Менталитет иного толка

***

2 часами ранее:

      Она вылетает из ванной неебически злой и агрессивно летящей походкой. Глаза — сухая сталь. Ледяная, жгучая, крытая морозной коркой. Решимости — от Кобе до Питера и обратно. В метрах.       Айаме Тагути, да?       Глаза у неё нехорошо щурятся, губы дергаются в спазме. Кулаки натягиваются до белой кожи — Стрельцова звонко щелкает языком с досады и почти впервые жалеет, что никогда не слушает россказни в школе. О том, как выглядит Тагути и что это вообще за персонаж, она не-       Стоп. Айаме?       Стрельцова вскидывает голову. Как гончая, почуявшая след. Она широким шагом идет к лестнице — перед ней все расступаются, рассасываясь по углам коридора. Дикарка. Хошизора как никогда рада своей школьной «обёртке». Неори выходит к лестнице, окидывает глазами первый этаж. И..       Ага, — думает она.       Нашла.       Стрельцова летит вниз по ступеням, порхая по семь за раз (ибо че это вообще за лестница, для микро-котят?), и ловко выруливает сквозь пространство пьяных людей. Шаг, поворот, уклон, выверт, изгиб — она добирается до знакомой белобрысой головы слишком проворно, почти в два счета.       Компашка баскетболистов и свита их девушек. Или фанаток. Или подружек.       Блять, да похер мне кто там, — шипит она сквозь зубы в сознании. Её рука тянется к плечу: — Хирано?       Шинджи оборачивается. Взгляд — веселенький. — О! Хошизора! — его губы растекаются в веселой улыбке. — Привет! Решила снизойти до пьющих низкие градусы? — Не совсем, — она давит вежливую улыбку. Получается почти неплохо. — Я к тебе по делу. — Кстати, познакомься, — он вдруг оборачивается. Рукой указывает куда-то за спину. — Это Айаме, моя девушка.       Из-за спины выруливает девочка — русый водопад до плеч, глаза серые, как грозовое небо в хмурую осень. Бомбер, джинсы, что-то под низом — Хошизору не ебет. Её встречает миловидная улыбка, изучающий взгляд и неожиданные ямочки на.. походу не натянутой улыбке — судя по морщинкам в уголках глаз. — Привет! Я Тагути Айаме, — она протягивает ей ладонь. А сама будто светится — с неожиданным блеском, задорной живостью в голосе. — У вас же принято за руку здороваться, ведь так? Приятно познакомиться!       Ника вскидывает бровь. Руку принимает, крепко сжимая в длинных пальцах. — У нас? — ладонь Айаме тонет в Стрельцовской хватке. Стальные кольца леденят тонкую кожу. — Хошизора Неори, приятно.       Хирано неловко чешет затылок. Тагути игриво усмехается, глядя то на него, то на нее. — Шин-чан рассказывал о тебе. Ну, что ты не из Японии, — она чуть пожимает плечом, словно пытается смахнуть неуклюжесть в слове. — Вот. Я читала, что.. у вас принято так.       Ника молчит. Её коротит, как замыкание.       Да ладно, — хрипит про себя не веря. — Да ну, нет. Ну, не она. Нахуя ей.       И следом, решая на хер послать свою попытку в осмотрительность, Стрельцова впервые доверяет интуиции. Не выпуская руки, она пялится сначала на Шинджи и следом на Тагути. — Хэй, Хирано, — она кивком головы указывает на русую. — Я украду ненадолго твою ненаглядную? У меня к ней.. девичье. — и тут же взгляд на неё. Кивает, как само собой разумеющееся. — Ты ж не против?       У Айаме — любопытство грифельным по радужке. Губы растекаются в улыбке — заинтересованной, почти интригующей. — Конечно! — соглашается она. Хирано улыбается, смотря на любимую. Поднимает руки: — Я — каблук, — фыркает он. — Её слово — закон. — Чудно.       И уводит её. Скользнув рукой вверх по запястью — осторожно перехватывает Айаме руку так, что пальцы ложатся друг на друга внахлест.       Стрельцова ведет её ближе к выходу, к двери. Туда, где глаз нет и уши не слышат. ***       Тагути в предвкушении. Когда она выныривает из-за спины Шинджи, то наконец-то впервые видит.. её.       Ровно такая же, как и говорил Шин: загорелая, а не белая, кожа, закатанные рукава черной кофты, хвост на затылке, волосы двуцветные.. И глаза — черные, как горькое густое кофе. Или чернила. Или..       