Менталитет иного толка

***

      С Тоору они прощаются скомкано. Они быстро, крепко обнимаются около такси, когда осторожно затаскивают туда Мию. На прощание тот сказал: — Если что — я ничего не видел, никого не знаю и вообще всю ночь был дома, страдал от одиночества и пил чай, — и как-то по-мужски обаятельно подмигнул Нике. Та благодарно улыбнулась. — Спасибо. За всё. И… удачи с этим упрямым существом.       Стрельцовы кивнули. Сели в машину: Мия, Норайо, Нео. Атсуму открыли окно, чтобы он дышал свежим воздухом. Вид у него был.. все еще невменяемый.       И да, говорить глупости он наконец перестал. ***       Осаму вообще не ожидал такой херни. Серьёзно. Он стоял на кухне в шортах, мешал лапшу с яйцом и думал о том, что неплохо бы завтра выспаться. Всё было ровно. Спокойно. Нормально. До того самого момента, пока не завибрировал телефон.       Когда посреди ночи его от готовки отвлекает растрезвонившийся телефон, Хошизора на том конце трубки — последняя, кого Осаму ожидал сегодня услышать. Но он берёт трубку. И почти сразу всё летит к чёртям, потому что от её слов у Мии седеют волосы, становясь еще серее.       «Твоего брата накачали наркотиками. Мы едем к вам домой. Частный врач уже выехал»       И говорит, что еще нужно сделать. Голос у неё спокойный, почти ровный. Таким тоном, наверное, говорят хирурги в операционной. Но Осаму чувствует — есть в этом голосе глухое переживание.       И это пугает его сильнее, чем что-либо в принципе.       Хошизора. Холодная, резкая и слишком острая на язык. Смотрящая на всех так, словно они не стоят даже грязи под ногтями. И когда она так говорит об Атсуму — Осаму откровенно плохеет. У него в голове резко становится бело — настолько, что он забывает, как дышать. — …его что? — только и может спросить надломанно.       Но в трубке уже короткое: — Осаму, подготовь, пожалуйста, все, что мы попросили. Через пять минут к тебе должны постучать.       Связь обрывается. Осаму стоит секунду, потом вторую — а потом вскидывается, как по команде. Кухонное полотенце летит на пол. Он хватает сразу три других — намочить. Потом бегом в ванную — ищет таз, потом бежит в комнату — освобождает место на кровати и следом в гостиной. Скидывает с кровати Атсуму рюкзак, книжки, волейбольный мяч.       Звонок раздался коротко, но гулко. Резко, будто кто-то стукнул по нервам. Осаму подскочил.       Он был на кухне, в руке — мокрое полотенце, в другой — телефон, на экране которого Хошизоры не отвечали уже минут десять. Он вытер руки, перешагнул через ведро, аккуратно поставленное у двери в коридоре, и быстро пошёл к входу.       Сердце билось глухо, будто кто-то в подвале стучал кулаками по полу. Щелчок замка. Дверь приоткрылась — и Осаму буквально заставил себя не выдохнуть с облегчением. Потому что облегчения не было. Там стоял врач.              Не тот «врач» в медицинской форме с сериалов, который с доброй улыбкой, не с кожаным кейсом и иголками наготове. А мужчина в тёмной куртке, с перекинутой через плечо сумкой и глазами, которые уже видели дерьмо. Много дерьма. Спокойные, быстрые, цепкие — сразу скользнули по Осаму, потом — за его плечо, вглубь дома. — Мия Осаму? — короткий, неэмоциональный голос. — Да, — кивает Осаму. — Он… он ещё не приехал.       Врач не стал ничего говорить. Просто вошёл. Как будто не сомневался, что ему откроют. Пахло аптекой и чем-то металлическим — стерильным. Он прошёл по коридору, неся в себе ту напряжённую тишину, с которой обычно ходят по больницам ночью.       Тот начал задавать вопросы. Есть ли у Мии на что-то аллергия. Какое у него обычно состояние. Вся та медицинская муть, которая почти отскакивала у Осаму от зубов из-за частых диспансеризаций.       Доктор Канзэ ставит сумку на край стола, достаёт изнутри прозрачные пакеты, катетеры для вен, шприцы, антисептик. Движения отточеные, почти механические. Осаму смотрит, как он быстро и уверенно собирает всё, проверяет состав раствора, вешает капельницу на перекинутый через книжную полку штатив. Канюлю кладёт рядом, стерильно, чертовски быстро. — Как только они подъедут — сразу сюда. Итак много времени потеряли.       