Менталитет иного толка

***

      Это был ужас.       Тащить Атсуму через всю длину коридора, расталкивать бухих в дрызг азиатов, что-то громко, пьяно и визгливо орущих — Ника, если по-честному, в рот ебала все эти сайд-квесты.       Особенно если учесть, что они совершенно не обязательны.       Стрельцова помнит, что оказалась тут вообще от нехуй делать — все её друзья этим вечером заняты, Деля делает домашку с младшей сестрёнкой. Кодить уже откровенно не хотелось — в глазах плыло от новой библиотеки плюсов, которые она решила освоить.       Стрельцова помнит свой брезгливый взгляд на окружение и то, что она сразу попёрлась на второй этаж. Стащила водку из холодильника, взяла с собой отцовскую флягу, перелила, чтоб поудобнее было — ну, не будет же она позориться и хлебать это ебучее саке. Чистый спирт приятно обжёг горло. Стрельцова вышла на балкон, стоять и пялиться на город — в настоящих русских традициях.       Она помнит, как тихо и лениво общалась с каким-то тощим высоким шатеном, нашедшим её — у того были забавные кудри, смазливое лицо и чем-то он ей напоминал Даниила. В груди болезненно дёргает, при мыслях о Панаме — с его тёплой сдержанной улыбкой и заботливыми подколками. Она рассказывала ему о Москве. О том, как в ней, ночной, красиво — что есть разные улицы, что они украшены фонарями и выглядит это невероятно. Она говорила о доме, о том, как иногда болит между рёбрами. У парня рядом были понимающие глаза и тёплая ладонь, в поддержке сжимающая плечо.       Ника так же помнит, как её глаза зацепились за какой-то силуэт в коридоре. Не потому, что он был знакомый — а потому что его шатало.       Это выглядело страшно. Он смотрелся так, будто не просто перебрал, а планирует встать в солевую стойку.       Только спустя долгие, почти мучительные мгновения Стрельцова узнала в этом силуэте Атсуму — и внутренности у неё противно дрогнули. Напряжение в перемешку с недоумением, лёгким отвращением мазнуло по клетке рёбер своим широким влажным языком.       Он стоял, покачиваясь, как верёвочная кукла — плечи ссутулились, голова запрокинута. Шаркающая походка, как у деда, которому швырнули гвоздей в тапки. И в какой-то момент он просто пошёл вниз; не падал — растекался.       Стрельцова помнит, как в итоге сорвалась с места: слетела с табуретки — та глухо и обижено лязгнула сидушкой об стекло балконной двери — и в два широких броска дотянулась до него. — Блять, — выдохнула она почти на бегу. — Крашеный, ёбаный твой рот…       Она поймала его буквально за полсекунды до того, как он приложился бы затылком об косяк — юркнула под него, проехавшись ногами по паркету, словила под плечами. Мия был тяжёлый, тёплый, влажный. Как мешок с горячими картофелинами внутри.       Он шатался, как сломанный флюгер — вправо, влево, вниз, назад. И когда она поймала его, захлопнув ладонью затылок у самого косяка, он вдруг поднял на неё глаза. Расфокусированные, стеклянные, как будто в них размешали небо — мутное, туманное — и что-то ядовитое — цвета окисленной нефти. — Ты… тоже светишься, — выдал он очень тихо, почти с благоговением.       Ника замерла. Глаза у неё широко округлились. Она роняет глухое «чего?» и вместе с тем понимает, что не хочет слышать ничего в ответ.       Мия криво, жутко, по-детски усмехнулся. Так, будто только что увидел свою первую звезду. Или как будто бы Неори — самая яркая точка на темном небосводе.       Стрельцова замерла. Мертвый страх приварил её тело к полу бетоном.       Твою мать. Дерьмо.       На секунду ей показалось, что её треснуло током. Мелкой дрожью по позвоночнику — от затылка до пяток. Холод обдал тело жгучими иглами.       