Ну, в общем. Попала под описание. И, если по-честному, Неори с первых секунд казалась Тагути какой-то.. другой.       Более прямой. То, как она стояла, говорила, держала голову. И.. даже жар — легкий, неуловимый, но который буквально прёт от неё. Особенно Тагути различает это в уверенной хватке — плотно. Крепко, чуть сжимая. Ледяные кольца и, кажется, какой-то камушек внутри ладони, морозят кожу. Айаме чуть поджимает губы от удивления — её ладонь тонет в руке Хошизоры.       Взгляд — прямой. Прицельный, насквозь — словно она уже знает, из чего состоит Тагути и видит, как собраны механизмы под чужой кожей.       И, чёрт, как же внутри неё вспыхивает озорство — такое мимолётно-женское, игривое, с чуть смущенной улыбкой и задиристым смешком. Девичье, говорит Хошизора. И в буквальном смысле нагло ворует — почти нежно, большим пальцем водя вверх-вниз по коже.       Айаме так же заметила — перед ней расступаются. Не в смысле прокладывают ковровую дорожку, а будто.. чуть отдергиваются, как от чумной. Расходятся, даже не глядя. И было в этом.. что-то, черт возьми, восхищающее.       Дверь хлопает и Тагути мгновенно озвучивает: — Будем о Мии?       И понимает, что попала куда-то в нерв: лицо Хошизоры меняется моментально. С напряженного становится откровенно недоуменным, но..       ..но злое хлынувшее острыми спицами возмущение в её глазах она увидеть точно не ожидала.       У Ники каменеют плечи, челюсть подщелкивается. Мышцы напрягаются во всем теле, кулаки до натянутого хруста дрожат под запястьями. Глаза распахиваются широко — что, еще раз?       Вот просто — чего, блять?       Говорить такое, когда Атсуму — этажом выше ловит звездочки на потолке во время трипа, плачет, прося не уходить, и называет Нику красивой, как пустая заснеженная улица — это, пиздец как, поперек инстинкту самосохранения.       Но сегодня Стрельцова проявляет невероятные выдержки не пойми откуда взявшегося терпения — наверное, это все ваш ебаный крашеный и жгучий страх за его безмозглую отбеленную голову — и потому обманчиво спокойно спрашивает: — С чего бы вдруг?       В её голосе — легкое, кристально чистое — и абсолютно, сука, честное — недоумение. Однако подтекстом все же сквозит легкая, опасная заноза. Такая, что «дай мне повод и я переломаю тебе обе руки».       Айаме пожимает плечами почти безучастно. Говорит, как что-то очевидное: — Ну, мне казалось, у вас с ним что-то есть? Он спрашивал тебя на экскурсии, а потом куда-то уводил за руку, — она рассматривает Нику, как диковенную птицу. На губах милая полуулыбка. — Да и в чате он за тебя заступался. Вот и подумала. — и следом, уже как окончательное следствие: — А мы с ним общаемся — ну, как. Он где-то год пытался ухаживать за Изуми, а я советики давала. В обмен на что-нибудь.       Камень с плеч летит вниз. Грудь вздымается.. с облегчением.       Ника вдруг выдыхает — тяжело, трудно. Рухает головой вниз, на секунду зажмурившись. Айаме чуть хмурится, моргнув — не поняла реакции.       Следом, Тагути цепенеет всем позвоночником, потому что Хошизора вскидывает голову и железной чеканкой отрубает: — Пиздеть будем не о девичьем.       Глаза — черные. Густого, вязкого оттенка. Лицо визуально стало острее, брови — подчеркнуто-острые дерзкие — опасно снизились, упав. Интонация, которой данный разговор огласила Неори, не пообещала нихера хорошего.       У Айаме почти сбивается ритм дыхания. Она осторожно кивает, соглашаясь на.. какие-то непонятные правила игры, в которую её втащили без спроса.       А сама думает — твою мать.       Вот, просто, твою мать. Хошизора опасно кренит голову набок, оценивающе щурясь — как будто по коже измеряет, стоит ли Айаме вообще дышать или она прямо сейчас выкинет её на хер с балкона. Одним левым запястьем. — Смотри. Все, о чем мы с тобой говорим, ты забываешь сразу же. Мне лишние проблемы не нужны — я в них уже по колено, если не по горло. И я не хочу ругаться с твоим парнем из-за тебя же — Хирано один из самых адекватных в этой школе. И тебе, как его девушке, положено быть в тон, понятно?       