В его тоне не было укора, паники или чего-то такого суетного. Лишь.. опыт. Опыт человека, который не раз уже спасал дураков от передозировок. Созерцание врача прерывает настойчивый звонок — Мия подрывается с места. Он открывает дверь в пижаме и с телефоном в руке, видит брата — и на секунду теряет лицо.       Атсуму висел на плечах у Хошизор и выглядел откровенно говоря плохо. Так, как никогда. — Канзэ здесь? — резкий вопрос выдергивает из мыслей. — Да, — он пропускает их в дом и занимает место Неори — помогает тащить своего брата. — Прямо и налево.       Атсуму шепчет что-то, но слова не складываются. Только невнятное: — …звук… лампа… не… небо… — Не дури, — хрипло шепчет Норайо.       А у Осаму холодеют внутренности. Неори оббегает их — быстро, юрко, бесшумно. — Неори, я так полагаю, — чуть щурится Канзэ, поправляя очки. Девчонка коротко кивает. — Что с ним будет? Помимо капельницы, — уточняюще спрашивает. На заднем фоне Осаму с Колей укладывают крашеного на кровать. Канзэ тут же садится рядом и фиксирует Мии руку. Протирает спиртовой салфеткой, отточенным жестом, достаточно быстро вводит иглу. — Зависит от него, — уклончиво отвечает доктор. Он прикладывает пальцы ко лбу. Проверяет зрачки. Кладёт руку на грудь — считает вдохи. Что-то бормочет себе под нос. Потом поднимает глаза. — Если ему что-то нужно.. — Пока ничего, — обрывает врач. — Кто с ним был всё это время? — Я.       Канзэ смотрит на неё. Молча. У Неори глаза — черные впадины из спокойствия и глухого волнения. Доктор кивнул и коротко, будто щёлкает пальцами: — Тогда останься. Остальные — в коридор. — Но… — начинает Осаму. — Саму, — перебивает его Стрельцов. — Идем.       Он берёт его за плечо и, без особой деликатности, уводит в коридор. Сильной, твёрдой рукой. Осаму оглядывается — мельком, быстро — на брата на кровати, на капельницу, на сестру, стоящую с прямой спиной и холодным лицом. И исчезает за дверью.       Канзэ поворачивается к Хошизоре. — Рассказывай, — тихо говорит он, без давления.       И она говорит. ***       Кухня встретила их тишиной и ровным светом под навесными шкафами. Там не было ничего лишнего — только стекло, дерево, металл. Всё расставлено, как будто по линейке. Чужая, отфотошопленная реальность.       Коля налил воды. Поставил перед Осаму — стакан глухо ударился о стол, но не расплескался. Сам не пил. Стоял.       У него было выражение человека, который сжимает зубы так долго, что язык начал неметь. Глаза прищурены. Веки опущены. Скулы жёсткие. Дыхание — неглубокое, резкое. Видно было: терпит.       Осаму сел. Пальцы обхватили стакан. Ногти чуть дрожали. На лице усталость, но в глазах — настоящий страх.       Они были оба вымотаны. По лицам это не сразу видно — ни у одного не было привычки расплываться в эмоциях. Но плечи осели. Глаза не фокусировались сразу. И руки — те не были спокойны. У Коли подрагивал указательный палец. У Осаму сжимались и разжимались кулаки под столом. — Всё нормально, — первым сказал Коля. Тихо. Спокойно. Почти чужим голосом. — Он уснул.       Осаму кивнул. Медленно. — Спасибо.       Тот не ответил.       Прошло ещё несколько секунд. Минуту. В доме было слишком тихо. Слишком аккуратно. Как будто здесь не имели права случаться беды. — Я не думал, что такое возможно, — сказал Осаму. Он смотрел в стол. Тени от лампы легли на скулы. — Чтобы кто-то… просто. Так. Без предупреждения.       Коля вздохнул. Резко, сквозь нос — как будто остановился прямо на границе. Потом поднял глаза.       Взгляд — прямой. Твёрдый. Немного сощуренный, как у человека, который считает до десяти, чтобы не сорваться. Он не говорил, но его молчание было такое тугое и крепкое, что било по воздуху, как кулак. — А я, знаешь, уже ничему не удивляюсь, — в его голосе скользнул нехарактерный яд. Злой, с бритвенной-острой иронией. — За полтора года — насмотрелся.       