Крашеный придурок не просто пьян. Он, блять, под чем-то. — Блять, — сорвано вздыхает Ника.       Блять-блять-блять-блять! — Сука, ебаный пиздец, — взволнованно шипит сквозь зубы что-то злое, глухое. Она плотно впивается пальцами в плечи и поднимает его, оглядываясь. — Долбоёб. Молись, чтоб тебя не увидел никто!       Пульс в горле стучал, как отбойный молоток. Страх быстро обернулся яростью: как он, как он, блять.!       Какого хера он вообще посмел.       В момент в Нике кипит столько живой необузданной злости, что хочется крашеного идиота выкинуть с балкона. — Чем ты, нахуй, накачался, а? — прошипела она, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. — Мия, ты совсем еблан что ли?!       Мия, конечно же, ничего не ответил. Только дёрнулся как-то вяло, будто зацепился телом за обрывок сна. И всё ещё смотрел. В упор. На этот гребаный потолок, как на чудо в супермаркете. — Помочь? — послышалось откуда-то сбоку.       Ника оборачивается — её новый шатеновый знакомый последовал за ней. Он вглядывается в чужое лицо и глаза у него округляются. — Мия? — Ты его знаешь? — удивляется Нео. — Разумеется, — хмурится парень. — Он же лучший связующий своей префектуры.       В голове засвистели мысли. Быстрым, механическим роем. В реальность больно дёрнуло — Атсуму издал невнятный звук, чудом не треснувшись головой об стенку. — Тут за углом есть ванная. Проверь, чтобы там никого не было, — сердито попросила Стрельцова.       Парень кивает и быстрыми шагами уходит вглубь. Ника крепче держит ватное тело.       Господи… какой же ты придурок, Мия. Какой же идиот… — с долей злости, раздражения и капли отвращения думает Нео.       Хошизора смотрит в его поплывшие глаза и не понимает, откуда в ней столько совести, раз она не бросила его прямо здесь посреди коридора в чужом доме — пьяного, обдолбанного и пялящегося в точку на стенке, как на какого-то волшебного единорога. Но вместе с тем… недоумение, какого же чёрта сейчас происходит.       Господи, за что мне всё это. — Там никого, — перед глазами мелькает знакомое лицо. Вес тела неожиданно становится легче. — Резко не дергай, — вырывается у неё растеряно. — Иначе будет ещё хуже.       Будет хуже, потому что наркоманов в трипе нельзя ни трясти, ни дергать.       Вместе они осторожно доволакивают Мию до ванной — у того откровенно заплетаются ноги, в которых едва не путается Тоору, и на что сквозь зубы тихо чертыхается Ника. Он помогает усадить Атсуму между ванной и унитазом, на заботливо кем-то оставленный коврик для ног.       Удивительно, что здесь ещё никто ничего не заблевал.       Стрельцова садится на корточки напротив Мии. Тот… опирается плечом о холодную кафельную стену и с придыхом смеётся. Совсем тихо, почти беззвучно — мерзким, липким привкусом детского бреда на губах. Как будто он не старшеклассник, а пятилетний дурачок, которого накормили химозными конфетами, и теперь он видит, как дышит раковина напротив. — У тебя руки… синие, — бормочет он, глядя в никуда. — Такие… светящиеся… Как в метро. Когда… когда свет мигает.       Атсуму протягивает к ней свои пальцы и оглаживает воздух. Как-то ласково, слишком благоговейно.       У Ники тяжелеет где-то в желудке.       Она почти чувствует, как в ней нарастает новая волна — не страха, не отвращения даже. А этой абсолютно сухой, пустой ярости, которая не горит, не давит, не жалит. Она высушивает язык, сводит челюсть, выбивает из-под ног почву и вместо фундамента в грудной клетке остаётся лишь злое: и чё с тобой теперь делать, а, гондон? — Какого чёрта?.. — ожесточённо, тихо, слишком глухо спросил подсевший рядом Ойкава. — Он обдолбан, — с железом в голосе отсекает Хошизора. Её взгляд мрачнеет. — И надо поскорее узнать, что он сожрал. Поможешь?       