Менталитет иного толка

***

      День — ад.       Подлый холодок с самого утра гулял по желудку, словно готовя Атсуму к какому-то дурному предзнаменованию.       И ведь не прогадало — классы схлопнули. По учебному корпусу внезапно произошло сокращение — Мии было бы глубоко похер на это. Ключевое — «бы», потому что теперь Атсуму был вынужден перемещаться в одну огромную аудиторию, где теперь вместе с его классом сидели ещё и ребята из 2-4. Аудитория была огромной, с двойными партами, на которых было невозможно усидеть нормально, не задев локтями соседа. От этого ощущения тесноты и дискомфорта его даже передёрнуло.       Дальше — хуже. Потому что теперь:       Математика — за Нишимурой; ебаной мегерой.       История — оставляет желать лучшего.       Японский — ох, его ждёт гребаный ад.       Хуже, чем вся эта мешанина с классами и математическая катастрофа первой парой, могла быть только… о, ну правильно. Вот ровно она.       Хошизора — у окна, уже в классе. Ссутулившись чуть глубже, чем стоило бы. Сидит как дома. Как будто это вообще её двойная парта, а все остальные тут — временные жильцы. Левая рука заныривает в карман строгих брюк, правая скользит по тетради.       Он заходит — и мгновенно ощущает, как ему не рады. Да и он не в восторге — мегера с формулами вместо души тычет пальцем куда-то в угол класса: «Мия, туда. К Неори. Быстро». — Серьёзно? — выдыхает он почти шёпотом, но достаточно громко, чтобы все услышали.       Жгучее раздражение внезапно пробрало до костей. Он садится рядом — по её левую руку, со всем раздражением, на которое способен. Стул скрипит, воздух чуть вздрагивает. Он бросает сумку под ноги, шваркает её носком.       А она не реагирует. Только поправляет закатанные рукава рубашки.       Пишет. Как будто его не существует. Линии чёткие, будто не пишутся, а режутся на бумаге. Иероглифы с широкими хвостами. Почерк чужой — не японский. Оттого цепляет глаз.       Атсуму делает вид, что смотрит на доску. На самом деле — боковым зрением фиксирует всё.       Поза — ленивая, почти вызывающая. Ступни упираются в металлическую дугу, одна нога болтается чуть в сторону, будто ей тут тесно. Рука в кармане. Кольца на пальцах — стальные, чёрно-серые. Где-то тоньше, где-то толще. Металлические браслеты на запястьях. Табак с ванилью. Слишком не то, не девичье. Запах кофе. Не растворимого, а нормального. Горького, с человеческой кухни.       И мятная жвачка — слабый, почти тонущий в воздухе шлейф.       Он ощущает, что она мёрзнет — сквозняк гуляет прямо по щиколоткам. Она в парадных брюках, без носков, и даже не пытается это скрыть. Лишь зябко дёргает плечом иногда, но молчит. Не издает ни звука.       И в этой тишине, в которой щёлкают карандаши и кашляют задние ряды, он вдруг замечает — у неё чуть подрагивает левая рука. Та, что в кармане. Словно не может сидеть спокойно, но вынуждена.       Тремор? Нерв? Или просто слишком много кофе?       Он смотрит на её тетрадь. На полях — убогие рожицы. Отрывистые смайлики.       «:/»       «((_ _)).zzzZZ»       «ᕦ(ò_óˇ)ᕤ»       Кто вообще рисует такое ручкой? Он хмыкает тихо, почти беззвучно. Хошизора спрашивает, не поворачивая головы. — Проблемы? — С тетрадкой твоей, — отвечает он иронично. — Надеюсь, она тебе помогает компенсировать характер. — Лучше смайлик, чем ты, — тихо, спокойно отрезает она и снова отворачивается. Он щёлкает языком.       Хочется задеть. Проткнуть. Вспороть эту надменную скорлупу, в которой она сидит, будто в окопе. Но… что-то останавливает. Может, взгляд — не просто уверенный, а обострённо настороженный. Как у человека, который вечно держит в руке не меч, а шило.       А может — то, как она пишет, будто это и не математика вовсе, а заклинания. Он отводит взгляд. И впервые за весь день — молчит дольше минуты.

