𝟸𝟼.
17 апреля 2025 г., 22:03
***
Утро пахло потом, резиной и старой древесиной спортивного зала. Тренировка шла вяло. Даже мяч будто летал неохотно, отскакивал от ладоней лениво, с мягким стуком, как будто сам всё ещё спал. Атсуму был не в форме. Он выполнял всё чётко — механика тела срабатывала из памяти, движения были отработанными, но в них не было ни энергии, ни чёткого взгляда. Он был здесь телом, а мозгами болтался где-то на краю вчерашнего взгляда. Того самого, что вгрызся в его затылок, как ледяная кромка. Как будто всё ещё чувствовал, как Хошизора смотрела на него, чуть склонив голову, будто прицеливаясь — не с мячом, а с чем-то похлеще. Он вытер лоб и присел на скамейку у стены. Старался дышать ровно, но сердце всё равно било сильнее, чем надо. Будто не после спринта, а после разговора, которого не было. — Чё ты, как в воду опущенный? — раздалось рядом. Это был Норайо. Как всегда — не спеша, без надрыва, с этой своей вальяжной манерой двигаться, будто он не на тренировке, а на прогулке по весенней аллее. Походка — мягкая, упругая, как у кота. Форма сидела на нём идеально, волосы чуть лохматые, но в этом было что-то вызывающе собранное. Спокойный. До пугающей стабильности. И с этим взглядом — тяжёлым, прямым, пронзающим насквозь. Холодно-прозрачным. Один в один, как у неё. Только хуже — бесцветнее, острее, глубже. Атсуму ссутулился. Протёр шею полотенцем. — Да так, — буркнул. — Поссорился. С кое-кем. Норайо даже не кивнул. Просто прищурился. — Угу. Он не спросил, с кем. Просто смотрел. И от этого взгляда по спине Атсуму побежали мурашки — потому что он… хуже. Глаза Хошизоры — спокойнее. И это страшно, потому что в нём не было злобы, но была… позиция — твёрдая, неподвижная. Как будто он уже знал. А он реально знал. Потому что позавчера Ника, лёжа в своей комнате, тихо, с хрипотцой в голосе, зачитала его сообщение. Сделала паузу после каждой фразы. Не плакала. Но голос у неё дрожал — особенно в местах, где слова резали, где щипало, где ещё не отпустило. И Коля слышал это всё. Слушал. И кипел внутри. Потому что он, если честно, ожидал, что Мия облажается. Но вот теперь, когда видел, как после этого у сестры сутулится спина и чуть медленнее она закрывает дверь, — он не просто злился. Он хотел врезать. Сильно. Так, чтобы даже мяч не понадобился, но — не стал. Потому что Атсуму сейчас сидел перед ним — весь будто разобранный, и даже не прикрывался. Потому что видно было: не похер. Потому что действительно метался. А главное — потому что, если ударить сейчас, это ничего не вернёт. А Ника бы расстроилась. Коля вздохнул, откинул голову назад и проговорил так же лениво, как всё, что он делал в этой жизни, кроме важных вещей: — Не дёргай её. Атсуму поднял голову. — Что? — Не дёргай, — повторил он. — Подойдёт сама. Когда посчитает нужным. Мия замер. На мгновение даже перестал дышать. Норайо перевёл взгляд в зал. Словно ничего не произошло. — Тебе только ждать. И не лажать больше. А если уж так хочется — лучше бегай круги, — он повернул на него голову. — И не потому что я так сказал, а потому что для здоровья полезнее, чем сидеть загоняться. Атсуму поджал челюсти. Брови слегка съехали к переносице. Хошизора продолжил: — Ей, может, и не видно, а мне — очень даже. Ты с ума сходишь. А выглядишь, как будто тебя на место поставили. И правильно. И пошёл на площадку. Без каких-то обёрток, без театра. Но Мия ещё долго сидел, не в силах двинуться. Потому что услышал он одно. А понял — куда больше.***
Тренировка тянулась, как густой мёд в морозильнике. Ребята мячами отбивают стены, пыхтят, стелются в защите, но у Мии голова — не здесь. Подачи у него летят. Точно. Громко. Даже злые. Но всё внутри — будто забито ватой. Не потому, что тяжело. А потому, что всё ещё тяжко. Как горькое послевкусие на языке. Он принимает, а в памяти вдруг- её глаза. Как тогда, в автобусе. Не злые. Не отстранённые — выгоревшие. Как будто в ней закончилось электричество. Как будто он сам его выключил. А следом этот холодный разрез на физре. То, как она звонко хлестнула мяч в лицо одному зазнайке. Он нихера не понимает. Мия хватается за мяч и вдруг не попадает по нему с нужной