Просьба с которой оборачивается Стрельцова — немая и слишком искренняя. Тоору лишь хмуро взглянул на происходящее. Кучерявые вихри груздями легли на лоб. — Попытаюсь. — Я умею летать, — вдруг серьёзно сообщает Атсуму. Сидящие напротив охерело пялятся в ответ. Мия медленно поворачивает голову, но взгляд всё ещё не цепляется ни за что настоящее. — Я могу. — Не вздумай, — яростно цедит Ника. Она оборачивается и видит Тоору уже почти бегущего к двери. — И захвати тёплой воды!       Ойкава коротко кивнул. Ника заметила, каким острым стал его взгляд в те секунды и как быстро он выскользнул за дверь.       А Ника переводит глаза обратно и не понимает.       Она не понимает — как? Чтобы он, Атсуму Мия — чистоплюй до мозга костей, слишком перфекционист, слишком брюзга; он даже не пьёт ни с кем из одной бутылки, от нежелания перемазать губы чужими слюнями, что, по его словам, мерзость.       Мерзость — это то, что с тобой сейчас происходит, — хочется сказать Нике.       В голове отчаянно не сходится ряд вещей. Стрельцова вообще недоумевает, каким образом Атсуму оказался здесь сегодня. В этом доме — блядовнике — с кучей дешёвого алкоголя и сомнительным контингентом. Где срач и кучи разлитых жидкостей, где палёные соджу и… как оказалось, сверху ко всему, ещё и наркотики.       Волшебно, нахуй.       Просто, блять, восхитительно.       Хошизора кривит лицо, не понимая: как? Ну, чёрт возьми, как, блять?!       Атсуму — весь из себя идеальный, выскобленный до стерильного блеска, как будто его не растили, а шлифовали в лаборатории: правильные мышцы, правильная осанка, походка в развалочку, ровные зубы и идеально выверенная самоуверенность, которая так и просится под затрещину. Атсуму, смотрящий на некоторых людей так, словно они не заслуживают дышать с ним одним кислородом, просто не мог сам вписаться в ряды «весёленьких».       Ты не должен быть таким. Ты — не должен.       Потому что Мия слишком гордый, слишком нормальный и слишком чистоплюй, чтобы в него вообще хоть что-то попало. У Ники откровенно не получается представить себе картину, в которой Атсуму решается вмазать себе эту сомнительную тусовку по венам. Она думает-думает-думает, и-       В голове все доводы беззвучно обрушиваются пеплом.       Ох. Господи. — Тебя накачали, — растеряно срывается у Нео на выдохе. Её напряженные плечи тяжело опускаются. Глаза у Стрельцовой прозревшие.       И в груди — холодом разлитая жалость.       Ну, конечно. Блять, ну, конечно, — в её голову приходит острая, как удар поддых, мысль — не он.       Разумеется же, что это не он. Не Мия — спортивный золотой мальчик с модельным лицом; не тот, у кого глаза горят огненными искрами при виде мяча; не тот у кого заветная мечта — это карьера в волейболе. Не тот, кто впервые на подобной тусовке и мерзко кривится при виде бухих сверстников.       Сколько бы Мия не кичился, он слишком правильный для чего-то подобного. Сам бы он никогда, даже под угрозой потери репутации или взятия на слабо, не стал бы так опрометчиво губить себя.       Это сделал кто-то другой. Гнилой, озлобленный. Слишком подлый, слишком…       .слишком японец.       Ярость разлетается по венам и сжигает рёбра. У Хошизоры желание разъебать лицо человеку, подмешавшему Мии наркоту. — Твою мать, ну, крашеный, — уже с сожалением дышит Ника.       