Айаме кивает. Глубоко. Почти по-японски — как извинение. Всё её веселье улетучивается еще с первых Хошизоровских слов. А теперь.. черт.       Волнение. Такое глухое, сводящее желудок. Напряжение, измеряющееся мурашками по коже, прохладно-влажно лижет позвоночник. Айаме подбирается всем телом, словно кролик перед медведем.       Хошизора делает короткий и медленный шаг, своим глубоким голосом вкрадчиво сообщая: — Ты не выглядишь как мразь. Или сука. Или ревнивая дрянь, — Ника оценочно задирает бровь. — Поэтому хочу, чтобы ты услышала, что я тебя не обвиняю. Ты, скорее всего, нихера не знала.       Тагути сжимается. По рукам бьет позорная, тупая дрожь — от давящей Хошизоры.       Потому что её: глаза, интонация, манера речи, опасный плавный шаг и взгляд в глубину — всё это заставляет Айаме просто подавится своими нервными фразочками. Её ладони — влажные. Пальцы чуть дрожат. — У Мии проблемы, — выдыхает Хошизора. Тихо, почти шёпотом. Голос на секунду сбивается, становится хриплым. Не от жалости — от гнева и кипящего жара под кожей. — Я хочу ему помочь. Но для этого мне надо узнать, что в него вообще попало.       Айаме вдруг замечает: кулаки Хошизоры — белые. Натянутые до болезненного хруста. Вены — светло-зелёные, рельефные, будто прорезались сквозь кожу. На щеке дёргается мышца. Губа — на долю секунды — кривится.       На такую нарваться страшно. — Ты как вообще на него наткнулась?       Хошизора говорит медленно. Точно. С паузами. Голос — без выражения, но с внутренней трещиной, по которой сыпется ярость. — Он уже пил? — она выдержала паузу. Чуть сощурилась. — Или нет?       Айаме глотает. На лице — неуверенность. В груди — сводящее напряжение. Она обнимает себя руками за локти, потому что, черт, да что за хрень. — Нет, — говорит она тихо. — Он… стоял один. У стены. Выглядел немного потерянным. Будто кого-то искал.       Тагути нервно облизнулась. Чуть сощурилась, будто вспоминала. — Я подошла. Спросила, будет ли пить. Он сказал, что не пьёт. Поэтому… я взяла сок. Два бокала. Один — ему. Один — себе. — Кто наливал?       Айаме мотает головой. Хрипло. — Я попросила.. Там был парень. С пирсингом. В кепке и черной рубашке. Он спросил, что налить, я сказала — сок. Он налил, отдал, — и следом, уже нервно, с такой подкатывающей истерической нотой: — Я не… я не подумала. Просто… отдала стакан Атсуму. Он.. сначала недоверчиво сощурился, принюхался. Сделал маленький глоток. А потом допил полностью. Блин. Черт.       Голос под конец дрогнул — когда Тагути осознала, что именно принесла ему своими же руками — по телу пошла дрожь.       Мерзкая, противная, скользкая. В тоне засквозила растерянность и вина: — Я не- я не хотела, правда, я не знала, что- — Эй, — плечи сдавило твердым хватом. Айаме вздрагивает. — Угомонись.       Голос — уверенный. Командный. Ровный, чуть громкий и чертовски глубокий. С этой взрослой приказывающей интонацией, как будто ты всё запорол и сейчас тебе помогут. Айаме поднимает покрасневшие глаза и замирает на выдохе, цепенея всем телом.       Перед ней — девчонка. Хошизора. Неори.       Вроде ровесница, а глаза — взрослые. Осознанно-резкие, сухие, уверенные. С этим голимым морозом под ресницами и выжженным знанием. Черного смолистого оттенка, в которых Тагути реально видит свое собственное отражение — в этих черно-карих радужках. Так ясно и честно, что становится понятно, насколько у Стрельцовой чистый взгляд — густой, но прозрачный до горячки.       Как в зеркале. Как в глубине кофейного отражения, в котором ты можешь четко увидеть свое заплаканное лицо. — Покажи мне бармена, — твердо велит Хошизора. — И я вытащу крашеного придурка из этой задницы.       Айаме кивает — так, словно этим кивком напрашивается на прощение. Дыхание сбивается, ресницы чуть дрожат. — Х-хорошо!       Хошизора кивает в ответ — сухо, коротко. Почти по-мужски. — Идем.       На руке — тот же хват. Они разворачиваются и заходят обратно внутрь. ***

Первый час ночи.

