу дышать, поэтому, — Феликс изо всех сил попытался унять дрожь, — что бы ты там ни прятал, для меня это не имеет совершенно никакого значения. Для меня имеешь значение только ты сам. Поэтому… Открой мне эту чёртову дверь, Хёнджин, иначе я выломаю её. Не знаю, как, но выломаю, и вам придётся жить без двери.       Феликс не знал, сколько именно прошло времени, прежде чем замок на двери щёлкнул. Он поднялся на ноги, а затем аккуратно открыл дверь — Хёнджин ему доверял. Безоговорочно и полностью, переступая через собственный страх быть непринятым. Разве существовало в этом мире что-то, способное заставить Феликса разлюбить его? Разве был хотя бы малейший шанс не чувствовать всё то, что Феликс чувствовал каждый раз, находясь рядом с Хёнджином? Любая попытка разорвать эту связь заведомо была провальной. Ещё с тех самых пор, когда в один из самых обычных мартовских дней Феликс открыл дверь и увидел Хёнджина (а может даже ещё тогда, в лесу, когда никто из них и предположить не мог, во что в итоге выльется та случайная встреча), его лишили всякой воли.       Феликс сделал шаг внутрь ванной комнаты и увидел сидящего на полу Хёнджина, который сразу же весь сжался и попытался спрятать покрытое зелёными пятнами лицо. Никогда Феликс не знал ярости больше, чем в ту минуту. Ярости на обстоятельства, которые довели всегда уверенного в себе и яркого Хёнджина до такого состояния: когда его голос дрожал и ломался, а сам он говорил:       — Не смотри! Не смотри на меня! Я урод!..       — Кто сказал тебе такую глупость? — ласково спросил Феликс, а затем опустился на колени и протянул к Хёнджину руки. — Иди ко мне, ну же.       И Хёнджин пошёл. Вцепился в Феликса мёртвой хваткой, пряча на чужой груди заплаканное, искажённое проклятьем лицо, и жался к нему так отчаянно, словно правда думал, что Феликс может оттолкнуть его. Словно действительно думал, что такая мелочь может заставить Феликса отказаться от него. Ну до чего же глупый мальчишка, право же!       — Ты самый, самый красивый, — шептал Феликс, гладя по чужой дрожащей спине. — Независимо от того, как ты выглядишь, для меня нет никого, кто был бы красивей тебя. В любом виде, в любом состоянии. Ты — это ты, Хёнджин. И я люблю тебя за один лишь этот факт.       — Ты любишь меня? — забормотал Хёнджин и внезапно перестал плакать, поднимая на Феликса удивлённые глаза. — Меня? Любишь?       — Иногда страшно представить, как сильно, — признался Феликс и нежно коснулся Хёнджиновых волос.       — Я похож на стрёмную двухметровую жабу, а ты говоришь, что любишь меня?       — Ага.       — Значит вот, что тебя возбуждает, — в один миг ожил Хёнджин и отстранился, хватая Феликса за плечи. — Так, хорошо. Я тоже люблю тебя пиздец как. Но я не готов всю жизнь провести в таком виде. Но мы можем купить костюм жабы, если тебе…       — Ты абсолютный неисправимый идиот, — поджал губы Феликс.       — Ага. Абсолютный неисправимый идиот, которого ты любишь, — широко улыбнулся Хёнджин, и ничто, никакое даже самое сильное проклятье не могло отнять его красоту, когда он улыбался так. — Господи, ты делаешь меня самым счастливым человеком на свете!       — Жабой.       — Жабой, — согласился Хёнджин. — Но, согласись, что я самая сексуальная жаба на свете.       — Нет, — покачал головой Феликс. — Я видел жаб и посексуальней твоего.       — Дожили! Теперь я вынужден ревновать тебя ещё и к жабам!       — Слушай, я рад, что ты перестал плакать, но давай мы…       — Кто здесь плакал? — запротестовал Хёнджин и уставился на Феликса красными опухшими глазами.       — У меня весь пиджак мокрый, — сообщил Феликс.       — Это не слёзы, глупый. Таким образом жабы помечают свою самку, чтобы…       Феликс закатил глаза и несильно пихнул Хёнджина плечом. Как мало и как одновременно много ему было нужно, чтобы снова быть в порядке. «Я люблю тебя» сорвалось с губ раньше, чем Феликс успел подумать. Раньше, чем Феликс успел понять, что да, оказывается и правда любит — эта простая истина не сошла ему озарением, не открыла новые миры, а лишь наличествовала как нечто само собой разумеющееся. Будто это всегда было его частью, будто ещё с самого своего рождения Феликс знал, что это непременно случится.       Хёнджин весело рассмеялся, уткнувшись лицом в изгиб шеи, и впервые за много лет Феликс почувствовал, что делает всё правильно. Что это выстраданное счастье вполне себе того стоит — до тех пор, пока Хёнджин улыбается; до тех пор пока он смотрит на Феликса такими глазами, Феликс готов сражаться. Не на смерть. На жизнь. Непременно счастливую и бесконечно долгую.