А у Мии понеслось. Он снова моргнул — глаза его стеклянные, зрачки расширены до абсурда — будто весь мир засветили вспышкой, и он до сих пор не отмерцал. Поворот головы — резкий, будто его дёрнули за невидимую нить. — Это… — он щурится, смотрит на потолок, потом на Нику. — Это… потолок? Или… ты…?       Стрельцова поджимает губы. Она хмурится, прикладывая прохладные пальцы, к его раскаленному лбу. И тут же зло цыкает, говоря: — Блять.       У него жар, — она оборачивается, что-то ища. — Надо его остудить. — О, ты холодная… — он чуть улыбается. Глупо. Медленно.       Стрельцова стягивает с него свитшот, футболку, касается голой кожи — у Мии просто раскалённая грудь, от неё пышет жаром и это очень нехорошо. Ника вспоминает о бутылке и фляге — и обтирает его водкой.       Спасибо, господи, Никиным лихорадкам в девять. — Ты всегда такая холодная… но почему ты светишься звездой? — Мия продолжает теряться в своём бреду.       А у Ники вдруг болезненно стягивает в рёбрах. Атсуму говорит — говорит-говорит-говорит.       Что Ника — как лёд.       Как ментол. Как мятный свет в тонелле.       Атсуму двигает рукой — в воздухе, в никуда. Говорит, что она… светится, прямо вот тут, — и тычет ей в грудь, в пустоту.       Ника горит синим — нет, бирюзовым… знаешь, как у этих… рыбок… в океане — которые не настоящие. Которые пиксельные.       Атсуму бредит, говоря, что Ника — это холодное солнце, что она из сказок; с русскими буквами, написанные: «такими, знаешь… вензелями». Она мороженое, но на кириллице.       Вдох. Выдох.       Неори прячет нос и рот в вытянутых и прижатых к лицу ладонях. У Ники дрожат пальцы. У Ники гудит мозг. Надо кого-то звать — желательно, скорую. Надо что-то делать. Надо, надо, надо… — Да боже… — срывается у неё с губ охрипшим и тяжёлым голосом. Стрельцова зарывается пальцами в волосы и прячет лицо в колене.       Она хочет, чтоб его просто не было. Чтоб она не увидела его в коридоре. Чтоб прошла мимо. Чтоб он там, блять, и откинулся, раз уж так рвётся в космос. Но потом Ника вспоминает, как он посмотрел на неё:       Словно она — лампочка в темноте.       Словно именно она — причина, по которой он не свалился с края. И ей становится… тяжело. Не за Атсуму.       За себя. За то, что в ней правда столько совести. И за это она действительно принимает рухнувшую на её голову ответственность. — Что случилось?       Появившийся в ванной Коля — единственная, наверное, причина, по которой Ника не начинает ехать крышей. Тот обводит глазами окружение и его тёмно-карие глаза нехорошо сужаются на полуголом, с полотенцами на лбу и на теле Мии. — Пиздец, — буднично оповещает Коля. — Его накачали, — поясняет Николь. — Ему плохо. У него трип. — Блять.       И в это «блять», вложено всё: от глухой злости до разъедающего бессилия.       Потому что они не могут ничего сделать. Только сидеть и отпаивать его. — Ему нужно в больницу. — Ему нельзя в больницу, — настойчиво цедит Ника. — Иначе он бы уже давно там был.       Коля нехорошо щурится. Он скалится, едко интересуясь: — Ставишь его карьеру выше его жизни?       Ника досадно, почти уязвлённо сжимает челюсти.       Да, ставит. Потому что он не умирает, а в больнице его данные точно останутся. И тогда комиссия по делам несовершеннолетних точно влепит его на учёт.       И потому она хмурится, когда железной чеканкой рубит: — И даже не буду за это извиняться, — оскалившись, угрожает Стрельцова. — Это экстази, — вдруг распахивается дверь.       Тоору встречают два взгляда — охуевший и дико охуевший. Второй чуть более возмущённый. — Ойкава, — быстро здоровается, протягивая руку. — Вот вода. — Спасибо, — Стрельцов забирает её и кидает Нике. — Хошизора. Её брат. — Обстоятельства так себе, но знакомству рад, — невесело кривится Тоору. — Я узнал, что таблетку, судя по всему, дали ему вместе с апельсиновым соком. — Кто сказал? — Тагути Айаме. Они вместе пили, а потом он ушёл. — Понятно, — хмурится Стрельцова.       