Он склонил голову. Зажал челюсти плотно, желваки загуляли на бронзовой загорелой коже. Волосы вихрем легли на лоб, глаза — ледяное железо. Он зарычал сквозь зубы: — Сброд: мерзкий, тупой, — поднял голову и посмотрел на Осаму в упор. Неприкрытая ярость жгла хуже плети. — Половина вашей сраной школы едет на мою сестру так, будто она лично кого-то прирезала. Хотя она — единственная, кто ещё не стал… вот этим.       Стрельцов неоднозначно махнул рукой в воздухе. Осаму не отводил взгляда. Лицо у него было резче, чем обычно. Лоб чуть нахмурен, брови сведены. Но голос остался ровным. — Я знаю. — Да нихера ты не знаешь, — грубо перебил Коля. Вена дергалась на шее. Он почти рявкнул, но в итоге просто повысил голос, потому что тот вдруг зазвенел по-живому, с глухой обидой и яростью. — Если бы ты знал, то тогда тебе бы не казалось это удивительным.       Он выдохнул. Тряхнул головой, запустил руку в волосы. Следом уже глуше, тише сказал: — Это система, Осаму. Не инцидент, — Стрельцов тяжело выдохнул. Снова швырнул ладонью в воздух, скривившись, словно отмахивался от чего-то невероятно мерзкого. — Это всё вот так устроено. У вас, у японцев, — он сощурился по-змеиному. Презрительно. — Тихо. Словами, взглядом, спиной. А теперь — вот, пожалуйста. Таблетка в стакане.       Он не повышал голос. Но в каждом слове чувствовалась масса — основательная, тяжелая, слишком крепкая, чтобы не ощутить — и непрощение. — Твой брат не подарок, — подытожил Коля. — Высокомерный. Заносчивый. Не умеет молчать. — он фыркнул. И следом выдал твердое. — Но он не мразь. А вы тут, походу, совсем забыли, как вообще выглядит человек, который просто не мразь.       Осаму чуть сжал челюсть. — Он… он не должен был оказаться там. Не с теми.       Он кивнул. Медленно. — Верно. Не должен был, — плавно протянул Стрельцов. — Но оказался, — с повышенной нотой заметил он. И следом, будто подчеркивая очевидную, но такую обидную дурацкую ошибку. — Потому что доверился. Потому что поверил, что «всё нормально».       Коля вдруг вздернул бровь. Он едко хохотнул. — А они, оказывается, считают нормой — подмешать что-то в стакан. Из-за репутации, — в его голосе проскользнуло сжирающее, чистое отвращение. Он зарычал по-грудному, звонко щелкнув зубами. — За то, что они, ёбаные японские дети с надорванной гордостью, почувствовали себя униженными.       Тишина. Стрельцов выдохнул паром. — Мы не такие, — тихо сказал Осаму. Его голос сорвался. — Я. Тсуму. Мы не… мы не такие.       Коля кивнул. Жёстко. — Я знаю. Поэтому ты и тут. И поэтому мы помогаем. Но большинство вокруг — именно такие.       Он едва не саданул кулаком по холодильнику — заставил себя оттолкнуться от стойки и пройти до стены и обратно. — И мне, блять, просто, пиздец как, тошно от того, что быть просто нормальным человеком, не мразью — это уже, сука, редкость!       Осаму поднял глаза. В них — злость. И страх. И что-то... личное. — Мы с детства живём по правилам, — он поджал челюсть. Губы напряженные.       Коля вдруг обернулся. Замер, поджал веки. — Нас учат… не выделяться. Сглаживать. Не спорить. Быть полезными. Нас учили держать лицо. Не жаловаться. Никогда не говорить «плохо». А если кто-то странный, то он либо враг, либо мешает. И в этом нет добра. Только.. страх.       Осаму хрипло выдохнул, словно только сейчас осознал, как дерьмово это звучит. — Я всё это знаю. Но мы не думали. Не думали, что кто-то может вот так…       Он сглотнул. — Это мой брат.       В голосе — сдержанное. Мия почти хрипит эти слова сквозь зажатую тисками груди. В интонации прорезается отчётливая боль и стыд.       Коля резко шагнул вбок, на секунду отвернулся, чтобы не треснуть по столу кулаком. Дыхание срывалось. Он зарычал: — А теперь твой брат чуть, сука, не сдох, — Осаму вздрогнул. — С наркотой в желудке из-за чьего-то там, блять, страха! Из-за того, что кто-то там, нахуй, не выдержал, как его проигнорировали!       