;;;

      Выехали они рано. Солнце уже успело выбраться из-за горизонта, но ещё не припекало так сильно, лишь лениво лизало непокрытую одеждой кожу. Хёнджин пониже натянул козырёк кепки, когда Феликс усадил его у окна, а сам плюхнулся рядом, почти сразу же роняя голову ему на плечо. Был он тихим и неразговорчивым. Вроде обычный, а вроде и нет: незнакомо потерянный, сброшенный в собственные непонятные мысли, — подобное странное состояние можно было списать на обычный недосып, но почему-то Хёнджин был более чем уверен, что дело не в этом. По сравнению с целой жизнью он знал Феликса ничтожно мало, и ему только предстояло узнать его по-настоящему, но даже так он чувствовал, что что-то было не так. Читалось это по глазам — чуть растерянным, бесцельно глядящими куда-то между старых потрёпанных временем сидений автобуса; по рукам, которые не дрожали, но нервно перебирали плетёный браслет на запястье; и дышал Феликс так, будто и вовсе нет. Будто воздух в груди закачивался, а вдохнуть нового не было сил.       Хёнджин коснулся его ладони по наитию. Он не знал, что говорить в таких случаях. Не знал, как правильно и ювелирно ковыряться в чужих душах, чтобы не задеть то живое и болючее. И как правильно утешать, не зная при этом от чего именно. А рядом с Феликсом слова и вовсе забывались. Буквы менялись местами, собираясь лишь в непонятные звуки, предложения не строились, но Феликс всё равно почему-то понимал его даже так. Будто на каком-то совершенно другом уровне, неизвестном никому вокруг. Иногда Хёнджину хотелось сказать так много: как волшебно переливается радужка Феликсовых глаз на солнце, как меняется пространство вокруг, когда он улыбается, как искажается, светится, искрится. Мир рядом с Феликсом становился на полтона светлей, но он пока об этом не знал. Временно. Не навсегда. Потому что однажды Хёнджин расскажет. Наберётся сил, уверенности, подберёт правильные слова, а лучше и вовсе докажет действиями.       — Что твой друг любит? — сказал он, вырисовывая большим пальцем узоры на тыльной стороне чужой ладони. — Что ему вообще можно есть? Как-то раз на тренировке я напоролся на штык, и меня положили в больницу. Тогда Чанбин и Чан-хён пришли навестить меня и принесли огромную тарелку острой лапши с приправами и овощами — всё как я люблю. А мне после наложения швов вообще ничего нельзя было есть. И эти придурки съели всё сами прямо у меня на глазах! Я после такого ещё несколько дней на них обижался.       Феликс рассмеялся почти беззвучно — панацея от всех болезней мира. Лицо его сразу же преобразилось, тревога на дне глаз не исчезла, но стала заметно слабей, неуверенней. Он скользнул виском по плечу, устраивая голову удобней, и утреннее солнце утонуло в его волосах.       — Чонин любит сладкое.       Кондиционер в старом пассажирском автобусе работал только вполсилы. Июньский нагретый воздух из открытого окна лишь немного холодил затылок, и Хёнджину казалось, что к концу поездки — а это по меньшей мере ещё восемь остановок до городской больницы — его голова просто взорвётся от перегрева. Температура поднималась. Через пару часов, когда солнце окончательно выползет на небосвод, находиться на улице будет почти невозможно. О себе Хёнджин — привыкший к выматывающим тренировкам в любое время года, будь то собачий холод или невыносимый зной — мало волновался, а вот о Феликсе — да. Может, зря. Может, понапрасну. Но поделать с собой Хёнджин ничего не мог. Безосновательно и нерационально ему хотелось сжать Феликса в объятиях, вдавить себе в рёбра и спрятать от непонятно чего. Наверное, от того мертвящего и тяжёлого, что давило на его плечи непосильным грузом. Плечи у Феликса были красивые. И тащили на себе все тяготы мира. Хёнджин собирался подставить и свои плечи тоже.       — Шоколад, торты, пирожные? Или лучше мармелад? Боже, королевский повар готовил такой мармелад. За него убить не жалко. Ну вот, теперь я захотел мармелада.       — Тогда давай купим мармелад, — Феликс улыбнулся. — И цветы.       Цветочный находился не так далеко от больницы. Они вышли на одну остановку раньше, чтобы зайти в кондитерскую, а после Феликс долго мялся у прилавка с цветами, пытаясь собрать подходящий букет. Одноголовые гвоздики, осенние хризантемы, яркие альстромерии или, может быть, пышные пионы. Все цветы были для Хёнджина одинаковыми и все они одинаково меркли, когда Феликс поворачивался к нему лицом и спрашивал, какие лучше.       — Ты самый бесполезный советчик на свете, — резюмировал он и отвернулся к разноцветной гофрированной бумаге.       — Это ты ещё с Чанбином по магазинам не ходил.       — Может, лучше цветы в горшках? Хотя я не уверен, что они вообще нужны Чонину. Что насчёт ирисов?       — Почему ты так переживаешь? — спросил Хёнджин. — Я подружился с Минхо, значит, я смогу подружиться с кем угодно из твоих друзей.       Феликс состроил совершенно неубеждённое лицо.       — Ты не подружился с хёном, — покачал головой он. — Он тебя ненавидит.       — Не то чтобы ненавидит…       — Просто терпеть не может.       — Ладно. Он меня ненавидит, — сдался Хёнджин и в защищающемся жесте сложил руки на груди. — Но это временно. Он скоро сломается. Я обаятельный.       Феликс вздохнул. Натянуто улыбнулся девушке за прилавком, а затем подхватил Хёнджина за руку и выволок его из лавки.       — Я нравлюсь Джисону, — попытался ещё раз Хёнджин.       — Сомнительная заслуга. Таким обычно не гордятся.       — Я нравлюсь Сынмину, — Феликс красноречиво взглянул на него. — О боже, не нравлюсь? Ты сейчас серьёзно?       — Это не конец света.       — А по-моему, он самый! Как я могу кому-то не нравиться? — Хёнджин неверяще покачал головой, безропотно позволяя Феликсу вести его вдоль по улице. — А если я не понравлюсь твоей семье? Что тогда?       — Не поверишь, но ничего, — Феликс безразлично пожал плечами. — Мне всё равно. Главное, что ты нравишься мне.       — Тогда почему ты так нервничаешь?       — Потому что это Чонин, — ответил Феликс и больше ничего не сказал.       Об этом самом Чонине Хёнджин знал примерно ничего. Он учился в Алфее, имел привилегию спать на диване и лежал в больнице уже около года. Из-за чего и почему, Хёнджин не знал. Феликс не говорил. Хёнджин не спрашивал. Он представлял Чонина другим. Может, старше. Может, наоборот, младше. Выше, ниже, больше, меньше, но все его представления и образы не имели никакой основательной базы и хотя бы примерной схожести с реальностью тоже. Чонин и правда был другим.       Они даже не успели зайти в здание больницы, как через окно третьего этажа показалась голова — лохматая, тёмная, с парой пронзительных чёрных глаз, которые тут же вперлись в Хёнджина. Чонин одним ловким движением перекинул ногу через оконную раму, зацепился руками за толстую ветвь вишнёвого дерева, высаженного на территории больницы, а затем, под крики медсестёр, сиганул вниз. Ни старше, ни младше, ни выше, ни ниже, ни больше, ни меньше. На вид лет пятнадцать-шестнадцать, на деле будто целая вечность. Ростом с Феликса, может, выше на пару сантиметров. Он разогнулся, оттряхнул штанину больничной пижамы и улыбнулся. Не Хёнджину — Феликсу. Разница чувствовалась кожей.       — Тебя прибить? — сказал Феликс и дёрнулся вперёд, собираясь влепить мальчишке подзатыльник. — Двери для кого, а? Тебя, блин, такими темпами никогда не выпишут!       — У меня хорошие анализы, — похвастался Чонин. — Доктор сказал, что через пару недель можно выписываться. Меня выпускают, хён. Представляешь?       Хотя нет. Феликс, наверное, пока что ещё был выше. Или одного роста. Мальчишка казался щуплым, тонущим в свободных одеждах, которые нелепо висели на его тонком теле, и выглядел он так, будто очередной порыв ветра мог сдуть того. Мог, но не сдувал, потому что на земле Чонин стоял твёрдо, словно привинченный штыками. Было в нём что-то такое неправильное, надломленное, словно у игрушки, потерявшей важную деталь. Он очаровательно улыбнулся, когда Феликс ласково взлохматил волосы на его тёмной макушке, а затем скользнул взглядом через плечо и посмотрел прямо на Хёнджина. Дружелюбно и будто нет. Беззаботно, а словно в самую суть. Так, что Хёджина пробрало до костей.       — Привет, хён. Рад наконец познакомиться с тобой, — он по-птичьи наклонил голову и коснулся озорными улыбающимися глазами Хёнджинова лица. — Я Чонин. Самый лучший и любимый тонсен Феликса.       То, что это чистейшая правда, Хёнджин не сомневался ни на секунду. Глубокая, очевидная с первого взгляда привязанность бросалась в глаза сразу же. Феликс заворчал в своей обычной очаровательной манере — совсем беззлобно, потому что даже ругался он мягко, почти нежно — запахнул ворот на чужой больничной рубашке и аккуратно подтолкнул Чонина ко входу в госпиталь, подхватывая по дороге Хёнджина. Чонин щебетал и улыбался ругающимся на него медсёстрам, когда они шли по коридору, направляясь в палату, и рассказывал Феликсу всякие незначительные глупости, которые тот слушал с живым интересом. Он делал так всегда, даже с малознакомыми людьми, и эта его черта умиляла Хёнджина до крайности — других людей, впрочем, тоже. А другие люди Феликса любили и любили вполне себе обоснованно. Чонин прибился к чужому плечу, оборачивая руку вокруг Феликсова предплечья, и всё это было совсем не так, как бывает у обычных друзей.       Хёнджин не ревновал. Ничуть. Не к этому будто-то бы переломанному в костях ребёнку, который уселся на край больничной кровати, откинувшись на стену позади, и поглядел на него с беззаботной, дружелюбной улыбкой.       — Слышал, специалисты носят кошмарные латексные костюмы.       — Чонин, — предупредил его Феликс, шурша принесёнными пакетами.       — Ну костюмы и правда кошмарные, — хмыкнул Хёнджин.       Больничная палата была обжитой. Небольшой, рассчитанной лишь на одного пациента: одна кровать, один шкаф, низкий стол, заваленный книгами и альбомами. Белые кирпичные стены, узкие двери и открытое настежь окно с дрожащим на ветру тюлем. Не клетка, но её слабое подобие, навевающее на Хёнджина непонятную тоску. Страшно было представить, сколько времени Чонин провёл в этих стенах, окружённым больными, немощными людьми, и сколько мужества нужно было иметь, чтобы продолжать улыбаться. Чонин болел — неизвестно чем — и Феликс, теперь наконец понимал Хёнджин, болел тоже, но сердцем. Он принялся аккуратно перекладывать книги по стопкам, и была в его движениях какая-то незнакомая напряжённость, измученная временем тоска, которая фузировалась с щемящей нежностью. Никогда ни на кого Феликс не смотрел так, как смотрел на Чонина. Хёнджин уселся на один единственный в палате стул и почувствовал себя свидетелем чего-то сокровенного, совсем не предназначенного для глаз других людей.       — Так значит вы встречаетесь, — Чонин лукаво сощурился. — Признавайся, хён, чем ты его околдовал?       — У меня много достоинств. Не знаю даже с чего начать.       — Начни с самого начала, — Чонин придвинулся ближе, поджав ноги, и с интересом уставился на него. — Мне страшно любопытно. Хён скрытничает и ничего мне не рассказывает.       — Не правда.       — Правда.       И Хёнджин рассказал. Рассказал про их первую встречу в Сумрачном лесу, про свои бессчётные попытки добиться, про первые неловкие ухаживания и свидание, которое закончилось в магическом изоляторе. Чонин смеялся от всей души, и каждый раз, когда он делал это, Феликса будто бы отпускало. Словно ему физически становилось легче дышать, и Хёнджин чувствовал это всем нутром.       — Почистишь мне яблоки, хён? — Чонин толкнулся щекой в чужую ладонь точно щенок. — Яблоки, которые чистишь ты, самые вкусные.       — Все яблоки одинаковые, — ласково хмыкнул Феликс и потрепал его по макушке. — Я схожу за ножом. Пожалуйста, не убейтесь тут. Хёнджин, будь взрослым.       — Эй, я всегда взрослый!       Наверное, вовсе нет. Только не на фоне Чонина, который вроде бы и соответствовал своему живому, неугомонному возрасту — шестнадцать, — а вроде бы вобрал в себе пару троек долгих жизней. В свои шестнадцать Хёнджин был совсем другим. Он буянил и проказничал, напивался с товарищами по школе, получал нагоняи от учителей, заводил знакомства, развлекался с девчонками и почти не задумывался о чём-то серьёзном. Чонин в свои шестнадцать был заперт в больнице, лишённый стольких невероятных вещей.       — Спрашивай, хён, — сказал он, когда в тишине между ними повис вопрос. — Хочешь узнать, что со мной случилось?       — Не говори, если не хочешь, — Хёнджин неловко поджал губы. — Всё в порядке.       — Когда я только поступил в Алфею, — внезапно начал он, вглядываясь в бледные трещины на потолке, — мне казалось, будто у меня есть всё время мира. Это, наверное, самая жестокая ложь — думать, будто у тебя есть время. А его, хён, никогда нет. Я думал о том, скольким вещам мне ещё предстоит научиться, сколько всего предстоит пережить. Я мечтал поскорее вырасти, стать выше, смелее, мужественнее, чтобы однажды признаться Феликсу в своих чувствах. Он бы, наверное, отказал мне. Мягко, виновато, будто в том, что он не любит меня тоже есть его вина. Но это не страшно, правда. Тогда я думал, что у меня есть время добиться его. Стать для него достойным спутником. А потом время закончилось, — Чонин пожал плечами — беззаботно, смиренно, вымученно. Ничто в его худощавой фигуре не дрогнуло, словно болеть было уже нечему: всё выстрадано, выплакано. — Потерять магию было не так страшно на самом деле. Больно, но не смертельно. Смертельно то, как он на меня смотрит. Словно я его самая страшная, вовек не зажившая рана. Но я больше не смогу изменить это. Я больше ничего не могу. Только жить дальше.       — Мне жаль, — выдавил из себя Хёнджин, не способный подобрать ни одного утешительного слова. Такое нельзя утешить. Нельзя забыть. Нельзя обернуть вспять. — Мне правда очень, очень жаль, Чонин.       — Мне тоже. Но мне жаль лишь о том, что я никогда не смогу побороться за него. Поэтому, — Чонин поднял глаза, — люби его так, хён, будто времени больше нет. Так, как у меня не получилось.       — Буду. Обещаю.