Тагути ждёт отдельный разговор. — Но зачем? — хмурится уже второй из Стрельцовых. — Для чего вообще кому-то спаивать Мию? — Ой, не надо мне тут, — щурится нехорошо Неори. — У него много поклонников, которые с большой бы радостью увидели его в грязи. — Не знаю, — хмурится Ойкава. На всякий случай он запирает ванную. — Но походу это кто-то из футбольной команды… поговаривали, что у их нападающего был зуб на Мию… — Неори внимательно сощуривается, глядя на Тоору. — Тц, — цокает она. И следом, отмахнувшись от злобы, она цедит. — Так, ладно. Если это была одна таблетка экстази, значит, скорая не обязательна. Алкашкой от Мии не пахнет, значит, он не пил. Это хорошо. — Ему просто нужно время, чтобы он отошёл от своего полёта, — хмурится Коля. Он подошёл ближе и присел рядом с сестрой. Помахал ладонью перед поплывшим лицом. Неудовлетворённо нахмурившись, Стрельцов ядовито цокнул, переходя на русский. — Тц. Чудеса японской селекции… вот он, ваш великий и неповторимый сеттер.       Ника не сдержала нервного хохотка. — Что будем делать? — поинтересовался Тоору. — Увозить его надо отсюда. И куда подальше, — хмурится Неори. — И почистить чужие мобильные. — В таком-то состоянии? Без вариантов, — отрицательно качает головой Коля. — Если у кого-то зуб на Мию, то обдолбать его мало. Им нужно, чтобы в таком состоянии его кто-то снял или-       Ника замирает. Глаза распахиваются широко. — Дисциплинарная комиссия. — Что? — Если всё происходящее не случайность, то «улётные» видео и фотографии с Атсуму уже гуляют по чужим телефонам, — голос Коли леденеет. — Это прямая дорога к исключению. — Нам надо посмотреть, сколько сейчас телефонов в открытом доступе и… — Я займусь. А ты следи за ним, — Коля молча встаёт. Подходит к своему рюкзаку, вытаскивает ноут. Садится у стенки.       Атсуму вдруг подаётся вперёд, неуверенно, как будто собирается сесть, но тут же откидывается обратно. — Я в коробке? — серьёзно спрашивает он. — Это коробка? Почему тут эхо? — Это ванная, гений, — говорит Ника и придерживает его сзади, чтобы не приложился затылком.       Он замирает. Смотрит на неё, снова щурясь. — А ты… всегда такая? — Какая? — Колючая. И мокрая.       Тоору фыркает. Коля криво улыбается, одарив его взглядом. Он замолчал на пару минут. Дышал тяжело, с паузами, будто воздух был вязкий. Потом снова заговорил — уже тише. Словно не с ней. Словно с потолком. Или с какой-то частью себя, которую давно не трогал. — Холодное солнце…       Пауза. — Оно должно греть, а оно… обжигает.       Озеро. Голое. Без воды. Там… дно отражается. Всё наоборот.       Мир… поцарапан, как пластинка. Всё шипит.       Ника молчит. Только сильнее прижимает полотенце к его груди. — А ты… — голос медленный, распадающийся. — Ты… всегда не вовремя. Всегда. — Он чуть поворачивает голову. Смотрит вбок. Не в глаза. — Как сквозняк. Сквозь щель. Словно тебя не должно быть, но ты — есть.       Он сглатывает. Мышцы на шее дергаются. — Ты всё время… сверлишь. Не говоришь — сверлишь. Глазами. Пронизываешь. До холода. Не смеёшься, когда все смеются. Сидишь отдельно. Молчишь отдельно. Живёшь отдельно.       Ника застывает. Не отстраняется. Просто слушает. — Ты бесишь. Ты… раздражаешь. Потому что… не такая, как все. Ни одна… не смотрит так, как ты. Ни одна не держит спину так. Ни одна не…       Он прищуривается, взгляд путается в её лице. — Ни одна не ломает всё вокруг себя, даже когда просто стоит в очереди за соком.       