Слова товарища по команде ощущались, как удар хлыстом по затылку. И, что самое страшное, были чистой правдой.       Осаму медленно отодвинул стакан. Поднял голову. В его глазах — тревога, смятение, растерянность. Чёткая, усталая злость. Боль. — Ты знаешь, кто это сделал?       Коля отвернулся, смотря в сторону, сощурившись. Усмехнулся. Губы почти не шевелились. — Догадываюсь. — И?       Он повернул голову обратно.       Прямо. Уверенно. — И не лезь.       Осаму чуть приподнял брови, глаза распахнулись. — Что? — Мы сами, — отрезал он. — По-своему.       Мия напрягся. Подобрался всем телом, почти по-животному — потому что в этом «по-своему» было что-то.. пиздец, какое нехорошее. То самое — от чего мурашки градом по хребту, а кровь леденеет в жилах. Стрельцов холодно поясняет: — Без ваших уебанских поклонов в пол. Без сраных вежливых оборотов. Без всего этого дерьма, от которого у нас с сестрой спина отваливается и язык заплетается. На хер ваши устои, понятно?       Глаза вспыхивают черным. Жгучий холод — морозный, крепкий, настоящий — вызывает дрожь в кончиках пальцев. Он говорит на выдохе, и каждое его слово работает на манер заносчивой пощечины — в голову отдает до долбежки по вискам. В голосе — твердо. Бетонно, уверенность просто до космоса. — Мы затрахались это терпеть, — по-змеиному шипит Стрельцов. Его бровь высоко вскидывается, в голосе засквозили яд и злое веселье. — Хотели культурой на культуру? Пожалуйста.       По губам скользит кривая, нехорошая улыбка. — Только вы потом не нойте. Русские слабаков и малодушных терпеть не могут.       Он не грозил. Не пугал. Просто говорил, как есть — и это, блять, пугало. Потому что в его словах — сила. Редкая, тяжелая, которую не надо доказывать.       Осаму кивнул. Не сразу. — Только… аккуратнее. Ладно?       Коля хмыкнул. Сначала сощурился, чуть скривившись, будто снова хотел выплюнуть что-нибудь грубое — как сухой плевок в пол — но удержался. — Не обещаю.       Осаму.. немного помолчал. Он хмуро, словно с горечью добавил: — У вас с детства вшито — «не выделяйся», «потерпи», «не отвечай». — У нас еще до рождения — «если тронут своих — ответишь».       Пауза. Осаму допил воду, встал. Поставил стакан в раковину. А после тихо, почти нежно сказал: — Вы с ней… другие. В хорошем смысле, — он немного поджал губы, словно выбирал нужное слово. — Чистые. Рядом с вами… дышать легче.       Коля глянул на него — коротко. Отвернулся, подышал. Лицо у него было тёмное. Но губы дрогнули. — Жаль, что мы в этом мире — исключение, а не норма. ***       Из-за угла, тихо, почти бесшумно, вышла Ника. — Осаму, — голос у неё хриплый, но ровный. Уставший, без извинений.       Она не смотрит в глаза, лишь кивком указывая на дверь. Просто проходит мимо, будто перегорела, и сейчас — просто тело, которое ещё может двигаться.       Мия встал. Помедлил. Потом пошёл.       Стрельцова же дугой обходит стол. Усаживается — валится — на стул и упирается головой в ладони. Локти в стол, спина дугой, плечи ссутулены — блять, это такой пиздец... Она глухо спрашивает у Коли: — Ты вирус уже начал?       Брат тихо угукает. Лезет в холодильник — ему похуй, извинитесь — находит какую-то сладкую газировку и ставит перед ней. — Выпей. Тебе нужен сахар.       Ника выдыхает. Глаза — полуприкрытые, сухие тяжелые. Черные, как густая нефть. Она переводит глаза на банку. Брату говорит: — Притащи мой рюкзак, пожалуйста.       Пальцы тянутся к газировке. Щелкает крышка, шипит липкая сладость.       Взгляд у Стрельцовой — как январь в Якутске. Где температура минус пятьдесят шесть по утрам. — Нам надо сорвать всё с его мобилы. ***       Нике не нравится.       Ни то, что ей приходится редактировать старый вирус. Ни то, что Атсуму валяется в кровати бледным призрачным телом — у него было уставшее, вымотанное лицо, залегла нехорошая, почти болезненная тень под глазами.       