***

      Ника не поворачивает головы, когда он плюхается рядом. Просто чуть глубже съезжает вниз по стулу — и только.       Скрещённые ноги упираются в дугу парты. Левая рука слегка дрожит. Не от страха — скорее, от переохлаждённого раздражения. Лодыжки голые, потому что чёрт её дёрнул надеть короткие носки. Сквозняк свистит из окна, будто кто-то специально настраивает кондиционер. Пальцы дубеют. Но ей наплевать. Почти. Иногда складывает ладони коконом и обжигает горячим дыханием из крепкого горла.       Она пишет быстро. Практически скользит по бумаге. Правой — уверенно, почти с вызовом. Почерк крупный, размашистый, будто ей хочется, чтобы каждый в комнате понял — она знает, о чём речь. Но в изгибах букв есть что-то… чуть-чуть манерное? Нет, не пафос. Что-то… артистичное. Как будто она издевается даже почерком. На полях — чёткие, выведенные смайлики. Улыбка, звёздочка, хмурое лицо. Так, между делом. От скуки. Или чтоб не думать.       Мия не пишет. Пока.       От надменного ублюдка пахнет шампунем и стираной свежестью.       Хошизора просто проклинает своё сверхчувствительное обоняние.       Он сидит рядом, вытянув ноги, одной рукой нащупывает ручку в кармане формы. Другой чуть сдвигает край тетради. Смотрит вбок краем глаза. Будто изучает новый вид ядовитых грибов.       Она пахнет.       Табак, ваниль. Кофе — горький, настоящий. И мятная жвачка. Приторная. Контраст бьёт в нос — слишком взрослый запах и слишком школьный. Как будто она всё время играет двойную игру.       Он замечает дрожь её пальцев. Не от страха или нервов. Скорее — от холода, но… может, и от чего-то другого. Раздражение? Усталость?       На лице у неё маска. Каменная. Но взгляд — чёртов взгляд — заставляет Мию поджать челюсть. Он чувствует, как она видит его так же — по частям. По составу. По запаху и тону кожи. По зажатым пальцам. По скептическому вздоху. По тому, как долго он не открывает тетрадь.       Он не выдерживает: — Тебе не жарко, нет? — роняет он тихо, будто между прочим, но голос скользкий, с занозой. — Если тебе жарко, ты всегда можешь раздеться. Может, поможет, — лениво шепчет в ответ, не отрываясь от формулы.       Сухо. Хлёстко. Как пощёчина газетой. Он хмыкает, морщит нос. — У тебя рука дрожит. — А тебе так не похер?       Снова тишина. Только визг маркера по доске и бубнение Нишимуры. Они сидят, как два айсберга на одной льдине. Каждый готов столкнуть другого, но делают вид, что тут по расписанию.       И всё же… он невольно ловит взгляд. Пару секунд — не больше. Уверенный. Упрямый. Словно она готова спорить с училкой, с программой, с министерством образования, с математикой в целом.       Он резко отворачивается.       Потому что, чёрт. Это раздражает. И интригует. И бесит. И пахнет слишком знакомо.       Табак. Мята. Кофе. Невыносимая Хошизора.