Мокрое полотенце падает с его плеча. Он не замечает. Только еле слышно добавляет: — Даже сейчас… Я в каком-то… жёлтом аду… всё плывёт, и жар, и я не знаю, где… А рядом — ты. Опять ты.       Он моргает, словно сам не понимает, как это получилось.       Ника поджимает губы и снова переводит взгляд на Атсуму. Он, кажется, проваливается куда-то внутрь себя, лицо расслабляется, дыхание становится слишком ровным, слишком тихим. На секунду Стрельцова чувствует почти животное облегчение — затих, перестал бормотать и пялиться куда-то в межзвёздное пространство.       Она тянет руку, осторожно проверяя пульс на его шее. Кожа горячая, а сердцебиение быстрое, но ровное. — Бесишь меня, — хрипло, с нежеланием признаёт Ника. Ей хочется, чтобы прозвучало это злее, но вместо злобы выходит что-то похожее на жалость. Она раздражённо выдыхает, садясь удобнее на кафельный пол, и аккуратно меняет полотенце на его лбу. Вода приятно холодит пальцы. — Почему… почему ты здесь? — тихо хрипит Атсуму.       Он щурится, чуть жмурясь. Пот стекает по вискам вместе с холодной водой от полотенца. Стрельцова хмурится, слегка оглаживая накренившуюся голову под виском.       Он назвал её красивой. Красивой: как пустая улица, как станция без людей, как не приехавший поезд. Как единственная звезда на потухшем небосводе, как бирюзовые огни в японском метро — а те действительно очень необыкновенны.       Разумеется, он очень сильно бредит, раз нечто настолько… оголённое вылетает из его рта. Стрельцова старается не удивляться, но получается откровенно хуёво, когда Атсуму вот так пялится на неё во все глаза, как на восьмое чудо света, как на что-то очень-очень личное, и говорит ей: — Ты — солнце. Солнце не должно быть так близко.       Внезапно, Мия начинает дышать чаще. — …так и сгореть можно. От холода.       Стрельцова подбирается — взгляд становится острее, потому что у Атсуму неожиданно мощно начинает биться вена на шее. — Ты светишься, — медленно, с запинкой, повторил Атсуму. Его лицо перекосило, как от удара поддых. — Светишься так… что больно.       Ему больно, — соображает Ника.       Он двигается, неуверенно, будто тянет за собой километры воды. Его пальцы дотрагиваются до её руки, холодной от воды, но всё ещё живой. И он смотрит. Глазами огромного, застрявшего между мирами человека. — Все звёзды… они сгорели. Они потухли. Остались только… тусклые. Все, кроме тебя.       Он дышит тяжело, как будто ему тесно в собственном теле. — Коля, что-то не так, — в голосе Стрельцовой звенит сталь. — Он слишком часто дышит, у него паничка.       Коля отрывает голову от ноутбука — почти скопировал всё, что хотел — и бегло оглядывает Мию. — Ойкава нам нужна вода, — Стрельцов встает с места и подходит к сестре. — Делай всё, что он говорит. Ему нельзя истерить. — Да что ты, а то я не догадалась, — шипит Ника взволнованно. — Эй, крашеный. Мия.       У Ники в глазах — целая вселенная и горящие звезды. Разводы чёрно-коричневого и запах пресловутого табака — Атсуму цепляется за это всеми конечностями и просит не уходить. — Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста-       Ника подбирается ближе, перехватывает обе его ладони. Одной она хватается за его ладони, прижимая к себе, а вторую — ледяную, на фоне его кожи — кладёт Мии на шею, большим пальцем очерчивая скулу. — Атсуму, дыши. — Ты… можешь?.. Светиться… только для меня? — и следом он говорит надрывное: — Не уходи. Пожалуйста.       У Ники неожиданно щемит в груди.       Стрельцова предлагает: — Сосчитай со мной все потухшие звезды? — и голос у неё такой мягкий, такой нежный. — Давай: один, два.       