Давай сыграем в любовь

Сколько себя Слава помнил, характер у него был плохим. Он был жестоким. И нести в мир ему хотелось только жестокость. Он был воплощением тождественности, с ядовитым оскалом за милой улыбкой. Красивой улыбкой. И с желанием взять кого-то за горло. Раздавить. Растоптать. Уничтожить. Сделать так, чтобы было неприятно и больно. Превратить чью-то жизнь в ад, схватить, как собаку, и изнасиловать, и чтобы это всё повторялось бесконечно. Вот и был парнишка на примете. Такой недоступный, казалось бы, омежка, весь такой занятой и в учёбе, весь милый, чистый и правильный, такой, что сразу же попадает в категорию «любимец общественности», которого хотят практически все. Альфы. Страшно, да?       Он не вёл себя, как сталкер, или ему только казалось. Он пялился, рисовал его на листке и облизывал. Крепил фото на стену. Передергивал. Ставил цели, продумывал план. Трахал во сне и представлял, как поставит метку. Куда её поставит. Как вопьется зубами в шею, и сожмет, оставляя следы. Больно. Резцы бы разгрызали сочную плоть, доходили бы до мяса, и чтобы кровь растекалась во рту. Неприятно, невкусно, тьфу. Но зато какое удовлетворение победы. Чёртов недоступный пидор.       Бустер давно подсчитал, что нужно сделать, дабы добиться цели. Можно было очень элементарно сделать несколько вещей. Например: Проследить. Незаметно. По следам. Эвелон точно ничего не просечёт, болван.       Да так и было. Никто ничего не понял. Омега как в ус не дул, так и не понял ничего. А Леонтьеву пришлось прогулять уроки. Под дождь. Хотя бы зонтик был, и было так хорошо, что все внутри играло и пело. Сегодня всё сбудется. Ну а дальше вы и так знаете.

***

      После этого случая Вадя долго не вставал с кровати. Просто лежал и смотрел в потолок. Не было сил даже плакать, настолько было плохо. Это ужасное состояние, когда в тебя вошли, уничтожили, осквернили — разрывают напополам и внутри. — Ебаная… ебаная мразь! Умри! Сука! Он не смел с ним так делать.       Идти на следующий день в школу не хотелось, как и видеть этого мелкого пидора. Альфач ебаный. Заварив себе чаю, парень завернулся в плед, написал, что у него поднялась температура, и сел читать решебник по ЕГЭ. Изнасилование изнасилованием, а к экзаменам готовиться надо. Поэтому он и сидел, читал и решал. Нужно было ещё что-то делать с зудящей болью в заднем проходе. Радовало, что течки не было, а то беременности ему не избежать. А это страшно. Какие ему дети в семнадцать лет? Так ещё и от шестнадцатилетнего. Это страшно, это безумно. Аморально. Ему не нужны дети. И он хочет быть свободным, но судя по словам Славы, теперь он будет его «подстилкой». Если же нет — тот превратит его жизнь в ад. Кто вообще из здравомыслящих людей захочет такой жизни? Точно не Вадим. — Сука… неужели теперь постоянно придётся с ним спать и водиться? Лучше тогда вообще не ходить. Может быть взять дистант? Хотя нет…       После 192 решил, что это так не делается. Какой дома сидеть? В тюрьму лучше! Не сидеть только, а сажать. Но сначала нужно хоть чем-то зад намазать, а то зудит. Больно и неприятно.

***

      Чувство разочарованности и недоумения нахлынуло на Вячеслава в тот момент, когда он увидел, что Вади Козакова на месте нет. Для этого ему пришлось идти к старшим классам, и подваливать к другим альфам — Жожо и Корешу. Те встретили его не очень радушно, но промолчали. Хотя судя по запаху феромонов в воздухе «самцы» были очень раздраженны. Этакое сочетание запахов попкорна от Серёги, и бекона от Лёши. Хуже запаха Бустер не нюхал. Вот он приятно пах: смолой и лесом. А не это… отрепье.       Поставив стул между друзьями, младший закинул им руки на плечи, приобнимая, и заставил наклониться. Ухмыльнувшись, Леонтьев спросил: — Вадю не видели? Он обычно раньше обычного приходит, почему сейчас на месте нет? Лица ребят приобрели брезгливый вид. Скинув чужую руку, Кореш цыкнул: — Чего ты тут делаешь, малолетка? Не трогай нашего омегу. Он пол класса динамит, думаешь тебе даст? Как бы не так, мечтай. Что это ты вообще осмелился сюда… — Слушай, ты, — ощетинился Слава. — Пасть закрой, воняет слишком. Не хочешь свои зубы увидеть на асфальте — прикройся. Или пизда тебе. — Ой, ли. — хихикнул в ответ Алексей. И довольно нервно хихикнул. Видимо испугался. Пешков промолчал. Ему тоже стало не по себе. От этого человека веяло чем-то отвратительным, веяло холодом и озабоченностью. Он был словно помешанный, одержимый. Встав из-за парты, Жожо протянул однокласснику руку и произнёс: — Пошли. Не хочу с этим человеком… общаться. Пойдём.       Когда те скрылись из поля зрения Бустера, тот оскалился. Ну всё, кажется, у него наконец-то образовался хоть какой-то авторитет. И не очень хороший, кажется. Это только на руку. — Ну что ж. Подождём Вадю, — произнёс тот, потирая руки. — Подождём.