***

      Второй урок начался как всегда: с тяжёлого вздоха по классу и очередного «сядьте уже» от Нишимуры.       Мия пришёл раньше. Да, сука, на целых двадцать секунд. И теперь сидит. Молча. Крутит ручку в пальцах. Ждёт, пока она подойдёт, устроится, снова завалится в спинку стула, закинет ногу и достанет этот вечно драматичный карандаш, будто он тоже часть её образа.       Она садится. Словно его тут нет. Но он, чёрт возьми, есть.       Потом — тетрадь. Он замечает её снова. Как пишет. Как будто дирижирует, а не выводит формулы. И снова эти закорючки — строчки, будто с балкона сброшенные. Не японский. Не английский. Он долго молчит.       А потом всё же не выдерживает. Наклоняется чуть ближе. — Это вообще что? — тихо. — Какой язык?       Она не сразу отвечает. Продолжает писать — на секунду дольше, чем надо. Будто взвешивает, стоит ли вообще ему отвечать. — Кириллица, — говорит наконец. — Русский. Мой родной.       Он моргает. — Погоди… ты из России? — Неори на него смотрит так, будто он спросил, дышит ли она кислородом. — Серьёзно?.. Я думал, ты просто странная. — Странность — это черта. Родина — это факт, — отвечает и сдвигает тетрадь к себе.       Он хмыкает. — Хм. Не думал, что русские так… хладнокровно делают логарифмы. — А как мы их, по-твоему, делаем? — Не знаю. С водкой и медведем?       Она поворачивает к нему голову. Медленно. — С топором. На морозе. После бани, когда дрова рубим, — и улыбается — чуть-чуть. Едко, слегка насмешливо. Но так, что у него в груди что-то цепляется.       Он вдруг чувствует — не знает, как держать взгляд.       Она слишком спокойно его выдерживает. — А ты думал, я японка? — спрашивает она уже тише. Смешка нет, но взгляд пристальный. Он отводит глаза. — Я думал… ты просто из тех, кто всегда другой. Без национальности. А теперь… даже не знаю, стало ли понятней.       Она снова пишет. И бросает коротко: — Можешь не пытаться.       Он хочет ответить. Но в голове — гул. Запах мятной жвачки. Чернила. Холодный металл дуги под столом, к которому она снова упёрлась ступнями. Он не скажет этого вслух. Но ему становится интересно.       Слишком интересно, как для кого-то, кто её терпеть не может.

***

      Следующий урок по алгебре начинался через десять минут, и атмосфера в классе сразу стала тяжёлой. Девочки, сидящие рядом, шептались между собой, посмеиваясь. Чисто по-женски, а значит, подло. Взгляд одной из них был полон зависти, а другая с явной ехидцей поглядывала на Неори. Всё, что происходило — пытались задеть, унизить, найти хоть какую-то слабую точку. — Неужели она должна с ним встречаться? — шептала одна из них. — Почему такая, как она, заслуживает его внимания?       Взгляд другой был пронзающим, с явным намёком на что-то очень личное. Неори, слыша их, не отвлекалась от экрана телефона. Она могла бы ответить, но сегодня ей было впадлу. Просто молчала. Словно их нет.       Мия, сидящий рядом, заметил, как обстановка меняется. Он хмуро не мог понять, что именно происходит, но уже явно, почти отчётливо ощущал, что что-то здесь явно не так. Атсуму молчал, искоса поглядывая за Хошизорой — той будто похер: ни эмоций, ни ответов на все те гадости, что шепчутся спереди. Через несколько минут он наконец не выдержал — спросил тихо так, чтобы только она услышала: — Они что, не в курсе, что ты Хошизора?       Неори даже не моргнула. Ответила спокойно, ровно, но в голосе её была та самая холодная, равнодушная интонация: — Я не афиширую свою фамилию вслух, — Мия нахмурился уже отчётливо. Чего, блять? — Эти курицы слишком без мозгов, чтоб самим догадаться. — Почему?       Хошизора тяжко вздохнула, откинувшись на спинку кресла. Стрельнула на него взглядом, где сарказм поверх оскорбления и значок вопроса сбоку — строго в глаза. Крашеный ублюдок не выглядел улыбчивым или издевающимся — она продолжила с отрешённой ленью: — Потому что у моего брата, в отличие от меня, есть здесь нормальная репутация и из-за неё ему не трахают мозги каждый день. Но моему брату будет на эту репутацию насрать, если выбор встанет между мной и вами. Это значит, что он не постесняется грубо заткнуть кого-нибудь из вас. И если понадобится — использует не только слова. За такое его выгонят из секции, — бровь вздёргивается вверх, Неори фыркает, как бы между делом. Кивает куда-то вперёд, где сидит Хитоши. — А у Гина, вроде как, желание попасть на национальные. Да и команда у вас нормальная, вы, вроде, фавориты местные. Хуй знает, правда, как вы играете, я не видела ни разу, но все вокруг текут с вас.       