силой. Резко. Тупо. Бьёт сетку. Шлёп — и он злится. — Ты мячу-то чего сделал? — фыркает Аран из-за сетки. — Он тебя обидел? Атсуму лишь щёлкает языком. Ставит руки на бёдра, с силой выдыхает. Смотрит в зал, как будто надеется найти там ответ. И вдруг: — Эй, — Аран оборачивается к трибуне, где уже собираются ребята. — А чего бы не позвать Хошизор? Чего им дома киснуть? Мия вскидывает взгляд. Резко. Норайо, сидящий на скамейке у стены, с телефоном в руках, лениво бросает: — Посмотрим. И будто между делом: — Нео в последнее время много стрессует, — лицо оставалось бесстрастным. — Однако ей не помешает немного проветриться, так что… ничего не обещаю. И всё. Спокойно. Ровно. Как будто между строк не спрятано ни волнения, ни тревоги. Но Мия чует. Чует это братское «ей плохо» так, будто себе в грудь пальцем ткнули. И снова — щемит. Из-за неё. Девчонки, которая не просто «девчонка». Которая неожиданно загорелась яркой свечкой в этом мутном городе. Мигнула белой звездочкой на чёрном небосводе. И всё пошло наперекосяк. После тренировки, уже в раздевалке, у парней началось: — Нет, — отрезает Мия, откинувшись на лавке, волосы всё ещё мокрые от душа. — Даже не дослушал, — Аран фыркает, стягивая спортивку с полки. — А ведь ты обычно не такой зануда. — Я не зануда. Я просто не вижу смысла идти на вписку, где все будут бухать, потеть и орать под трэп в колонках, — лицо у Атсуму такое, будто ему предложили съесть крышку от батарейки. Суна натягивает резинку на волосы, скучным голосом: — Там будет Айаме. — И? — Ну, учитывая, что она вечно трётся вокруг Изуми… — Аран лениво подтягивает кеды. — …а ты, Мия, всё ещё как бы не отпустил, — бесстрастно завершает Суна, даже не поднимая взгляда от телефона. Тишина. Неловкая. Густая, как сироп. — Вы ебанулись? — Мия взрывается. — Я даже не… Да ничего там не было! Мы просто- — Мы знаем, — кивает Аран. — Просто. — Просто ты два месяца назад собирался отнести ей куртку, потому что «она тогда чихнула», — вставляет Суна, равнодушно листая мемы. — Да вы задолбали, — выдыхает Мия, протирая лицо ладонью. — Это всё тупо. Я не… я не пойду на эту сраную тусовку. — Ну, не пойдёшь — и ладно, — Аран как бы между прочим, затягивает шнурки. — Только потом не жалуйся, что всё проебал. — Что я, блять… — Шанс, — спокойно. — Может, она там будет. Может, нет. Но, скажем так… Айаме любит собирать компашку. А если там будет Изуми, и ты не придёшь… — То кто-то другой займёт место рядом с ней, — вставляет Суна, не отрываясь от экрана. — Кто-нибудь менее принципиальный. Мия дёргается. Незаметно. Но точно. Как будто словом ударили под дых. — Мы уходим через десять минут, — Аран поднимается. — Будешь — хорошо. Нет — никто не обидится. Суна поднимается следом: — Но ты потом не ной. Ты ведь всегда ноешь, когда она улыбается кому-то другому. И уходят. Оставляя после себя только раздевалку, гулкий пол и мерзкий привкус правды. Мия остаётся сидеть — локти на коленях, кулаки вцеплены. Скула ходит под кожей. Он закрывает глаза. Перед ним — не Изуми. Перед ним — Хошизора. В капюшоне. С нечитаемыми глазами. С губами, сжатыми в нитку. С той возможной улыбкой, которая уже не ему. — Блять, — выдыхает он. Десять минут спустя он надевает капюшон. И идёт. Потому что хуже, чем быть в толпе — быть вне её взгляда.***
Атсуму понятия не имеет, как здесь оказался, но уже жалеет. Дом гудел. Не музыкой — воздухом. Пропитанным дымом, потом, дешёвым алкоголем и тем самым настроением: «всё можно, потому что завтра — не существует». Громкая музыка, полумрак, разноцветные гирлянды и бьющие в глаза лучи импровизированных стробоскопов. Огромное количество мусора, бесконечный срач и проебанные вещи. Безвкусные и дешёвые соджо из магазинов, где продают без паспорта, палёная алкашка и липкие пятна на полу от разлитых коктейлей, в свою очередь хуево смешанных с апельсиновым соком. Толпа дрыгающихся людей под стрёмную музыку, и абсолютное отсутствие вкуса. И как вишенка на торте: куча пьяных подростков, где каждый второй не умеет пить. Атсуму стоял у стены, как греческий бог, смотря на происходящее с ледяным холодом в глазах. Спина прямая, руки лениво сброшены в карманы. Смотрел, как