Дом семьи Мия.

— Осаму.       Неори появляется на кухне призрачной формой себя.       Она усталым кивком головы указывает на дверь. Проходит мимо, огибая стол тяжелыми шагами. Осаму, практически не думая, широким шагом вылетает с кухни.       Когда он вошёл в комнату, его шаг стал более.. медленным. Сердце билось громче, чем хотелось.       Их спальня, где лежал Атсуму, была залита мягким тёплым светом от прикроватного бра. Он спал. Лицо бледное, будто из него выжали краски. Даже губы — не его цвета. Под глазами тени. Под одеялом — слишком тонкое тело, и от этого внутри всё тянет.       Он жив.       Он здесь.       Но как будто немного — не он.       Атсуму лежал, ровно. Бледный — почти до синевы. Капельница стояла чётко. Под глазами — тени. Углы губ опущены, кожа под подбородком натянута.       Как будто всё, что делало его собой — выжгло изнутри.       Осаму подошёл ближе. Глянул на него — молча. Пульс у самого в висках. Думал, что привык к тому, что брат — сильный. Что всегда держится, что всё можно пережить.       А теперь — вот он. Тепло его тела угадывалось только по капле пота, застывшей у линии волос. — Господин Мия? — раздался голос врача.       Доктор Канзэ — мужчина лет под шестьдесят, в идеально выглаженной тёмной рубашке, с тяжёлым взглядом и лицом, которое будто вырезали из дерева. Чёрные волосы с проседью, плечи прямые. Голос — будто металлический. Устало-резкий. Стоял у стола. Бумаги ровно сложены. Взгляд твёрдый. Осаму кивнул: — Что с ним.. случилось?       Врач облокотился спиной на стену. Спрятал руки в карманы халата и ровным тоном заговорил: — Ваш брат получил серьёзную перегрузку организма. В крови обнаружено от двух до трёх таблеток MDMA — без алкоголя, но в чистом виде. Это даже хуже. Тело не получило времени «размыть» действие вещества. Он буквально вылетел за пределы ресурсной зоны.       Каждое слово — как кулаком по ребрам, вышибая весь воздух. Осаму молчал. Слушал. Лицо каменное, пальцы — белые. — Он.. мог умереть? — Учитывая вес, сердечный ритм и невротическую реакцию организма — скажем прямо: если бы его не нашли, он бы, в лучшем случае, пережил три часа острого перегрева, истощения и неконтролируемой тахикардии. В худшем — был бы летальный исход.       Осаму не шевелился. Лицо неподвижное, но в груди всё долбит.       Атсуму. Под три таблетки. Один. На полу. Не в себе.       Доктор продолжил, жестко: — Его спасло то, что рядом оказалась ваша одноклассница. Хошизора.       Канзэ кивком головы указал на дверь. — Если бы не она — вы бы сейчас смотрели на него через окно реанимации. В лучшем случае.       Осаму сжал челюсть. Медленно. Беззвучно. Предательская дрожь спустилась по рукам. Мия сжал пальцы в кулак. Губы плотно сдавлены, в глаза как песка насыпали. Кожа побелела на костяшках. Канзэ продолжил: — Он был близок к критическому перегреву. Паническая атака — ожидаемое последствие. Ваша подруга быстро среагировала.       Канзэ медленно садится на стул. Снимает очки. В его голосе послышалось легкое восхищение: — Обтерла водкой, чтобы сбить жар.. неожиданно умное решение, я скажу. Сработало лучше, чем холодная ванна, — он протирает очки о край рубашки. — Спирт испаряется, сбивает температуру через кожу. Смелая импровизация. Далеко не каждый догадается.       Следом, аккуратно развернув душки и вернув очки на переносицу, Канзе ровным голосом продолжил: — Успокоила при панике. Позвала врача, не побоялась.. Не стала играть в «сама справлюсь». Это грамотнее, чем я вижу у половины взрослых, — с каким-то упрямым удивлением отметил врач, чуть повысив ноту.       