У Ники тянуще ноет в груди — Атсуму, может, и забудет все это. А вот Стрельцова нет.       Она помнит его — вывернутого наизнанку. Несущего такой личный бред, что становится неуютно и неловко. Стрельцова помнит, как он хватался за нее, что называл красивой: как пустая заснеженная улица по вечерам; как не приехавший поезд; как пустая станция с холодным ветром, надписями и тепло-желтыми фонарями.       А это правда красиво. По-своему, по-особенному — красиво.       «Ты как… как надпись на японском, сделанная кириллицей.»       «Как песня, в которой кто-то случайно забыл куплет.»       «Как кофе без сахара в стакане для чая.»       Он говорил, что она красивая, «но не как они. Не как… глянцево»       Она красивая как… трещина. Как щербатая монета. Как улица, где никого нет, но фонари горят.       «Как будто в тебе… что-то от другого города»       Нике думается, что это нечестно. Она молча, побито хмурится, сжимая губы — правда нечестно.       Он забудет. А ей жить дальше с этим ощущением дрожащей кожи под ладонями. С этим хриплым и надрывающимся голосом. Он звал её так, словно нуждался в ней больше кислорода и смотрел на неё также, а Стрельцова даже отказать не могла — в груди щемило так, что дыхание сбивалось на раз. Потому что сквозь наркотический лихорадочный блеск в его глазах Ника видела больше — она чувствовала искренность этого заносчивого высокомерного гондона в кроссовках с волейбольным мячом.       И это так больно, блять. Совсем несравнимо с лопнувшей кожей от удара по чужому лицу.       Ника ядовито матерится сквозь зубы, когда запрокидывает голову и прячет глаза за тыльной стороной ладони — блять.       Она же теперь знает — он ведь даже не идиот, на самом-то деле.       Просто.. человек. Такой же живой. Такой же — наконец-то — настоящий. Не лживый. Не маска. Не покрытый шаблонным серым куском вуали. Не простое бахвальство и надменное, выскобленное со всем ублюдством высокомерие.       Атсуму — это самые яркие оттенки оранжевого. Такие солнечно-теплые, с золотым отливом. С глянцевыми бликами — мерцающими, цепляющими взгляд.       Нике хочется взять и расплакаться, потому что это так, черт возьми, нечестно — знать, что он.. такой же. Такой же живой, а она все еще не имеет возможности с ним заговорить о сегодняшнем — и это доставляет Стрельцовой почти физическую боль.       От мысли, что его все равно придется оставить здесь. Стрельцова не хотела этого — связей, людей и привязанности. Но Атсуму, сука, Мия решает все иначе — со своими красивыми честными и чистыми глазами. Со своим охрипшим голосом, с этим внутренним страхом в надломленных фразах, с горячими, как после бани, руками на её ледяной после холода коже.       Нику трясет от этих нефильтрованных чувств без примеси японской сдержанности.       Она же ведь так соскучилась. Ей так не хватало людского.       Обычного. Человеческого. Искренней улыбки — настоящей, а не продиктованной вежливостью чужого менталитета. А Мия смеялся так чисто, словно он пятилетний ребенок — с ямочками на щеках и мелкими морщинками в уголках глаз. Смотрел на неё так, словно Стрельцова — самый близкий для него человек за все семнадцать лет. И плакал он так же — по-настоящему, а не фальшиво.       И это хуже, чем её удар с колена в самое солнце.       Потому что Мия бьет в голову и остается там намертво. Со всеми своими глупыми словами — такими честными, черт побери — в Никиной башке. Она стирала ему слёзы на щеках, а по ощущениям резалась пальцами о битое негранёное стекло. Разбилась об эти красивые три родинки под ключицами. Об его взгляд — смотрящий так глубоко, что глаза увести не получалось.       Мия вспыхивает неожиданно ярким цветом посреди кучи серых людей, и Стрельцова не может не смотреть на него теперь. — Я закончил, — оповещает Коля, обновляя репозиторий. — Ты там как? — Две минуты, — глухо говорит Ника. В одном она уверена точно:       Все остальные такого Мию увидеть не должны.