Он моргнул и следом охуел. Бровь у Мии недоуменно дернулась — Хошизора говорит это со спокойствием, с которым обычно пиздят о погоде за окном — хотя нихуя подобного; тема-то в разы щепетильнее.       Он наклонился чуть ближе, с его голоса сошёл сарказм, а взгляд был даже более колким, чем раньше. — То есть, ты… вообще не хочешь, чтобы тебя заметили? И всё это, — он указал головой на сплетниц. — Ради твоего брата, да? Готова держать это всё в себе? — он произнёс это тоном, будто не мог поверить, что кто-то вообще решится на такой идиотизм шаг.       Неори фыркнула. Взгляд по-прежнему холодный и безразличный — она не собиралась объясняться от слова совсем. — Он не виноват в том, что я перевелась. И в отличие от меня, мой брат куда более сдержан, — Ника говорит тихо и твёрдо, как факт. — Однако не советую доводить его до ручки — закончите хуёво все.       Мия лишь хмыкнул. Колко, остро. — Не боишься, что всё это выйдет наружу? Скрывать от всех себя, свои мысли… это не прокатит долго. Ты ведь сама понимаешь, что людям не так легко забыть, особенно, когда начинают строить мнение о тебе.       Хошизора метнула взгляд на него, не понимая, стоит ли вообще отвечать. И во взгляде её чёрных глаз было что-то… да что-то блять такое, что Мия вообще не мог понять сразу — слишком много холодной уверенности для такого бездумного поступка.       Держаться в одиночестве ради чьей-то репутации? Да что за бред. — Я жертвую чем-то. Чего ты не поймёшь, если тебе нужно быть в центре внимания и решать чужие проблемы, — проговорила тихо. — У меня нет времени на это. Просто нет.       И голос у неё… чёрт, он был другим.       Не как у японок. Не нежный, не высокий — Хошизора выговаривала низко, вкрадчиво и тихо — говорила не писком, а как будто с груди: голос в её словах приобретал… вес, массу. Что-то… да как будто что-то тяжёлое. Он становился объёмнее: Атсуму мог ощутить его пластом по всей коже. Стрельцовская интонация ложилась на него обволакивающим полотном — это придавало им огромную уверенность и смутное восприятие, что эти слова, (а следственно, и её мысли), и мировоззрения чего-то да стоят. И Мия, признаться честно, практически впервые сталкивается с подобным дерьмом. — Ты не думаешь, что это всё может закончиться когда-нибудь? — продолжил он, совсем не пытаясь скрыть язвительность. — Ты не можешь быть всегда одна. У тебя нет шансов быть на расстоянии от всех.       Она усмехнулась. Как будто явно знала, как поддразнить его. — А то есть ты у нас не один? — на языке растёкся яд. Хошизора улыбнулась насмешливо, очаровательно и с презрительной издёвкой. — Что-то я в этом сомневаюсь.       Следом она фыркнула, отбрасывая напускное веселье. То сдулось за секунды, потому что было западло держать лицо клоуна: — Мне не нужен кто-то, кто будет находиться рядом только для того, чтобы меня жалеть. Из серии «о нет, ей не с кем дружить, поэтому буду я», — Неори скривила голос и лицо. И следом выдохнула холодно и жёстко. — Мне это на хуй не упало. Так что… быть без подлиз в окружении — привычка.       Её слова вызвали у него холодную усмешку, но в глазах не было ни капли радости, только недовольство. Последующие слова звучали с ещё большим сарказмом. — Ну да, ты такой себе «экстраверт», — хмыкнул он. Подался ближе и тоном глуше заговорил. — Видишь ли, рот на иностранном не затыкается. Странно, что ты так прячешься от людей, но всё равно с ними разговариваешь. Это не потому, что тебе нравится внимание, правда?       Стрельцова, всё так же безразлично, выводит кириллицу в тетради. Вензельную — красиво, чёрт возьми, как всегда. — Спрашиваешь ради издевки или действительно интересно? — её голос не изменился; Ника продолжала выводить буквы, как будто не обращая внимания на собеседника.       Мия усмехается, изумлённо вскидывая брови. — Хах, — он аж изумился. — Это что, проверка? — Второй не будет.       