Он вдруг вздохнул. Первый раз за всё время — по-человечески. — Простите, она случайно не медик? — Нет. Наверное, — Саму поджал челюсть, чуть дернувшись. Он вдруг понял, что нихера о Неори не знает. — Ученица. Из другого класса. — Жаль, — сказал Канзэ. — Светлая голова.       Он подошёл ближе к кровати. Проверил капельницу. Смотрел на Атсуму, как на выжившего после пожара. — Я видел много, — врач немного сощурился. — Больше, чем хотел бы.       Голос мужчины прозвучал с.. какой-то сухой горечью под языком, хотя интонация была ровная. — У подростков бывают вечеринки, бывают ошибки. Но то, что дали вашему брату — не случайность. Это попытка… поставить на место. Наказать. Сделать уроком.       Осаму сглотнул. Он всё ещё не говорил. Просто смотрел. — Обычно в таких историях я прихожу… поздно, — Канзэ, сощурившись, взглянул на Атсуму. Из под очков, оглядывая тело подростка медленным сканирующим взглядом. — Когда уже ничего не сделать — слишком долго смеялись и слишком медленно звали на помощь.       Он поднял голову на Осаму. Смотрит — глаза в глаза. — Я рад, что в этот раз — успел.       Пауза. Мия выдохнул — тяжело, с трудом. С плеч словно упала часть бетонной горы. Он промаргивается, чувствуя, как глаза начинают болеть — то ли просто капилляры полопались, то ли еще что-то. — А что теперь? — Спать. Восстанавливаться. Много воды. Без давления, — Канзэ что-то написал на листке. — Через пару дней я зайду. Посмотрю, как идёт адаптация.       Мия смотрел на близнеца.       На самого родного придурка из всех, что у него есть на этом свете, и понимал: его вытащили. И это был не Осаму.       Все внутренности мерзко выкручивает изнутри. Словно сама вселенная насмешливо кривит губы, приговаривая: «а с чего это ты взял, что всегда сможешь быть рядом, а?». — Сейчас он под капельницей. Выйдет из сна, скорее всего, уже к утру. Возможны головные боли, усталость, спутанность. Пару дней ему нужен покой. Сон, тишина, вода. Никакого экрана, спорта, ярких ламп. — Я сделаю, — хрипло сказал Осаму. — Пусть приходит в себя. Эмоции — не в кашу. Не допрашивайте его, — продолжил рекомендации. — Просто будьте рядом. Спрашивать, если он хочет говорить. И не вздумайте говорить, что «всё в порядке».       Он снова посмотрел прямо. — Потому что не в порядке. И если вы не дадите ему право на эту непорядочность, он закроется навсегда.       Тишина.       Капельница капает. Осаму глядит на брата. На его губы. На ресницы, длинные, мокрые. На то, как тяжело вздымается грудь. — И ещё одно.       Врач сел обратно на стул. Ему, в любом случае, еще дожидаться окончания капельницы. — Я не часто говорю такое. Но мне… приятно удивительно видеть, что не все подростки — тупые утырки с доступом к веществам.       В его глазах проблеснуло что-то смутно похожее на легкое уважение. — Что кто-то всё ещё может не испугаться, а действовать. Ваша подруга — умница, — заключил он напоследок.       Врач вышел из комнаты, оставляя Осаму наедине с братом. Мия.. дернулся.       Шаг вышел слишком тяжелым. Он медленно подошел, сел рядом.       Атсуму выглядел.. хуево. Так, как никогда. И у Осаму впервые в груди щемит от этого, до сдавленной, тупой невероятной боли между ребер. Он впивается пальцами в простыню так сильно, что запястье дрожит. Правой рукой он уверенно, осторожно берет брата за плечо — крепко, надежно. — Идиот. Какой же ты идиот, — голос у него дрожал.       И руки — тоже.