Менталитет иного толка

***

      Реакция была защитной и острой.       Стрельцов помнит Никины глаза той весной и в груди у него всё скручивает от боли.       Отчаяние. Боль. Обида. Такая живая, что резала ему по лёгким, вскрывая консервной банкой — наотмашь.       От мысли, что это повторится и здесь, внутри Коли развернулось что-то злое. Ярость тихой сцеженной дозой — предупреждением — сорвалась с губ почти неосознанно.       На самом деле, он не горел желанием грубить Атсуму. Или устраивать разлад в команде. Но указать на точные границы был обязан — о чём не жалеет ни капли. Он возвращается домой и слышит заливистый хохот — Никин — и приглушённый голос Феди с динамика.       И внутри у него становится чуть потеплее.

***

      История раздражающе клюёт мозги. Он отпрашивается и выходит гулять за водой, устраивая себе небольшой перерыв. Голова гудит, уши звенят от лишних голосов. Хочется просто… тишины.       И он её получает. Коридор — пустой, длинный, чуть пыльный. Окна вон там, у конца. Лёгкий сквозняк колышет занавеску. И тут- — ХА-ХА!       Смех. Громкий. Заливистый, чистый и звонкий. Не рваный. Атсуму замирает: делает шаг, второй, и вот он уже видит её: — Я не верю тебе!       Хошизора. Стоит у окна, прислонившись плечом к стене. Телефон у уха.       Говорит быстро, волнительно. Речи он не понимает — не японский.       Что-то европейское. Громкое. Горячее. Слова — как речной поток, бурлят, переплетаются, срываются с губ хлёсткой волной. Она смеётся — по-грудному, живо. Так, будто её никто не слышит.       Атсуму замирает. Смотрит и просто… смотрит.       Она жестикулирует. Взмахивает руками так, словно рассказывает анекдот. Или спорит. Или спорит в шутку. Она оборачивается, продолжая наперебой говорить в трубку, и у Атсуму глаза распахиваются.       Потому что взгляд — мягкий. Такой лёгкий, настоящий.       Как будто в ней на миг исчезло всё холодное. Все стены, шипы и язвы.       Всё то, чем она обычно колет. И в голове, почти издевательски, слишком не вовремя всплывает голос Тамуры:       «Она не всегда такая. Она может быть и другой.»       Ну, вот и она. «Другая». Без защиты. Без язв. Без рта, который каждую фразу делает кинжалом. Просто человек. Смеющийся, говорящий на другом языке. Как будто в другой жизни. Смех всё ещё висит в воздухе — громкий и живой.       Как ветер в лицо. Как весна в коридоре, где вечно пахнет мелом. Мия стоит в другом конце коридора в тени и не дышит. Слушает, как она говорит — быстро, резко, азартно.       Другой голос.       Другая она.       И вдруг шаги — чужие. К ней подходит кто-то из параллели — высокий парень с тетрадкой в руках. Он говорит что-то, но Мия не разбирает слов. Только видит — всё.       Одно мгновение — и хлоп. Выражение лица — другое. Смех срезается. Плечи чуть напрягаются. Взгляд сразу же остыл, голос — ниже, спокойней, суше. Она отвечает на японском — коротко и вежливо, словно переключилась. Как будто бы кто-то щёлкнул рубильник, и яркий свет стал люминесцентным.       И Атсуму видит это. Чётко. До тошноты ясно.       Пальцы сами сжимаются в кулаки. Он был прав — Хошизора действительно носит маску. Каждый раз, каждый, гребаный, раз — когда не со «своими», когда на чужой территории.       Когда не может быть собой.       Он делает шаг назад. Как если бы испугался не её, а того, что теперь понял. — Чёрт, — выдыхает он тихо.       Атсуму хмурится. Резко отводит взгляд, отворачивается и уходит. Словно стены начали давить.       Будто он увидел то, чего не хотел. Что-то, что насильно раскрывает ему глаза на многие вещи. Весь остаток урока Мия держит челюсть настолько плотно прижатой, что зубы вот-вот треснут. Его бесит, что этот смех — такой гулкий, звонкий, искрящийся весельем — не получается выбить из головы.       Он нахмуривается. Медленно. Глубоко.       Хорошо прячется, — думает он. — Чертовски хорошо.       Прямо у всех на виду. И никто, кроме своих, не знает, что она вообще умеет смеяться. В голове снова по-подлому вспыхивает Котоне:       «Она может быть другой» — Да пошла ты, — выдыхает он себе под нос.       Потому что, чёрт побери, реально может.