И Мия считает. Три-четыре-пятнадцать — Неори ведёт счёт до сорока двух и после этого Атсуму начинает дышать ровнее. — …ему срочно надо на улицу, — Ника оглядывает его и понимает, что температура сходит, но не полностью. — Его надо реально остудить. — А может, всё-таки в больницу? — раздражённо предлагает Коля.       Сестра оборачивается на него злым волчонком и щёлкает пастью — скалится, показывая десна и клыки. — Чтобы из-за какого-то мудака он просрал своё будущее? Да нихера.       Когда Тоору возвращается с бутылкой воды, Атсуму уже одет в один свой свитшот. — Пускай попьёт и двинемся. — Куда это? — хмуро недоумевает Ойкава. — На улицу. Свежий воздух должен помочь. — На улице пять градусов, — брови всё ещё остаются у переносицы. — Он в лучшем случае заболеет.       Стрельцов молча стягивает с себя чёрную толстовку. — Не в моих шмотках, — он накидывает зипку Атсуму на плечи. — Погнали, вытащим его. — Стой, — спохватывается Ника. — Его наверняка уже ждут папарацци, — быстро пробежавшись глазами, Неори сказала: — Дайте мне десять минут.       И выскользнула из-за двери. — М-да… — тяжело вздохнул Ойкава.       Он вообще тут быть не планировал. Но старый знакомый выдернул его «погулять», и вот где он теперь: в незнакомом доме, в незнакомой компании двух иностранцев которые, судя по всему, учатся с Мией в одной школе, и собственно сам Мия — обдолбанный вусмерть. — Спасибо, что помогаешь, — вспомнил Хошизора. — Да особо не за что, — Тоору криво усмехнулся. — …твоя сестра очень добрая. Мне её жаль. — Жаль? — Ну, — Ойкава переводит взгляд на сеттера. — Она заботится о нём, хотя говорила, что он её раздражает, — он вновь поднимает глаза на Норайо. — Добрым тяжело живётся.       Коля чуть склонил голову, разглядывая Ойкаву — с интересом, но и с лёгкой насмешкой. Тот говорил с тоном человека, который уже принял какую-то философскую позицию по жизни — и теперь подгонял всё под неё. — Неори не добрая, — спокойно сказал Норайо. — Она просто умеет быстро соображать, когда все на взводе. Это другое.       Ойкава хмыкнул. — А по-моему, всё одно и то же. Главное же, что не ушла, осталась. Заботится. Не каждый так может. — Не каждый знает, какого это — стоять на обрыве рядом с человеком, которого терпеть не можешь, и всё равно держать его за шкирку, чтобы не свалился, — негромко проговорил Хошизора. Сказал это знающе.       Тоору посмотрел на него чуть внимательнее. — Значит, она часто это делает? — По жизни — постоянно. Просто не все замечают.       Они замолчали.       В доме было шумно, гудело что-то из колонок, в коридоре кто-то кого-то звал, но этот уголок — возле ванной — оставался в напряжённой, густой тишине. — Ты же не должен был быть здесь, да? — вдруг спросил Коля, не глядя. Ойкава пожал плечами: — Нет. Но теперь вот… здесь. Знаешь, бывает — идёшь по городу и случайно заходишь не туда. А потом оказываешься в самом интересном месте.       Коля кивнул, не комментируя. В этом был смысл. — Она… выдержит? — Тоору вдруг спросил, тише. — Ну… всё это. То, что он ей наговорил, — Коля насмешливо хмыкнул. — Разумеется. Она сильная девочка, — Стрельцов тепло усмехнулся.       «Сильная девочка» возвращается через ещё одну минуту — слегка запыхавшаяся и с уверенным взглядом. В её руках куртки, запечатанная вода и стакан со льдом. — Можем идти.       Первое, что видит Коля — лопнувшие костяшки. — Ты с кем-то подралась? — он переключился на русский. — Немного. Проехали. Давайте выводить его, — Стрельцова хватается за ручку двери. — На выходе нас ждёт чёрный седан. — Куда мы едем? — Домой.