Он замирает на мгновение, но любопытство не даёт покоя. — И чем же я заслужил её?       Неори посмотрела на него с лёгким прищуром. — …Да что-то слова из твоего рта в разумном порядке вылетели. Как если бы у тебя действительно были мозги, — она вдруг деланно удивилась, в её голосе скользнула едкая, ядовитая нотка. Она ехидно, остро улыбнулась. — Неужели решил купить после нашей первой встречи?       Мия нахмурился, его лицо стало серьёзным. — Интерес.       Ника подождала. Секунду. Ровно секунду.       И после этого она неожиданно подалась к нему ближе. Её голос стал ниже и тише, почти шёпот. Слегка заискивающий, но всё ещё серьёзный. — Что мне могут рассказать нового японские девочки, обсасывающие моего брата? Что-то, о моём брате? — её бровь надменно дернулась, а на лице появилась острая, насмешливая усмешка. — Великолепно, всегда мечтала послушать.       Мия впервые вслушался. Стрельцова продолжила: — А дальше, м? — её взгляд скользнул по классу. Она окинула всех этих девчонок. — Ты посмотри на них. Не учатся толком. Манера речи у них ёбнутая. Всё какие-то уменьшительно-ласкательные суффиксы ко всему, что движется, и на вид чуть красивее аллигатора в зоопарке.       Мия не мог сдержать лёгкой усмешки, хотя его лицо оставалось каменным. Он был внутренне развеселён. Но она не заметила его реакции, продолжая говорить, будто это было только для неё. — Они не кодят. Не читают. Ни черта не смыслят в психологии. Ни слова о том, что зарубежом, — она сделала паузу, сжала зубы, словно подчёркивая свою ненависть к этим банальным разговорам. — Не рисуют. Не рассуждают. Одна мысль: — Хошизора поворачивается к Мии и со всем снобизмом и отвращением показывает срезанные под корень ногти, поиграв ими. — «Ноготочки нада».       Мия даже не шелохнулся, но в его глазах скользнула ирония. Она ещё не закончила, но он уже знал, что это не просто раздражение — настоящий отрыв от всего вокруг. Неори тихо зарычала и разочарованно бросила карандаш на парту. Её слова прозвучали ещё более цинично, с той тяжёлой обидой, что не давала ей покоя. — Не играют. Ни во что, — очевидное разочарование прокатилось в голосе. — Спорта ноль, компьютеров тоже ноль. Интеллект в сфере технологий у них, блять, дно пробивает. У меня кровь из ушей, когда я слышу уровень их знаний. А ведь Япония — страна прогресса, — с очевидной издевкой протянула Хошизора.       Мия молчал, но его глаза светились лёгким вызовом. Он понял, к чему она клонила, и интерес не угасал. Неори говорила так, будто этот мир, полный поверхностных людей, был для неё пустым и ненавистным.       Спустя пару минут, Мия, сидящий рядом, вдруг насмешливо усмехнулся. — А ты у нас — гений интернета?       Хошизора повернулась к нему с таким живым хмурым недоумением, что он даже почувствовал его всей кожей. — Я программист, — чётко отвечает Неори.       Мия, всё ещё не отрывая взгляда, насмешливо улыбнулся. Холодный голос не скрывал того, что он был готов продолжать игру: — Ах, так ты программист? — подчеркнул слово с явным презрением, как будто оно было чем-то, заслуживающим лишь снисходительного внимания. — Ну, и в чём ты так хороша? Напишешь мне код, что ли? Что в этом такого особенного?       Неори посмотрела на него, и её глаза были настолько удивлёнными, что казалось, едва не выпали из орбит. Но потом на её губах появилась весёлая, слишком глумливая улыбка.       Стрельцова откровенно захохотала. Она чуть наклонила голову, оценив его взгляд с лёгкой насмешкой. Всё её тело словно расслабилось, а ответ прозвучал до жути спокойно: — Ты серьёзно? — её голос был настолько очевидно ироническим, что он чуть ли не физически почувствовал его. — Ты правда не понимаешь, что я сказала? — она сделала паузу, чтобы дать ему время осознать, а потом с самой естественной, ядовитой улыбкой добавила: — Да ты же ребёнок, который искренне верит, что небо — зелёное.       И снова рассмеялась. — По правде скажу, я очень надеюсь, что мне никогда не придётся применять на тебе свои прикладные знания. — Отчего же так? — нехорошо щурится Атсуму.       Глаза вдруг холодно сверкнули. Тон стал на порядок ниже. — Потому что я не буду превращать чей бы то ни было телефон или планшет в кирпич без должной на то причины, — и поджала челюсть, будто правда верила в то, что говорит. — И потому что я абсолютно точно не хочу вписываться в эту систему.       