***

      Это вышло случайно. Стрельцова этой ситуации откровенно не искала. Утро вообще обещало быть тихим и безоблачным — она встретилась с Гото, обменялась парой веселых слов с Хирано — тот баскетболист. На удивление, дружелюбный и не обременённый строгими рамками.       Она просто вышла на улицу. В руках термос — чёрный, дорогой. Октябрь, асфальт, тень от здания спортзала.       И тут — незнакомые голоса. — …что ты там бормочешь, лилипут? — Я просто… сказал, что это моя форма. — А я сказал: теперь она — наша.       Хошизора нехорошо хмурится. Поглядывает краем глаза. Увиденное вызывает очередной комок отвращения: пятеро футболистов. Один первогодка. Тощий, в бордово-чёрной кофте волейболистов. Дрожит как осиновый лист. Сумку уже вырвали. Один из старшаков гоняет её ногой по асфальту, другой то ли угрожает, то ли «шутит» — хлопает по шее.       И Неори, если быть честной, не удивляется.       Японская школа — зверинец. Первогодки всегда крайние. Она помнит первый свой год.       Стрельцова, уже тяжело вздыхая, готовится завернуть за этот гребаный угол, пока её уши не режет до боли знакомое: — Эй, уберите лапы, пока не сломались.       Медленно. Очень чётко. Даже с ленцой.       Все оборачиваются. Хошизора замирает с лёгким удивлением.       Атсуму. Стоит в школьной форме. Не в спортивке, не с мячом. Волосы растрёпаны, взгляд — как лезвие. Узкий, точный, холодный. — Ты чё, герой? — хмыкает один из футболистов. — Нет, — отвечает Мия. — Я просто не люблю насекомых. Особенно тех, что шевелятся и орут громче, чем думают.       Неори вдруг любопытно прислоняется к стенке. Первогодка — в шоке. Футболисты — на грани. Один шагает ближе: — Тебе жить надоело? — Да я только за, — фальшиво радостно кивает Мия. — Давно хотел попробовать переиграть пятерых в одной сцене. Глядишь, к театру подберусь. — Слышь, комик, не до шуток. — Из смешного здесь только ваше раздутое эго. Взрослые дядьки, которые пинают мяч и ведут себя, как будто спасают страну. — Ты нарываешься. — Не то чтобы, — лениво отрицает Атсуму. — Я даю вам шанс съебаться красиво. Второго не будет.       И голос его — без надрыва. Без крика. Он чертовски спокоен. Ника оценивающе прищуривается.       Это… не тот Мия, которого она знала.       Этот — владеет ситуацией. — Тебя тут никто не боится, Мия, — сквозь зубы говорит один из футболистов.       Атсуму кивает: — И правильно. Потому что страх — это для тех, кто умеет думать. А вы, судя по вашему IQ, максимум в тетрис играете. На кирпичах.       Секунда.       Взгляд. Давление. И вдруг один из парней отступает. Потом — второй. Остальные переглядываются. Не ударив, они сдаются. Кто-то бурчит, кто-то хлопает по плечу и уходит. Как-то быстро. Почти нелепо.       Атсуму поворачивается к первогодке: — Забери свою сумку. И не бойся, — в его голосе проскальзывает какой-то намек на дружелюбие. — Главное — стоять. Даже если подгорает.       Тот кивает, чуть не плача. А Мия молча разворачивается и уходит прочь.       Хошизора делает шаг назад. Чтобы он не увидел. Чтобы он прошёл мимо, ничего не заподозрив. Но в груди что-то подло гудит. Не восторг. Не симпатия — к чертям хуйню эту. Но… уважение.       Гадкое. Тихое. Неожиданное.       Ника лишь придирчиво щурится. И следом отмахивается, думая:       «А может, не такой уж ты и мудак. Кто знает»