Суна уже через три минуты оказался на диване между двумя девочками, а Аран, ржущий, как будто выиграл жизнь в лотерею, уже шептал что-то на ухо длинноногой брюнетке. — …и на кой хер я вообще сюда пришёл? — спрашивает у себя Мия. Злится. На себя. На них. На этот чёртов свет в глазах и липкий пол. Вот её здесь наверняка нет, — с кривой усмешкой подумал Мия. Горечь отдалась под языком. Разумеется, что её тут не будет. Его глаза медленно проходятся по всей этой обстановке. Мия усилием воли заставляет лицо не скривиться под наплывом того омерзения и презрения, что он сейчас испытывает ко всем присутствующим. Атсуму вспоминает этот надменный взгляд, чистое, искреннее пренебрежение в чёрных глазах и почти смеется — она бы ни за что не окунулась в это сомнительное дерьмо. Да и Атсуму по-большому счёту тоже. Только вот он — тут. Ногами на полу какого-то арендованного дома, смотрит на тусовку, которые всю свою жизнь считал грязным прожиганием молодости. И был прав. А вот Хошизора небось сидит дома. Наверняка с братом. И даже не думает забивать себе голову подобной хернёй. Да и к тому же… что ей, русской девчонке, которая наверняка не раз пробовала водку, а еще небось и чачу (а это пойло дикое, крепкое — шестидесяти градусное), делать в окружении такого… лёгкого алкоголя? Атсуму кажется, что она выпьет соджу и даже не поморщится. Он, к слову, не знает, пьет ли она. И правдив ли стереотип о том, что в детстве почти каждый путал стакан воды со стаканом водки — да, блять, он снова гуглил. Из мыслей вырывает неожиданность. Оп — и голос сбоку: — О, ты всё-таки пришёл. Айаме. Подружка Изуми. В каких-то синих облегающих джинсах, кроп-топе и бомбере — тёмно-изумрудном, подчеркивающем светлую серость её глаз. Она стоит перед ним с тем самым выражением: полусуфлёром, полуловушкой. Губы поджаты, ресницы ниже обычного. Чёлка завита, запах — ваниль с виски. И взгляд — цепкий. — Привет, — коротко кивает он. — Думала, ты из тех, кто не выходит из дома без компаса и морального кодекса. — А ты из тех, кто ходит по домам с табельным оружием и косметичкой? Айаме улыбается и даже немного смеётся. Он — тоже. Чуть. Без злости. — Ладно, не злись, — она трогает его за локоть. — Хочешь выпить? — Не пью, — автоматически. Но без резкости. — Я тоже не фанат, — хмыкает она. — Возьму нам сока, ладно? Он кивает. Она исчезает в толпе, скользит между танцующими, подходит к импровизированному бару — стол с пластиковыми стаканами, бутылками и лужами, которые никто не убирает. Что-то говорит бармену — старшеклассник в чёрной рубашке. Тот ухмыляется, наливает два стакана из-под стойки. Сок. Апельсиновый. На вид — сок. Он отдаёт ей, добавляет: «чуть разбавил, чтоб мягче было». Айаме смеётся, поворачивается, унося стаканы. Атсуму ждёт. Он не дёргается. Но в животе — знакомый холодок: предчувствие. Чувство, что сейчас что-то съедет с рельс. Ещё не поезд. Ещё только дрожь в шпалах. Она возвращается. Улыбается. Протягивает стакан: — Ну, за то, что ты не сдался. И пришёл. Атсуму… берёт стакан. С большой задержкой и запинкой. Мия никогда не берёт чужие вещи. Он не пьёт то, что дают другие. Но сегодня какой-то сдвиг по фазе — связующий забирает стакан из тоненьких женских рук. Пробует. Вкус… нормальный. Сладкий. Пахнет цитрусом и чем-то ещё. Незаметным. Пластиковым. Как если бы его хреново размешали с водой, чтобы хватило на всех. Айаме откровенно хохочет. — Ты всегда такой подозрительный? — Почти, — отвечает, принюхиваясь к содержимому. Если он хоть каплю алкоголя почувствует — выльет это нахрен в кусты куда-нибудь. — Как Изуми? — вырывается прежде, чем он успевает подумать. Она чуть приподнимает бровь. Улыбка — шире. Глаза — ровнее. — Хорошо, наверное. В пятницу вечером у неё была флейта, — с озорной ноткой сообщает Айаме. — Но если ты хочешь — могу передать ей, что ты спрашивал. Атсуму резко глотает остаток сока. — Не надо. — Точно? — Точно. Он не видит, как она чуть хмурится, но поджимает губы, как будто держит смешок. Как будто знает что-то ещё. Атсуму не нравится местная обстановка. Он прощается и медленно бредёт внутрь дома. Куда-нибудь наверх. Куда-нибудь, где потише. Проходит долгих