***

      Школа. Коридор. Он не смотрит, не следит. Просто оборачивается.       Но этого хватает, потому что опять — она.       Атсуму стоял у стены, копался в телефоне. Голова всё ещё пульсирует остатками злости. Мысли рваные, дурацкие. Он пытается сосредоточиться хоть на чём-то — да на чём угодно, блять, кроме как не на ней. Но боковое зрение, как всегда, предаёт.       Край глаза. Тень. Шевеление. Свет от окна. Вздох. Такой ошарашенный и тонкий. Он поворачивается, и от увиденного пальцы сжимаются до скрипа.       Она стоит напротив какой-то девчонки — наверное, это Джун — и по-птичьи кренит голову набок. — Ну, вот, — слышится со стороны Хошизоры. — Совсем другое дело!       Взгляд у Неори мягкий, а руки — только что отпустили душки очков.       Новых очков. Атсуму отсюда видит, как блестят золото и светло-зелёные лепестки каких-то камней по бокам оправы.       Кобаяси, как оказалось — пухлая, с растрёпанной челкой и сияющими глазами ученица. Она, как ошпаренная, вскидывает руки, но боится притронуться, словно это что-то невероятно ценное.       Так и есть. — Я угадала с диоптриями? — низко, с тонкой нитью любопытства спрашивает Хошизора. И снова кренит голову, будто диковинная птица.       И глаза у неё… мягкие. Такие, блять, до невыносимого мягкие, что у Мии в груди разливается бешенство. Потому что Джун пискнула и вцепилась в пустую коробочку, будто это подарок с неба. И — вжух.       Улыбка. Радость. Смех. Словно она вскрыла её — да так, что у той по щекам весна зацвела. Слишком легко, как ножом по мягкой коже — раз, и радость хлынула улыбкой и морщинками в уголках глаз.       Атсуму смотрит. Тело цепенеет от злости, челюсть сжимается.       Что за хрень? Кто ты вообще такая?       Двуличная. Лживая. С десятком масок за пазухой. С этим своим «я-я-ничего» тоном и взглядами, от которых у людей глохнет здравый смысл.       Ты не добрая. Ты просто умеешь вынимать из людей то, что тебе нужно: мягкость, верность. Преданность. Вжух — и всё. Они твои — смотрят на тебя, как на солнце.       И улыбаются, как идиоты.       Он отворачивается — резко, словно обжёгся. Не потому что она сделала что-то плохое, а потому что — блять.       Как у неё это так получается? Так легко, так, чёрт побери, просто?       Скажи, Хошизора, ты всех так открываешь?       Или только тех, кто тебе не опасен?       Он уходит отсюда злым шагом — быстро и широко. На тренировку, где мячи стучат по полу, а все голоса сухие и резкие.       Разминка. Все на площадке. Кто-то подтягивается, кто-то отрабатывает подачу. Атсуму — всё ещё в другой реальности. Рука почти не чувствует вес мяча, ноги двигаются автоматически.       Он вспоминает, как Джун визжала от счастья. Как прижала коробочку от очков к груди так, будто в них хранилось всё тепло этого чёртового мира.       А она стояла рядом, будто ни при чём. Будто ничего такого. Просто… дала. Просто… вскрыла очередного человека.       Вжух.       И готово.       Она же не добрая. Просто умеет.       Умеет нравиться. Умеет отключать в людях защиту. Умеет играть — и в этом, блять, самое страшное. Он подаёт слишком резко, и мяч летит слишком сильно. Уходит в сетку — Атсуму цокает, игнорируя, как кто-то комментирует:       Сжимает второй мяч. Резко, без замаха — подача. Опять срыв. Слишком злой, слишком не туда. Кита смотрит, молчит. Ничего не говорит, но взгляд — точечный, чересчур острый и сканирующий: «я вижу»       Атсуму не хочет, чтоб видели. Он упрямо делает третий заход. Рука отбивает в правильной траектории. Но злость не уходит. Она остаётся в руках, пальцах, зубах и коленях. Он отворачивается и хрустит пальцами.       Сильно. Сильно. Сильно.       И не потому что больно — а потому что надо сбить мысли.