минут десять, перед тем, как Мия начинает понимать — ему неуютно. Типо… не из-за дома. Ему правда становится странно. Тело расслабляется. Глаза становятся тяжелее. Пространство — мягче. Свет стал… страннее. Нет, не так. Он стал текучим. Как будто воздух — это вода, и всё плывёт. Люди — пятна. Музыка — басы, растекающиеся по коже, как электричество. Кожа то горит, то дрожит. Атсуму моргает. Слишком часто. Жар в глазах. Во рту — сладкий привкус апельсина, но… что-то не то. Он идёт. Куда — неважно. Пространство будто расширяется. Люди раздвигаются, как по команде, и Мия пробирается по коридору. И вдруг — зеркало. Он останавливается. Смотрит. И не узнаёт. Отражение — чужое. Как будто его лицо нарисовал кто-то другой. Брови чуть выше, глаза мутные, слишком блестящие. Зрачки — как два выжженных угля. Щёки пылают. Губы приоткрыты. Лоб влажный. Он двигает рукой — и в зеркале кто-то повторяет. Не он. — Блять, — шепчет Атсуму. Его чуть покачивает. Плечи дёргаются, будто в них привязаны нити. Всё тело — в отливах жара. Атсуму печёт. У него есть большое желание прыгнуть в сугроб снега, чтобы остудиться. Только он до него даже не дойдёт, потому что под ногами — вата. Он делает шаг — и стена как будто подалась навстречу. Прислонился. Закрыл глаза. Мир начал скручиваться. Не резко — постепенно. Как будто внутри него кто-то медленно поворачивал регулятор «нормальности» — и стрелка уходила в сторону «бреда». Сначала — ушли детали. Лица расплылись, как под дождём. Голоса — стали водянистыми. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то пел под гитару без струн. Атсуму морщится. Кривит лицо, будто от боли, будто сопротивляясь. Он идёт, но не чувствует ног. Они словно чужие, или как перед операцией когда работает наркоз и конечности отнимаются. Мозг работает на задержке — слышит, но не понимает. Видит, но не читает. Каждый шаг — как во сне, когда бежишь, но тебя держат за спину. Он моргает. Мир на секунду выравнивается. Только чтобы тут же перекоситься. Его пробивает кривой рябью и странными картинками — совершенно неуместными, неожиданными в силу места и обстоятельств. Свет стал слишком ярким. Потом — слишком тёплым. Всё как в натёртом стекле — глаза жжёт, кожа зудит, зубы чешутся. Пульс в горле гремит отбойным молотком. И вдруг — запах. Табак. Тот самый, крепкий. Не сигаретный — а с фильтром, который прожигает язык. И ваниль. Теплая. Тяжёлая, терпкая. Как будто кто-то бросил жвачку в пепельницу — и это и сладко, и мерзко одновременно. По горькому ностальгично и нежно ровно так же, как мамин поцелуй в щеку. Мия замедляется. Поворачивает голову. Глаза — мутные, но ищут. Смех врезается ему в прямо в виски. Далеко. Сквозь стену. Живой, задорный, слишком звонкий. Растянутые гласные с хрипотцой и щелчком в конце. Как если бы кого-то только что обматерили — и это прозвучало, как песня на родном языке. Но не для него. Ноги сами делают шаг в ту сторону. Потом второй. Потом ещё. Он идёт на свет. Лампа — или звезда — горит белоснежно-белым впереди. Всё остальное меркнет, тухнет и размывается оттенками чёрно-коричневого. Ему невыносимо жарко, его тело, как в бане — на третьей полке, когда поддают воды в уже имеющиеся сто двадцать градусов жары. Но он идёт. Потому что где-то там — настоящее. Что-то действительно реальное. Потому что этот запах — единственное, что сейчас вытаскивает его из болотной липкости наверх. Шум усиливается. Кто-то хлопает дверью, кто-то уронил бутылку. Бьётся стекло. Музыка хрипит в колонке, будто барахлит провод. Но сквозь весь этот звуковой ад он идёт. Потому что там, за углом, в конце коридора… есть кто-то. Он не знает, кто. В поплывшем сознании перемешиваются: запах проглоченного солнца, прилипшего к нёбу вкусом кислого химозного апельсина, и терпкий табак с ванилью, больно бьющий о землю до тошноты в животе — хоть ненадолго возвращающий в реальность, промерцавшую импровизированными домашними стробоскопами. И в этот момент он теряет равновесие. Стена встречает его плечо. Потом — бок. Потом голова отклоняется назад, как у марионетки. Глаза ловят точку света на потолке и замирают. Он бы упал. Но вместо этого затылок обожгло холодом.