***

      Неори сидит на скамейке у входа. В руках — папка с документами. Пальцы бездумно барабанят по обложке. На коленях — телефон, она листает ленту.       Ждёт.       Ну, вообще-то, искренне не хотелось. Прям никакой охоты не было это делать, но Сэки-сенсей в коридоре сказал: «Ты всё равно проходишь мимо зала — передай Норимуне-сенсею этот журнал. Будь любезна»       Ну, вот она и любезничает. Уже вторую минуту.       Дверь спортзала открывается резко. — …Опять ты?       Тон — раздражённо-удивлённый. Вздох на редкость озлобленный. Ника лениво поднимает глаза.       Атсуму стоит сбоку от неё, в футболке, с полотенцем на шее. Видимо, после душа — волосы липнут к виску, лицо — хмурое. Он вытирает шею белым. — Угомонись, Мия. Я здесь не за тобой, — прохладно отзывается Хошизора, снова утыкаясь в телефон. — Передаю бумажки от преподавателя. Я здесь курьером.       Он фыркает. Слишком уж едко выходит. — Забавно, что даже как курьер ты умудряешься сидеть так, будто мир тебе должен.       По губам скользнула кривая ухмылка. Она сочтёт за комплимент. — А ты стоишь так, будто тебе всё время что-то доказывать надо. — Может, и так. Только мне есть, что доказывать. — Мм.       Она поднимает на него взгляд. Чёрные глаза. Веки чуть опущены. Спокойствие — только на поверхности. — Себе? Или тем, кто аплодирует на трибунах?       Он сжимает полотенце в кулаке. — По крайней мере, я не лезу в драки, чтобы почувствовать, что живу. — Зато лезешь в спорт, чтобы забыть, что живёшь, — в её голосе — сухая констатация и почти издёвка. — Хошизора, — сквозь зубы. — Тебе лечиться надо. — Очередь. Сначала ты, крашеный.       Пауза.       Он делает шаг ближе. — Ты реально думаешь, что твой острый язык — это щит? Это всего лишь способ спрятать, насколько ты одна и злишься на весь мир.       Она улыбается. Медленно. С ядом. — Не слишком ли дохуя слов человеку, на которого тебе похер?       Ника отсюда видит, как у Мии напрягаются все мышцы на предплечьях. Она встаёт, держит папку двумя пальцами. — Документ для Норимуне-сенсея. Не просри. Там внутри — структура, порядок и японская дисциплина. Всё то, что тебе так нравится. — А ты — всё, что мне не нравится.       Хошизора вдруг скривилась — Фу, блять, и слава богу, — с облегчением сказала Неори. Лицо Мии помрачнело, а она, как бы между делом, добавила. — С самого начала знала, что у тебя нет чувства вкуса.       Она уходит вперёд по улице, не оборачиваясь.       А он остаётся на месте. Смотрит ей вслед — и думает, что готов её убить просто. Осаму, проходящий мимо с бутылкой воды, кидает вскользь: — Ты бы уже признал, что она тебя интригует. Было бы проще.       Атсуму швыряет в брата полотенцем. — Да я её ненавижу! — Ага, ага, — он усмехается, уклонившись. — Так и запишем.       Что ж.       Прибить хотелось не только Хошизору.