Мия лишь насмешливо улыбнулся. Посмотрел на неё, как на ребёнка.       Хошизора сидела так, будто эта школа, люди и всё происходящее было для неё чем-то второстепенным. Ненужным, лишним.       Она не требовала ни одобрения, ни участия. Всё, что было, она могла принять или отвергнуть по своему усмотрению. Система? Пф-ф. Что-то совершенно постороннее для неё. Она была самодостаточной единицей: целым миром, который жил по своим законам.       Это вызывало у Мии раздражение и вместе с тем любопытство. Не потому, что его интриговало её одиночество, а скорее из-за того, как она умудрялась существовать в этом мире, не утопая в нём, не ломаясь под его давлением.       Однако это вовсе не означало, что он готов принимать её взгляд на вещи. Напротив, это только укрепляло мнение о том, что Хошизора — слишком высокомерна, слишком изолирована от реальности. У него оставалась своя гордость — не только за себя, но и за то, что он здесь, в той самой системе. Её высокомерие было для него чем-то из ряда вон выходящим.       Он снова посмотрел на неё. Голос был холоден, как тот уличный воздух, который всегда проникает сквозь щели в распахнутом окне. — Система, говоришь? — слова были мягкими, но резали, как лёд. — Ты правда думаешь, что можешь быть отдельным от всего этого? Чего ты ждёшь? Чистого, идеального мира? Или ты просто не хочешь в нём участвовать?       Мия смотрел на неё, а взгляд всё ещё был насмешливым и холодным — как уличный воздух в непогоду. В тоне сквозила такая лёгкая презрительность, как будто он уже заранее знал, что её ответы его не убедят. — Я, конечно, не такой, как ты, — продолжил он, слегка наклонив голову. — Мне нравится быть в этой системе, даже если она не идеальна. И да, я не буду убегать от того, что она мне предлагает. Это не только про «где ты», а и про «с кем ты». Тебе это не понять.       Его слова летели, как холодные камни, но Хошизоре было похер — внешне уж точно. Она сидела, словно на неё не действовали его резкие выпады.       В глазах Мии мелькнуло сомнение. Было ли это настолько важно для неё — быть на своём месте в этом мире? Это заставляло его задуматься. Но он не мог позволить себе в это верить. Он сам был частью этого мира, частью системы, и то, что Хошизора могла так легко отказаться от этого, вызывало у него странное чувство. Это не было ни восхищением, ни завистью — это был просто факт, который был для него почти невозможен. — Ну да, как хочешь, — Мия откинулся назад, наклонив голову в сторону. — Ты, наверное, просто знаешь лучше, что тебе нужно, и в этом — вся твоя правда. — Именно, — насмешливо согласилась Хошизора. Её голос зазвенел неожиданно остро. Она оборачивается, и взгляд её становится таким же хлёстким. — Покажи мне хоть одного человека, не обременённого стереотипами и заслуживающего моего внимания. М?       Мия присвистывает, удивлённый её откровенностью. Он говорит, не теряя уверенности: — Вот это снобизм, Хошизора, — он откровенно засмеялся, как если бы услышал что-то невероятно смешное; его смех звучит резко, с лёгким оттенком презрения. — Ты правда считаешь, что можешь просто так судить всех вокруг? Или ты уже решила, что всё, что не совпадает с твоими стандартами — мусор?       Неори не двигается, её глаза остаются такими же прохладными, но в них появляется лёгкая искорка. Она смотрит на него с интересом, как будто это не он, а она сейчас ставит всё на карту. — Стереотипы есть у всех, крашеный, — её тон становится чуть более резким, но всё ещё спокойным. — Но есть разница между тем, чтобы подчиняться им и тем, чтобы видеть их и не позволять ими управлять. Я не думаю, что в твоём случае есть хоть какой-то шанс понять, о чём я говорю.       Мия помрачнел. Его смех исчез, оставляя за собой холодную тишину. — Понять, говоришь? — голос снова становится язвительным, с лёгким укором. — Ну да, Хошизора, я понял тебя. Ты — единственная, кто видит мир так, как он есть. Всё остальное — чушь. А все эти люди вокруг — просто размытые образы для тебя, не так ли?       Она наклоняет голову, её взгляд не ослабевает. Стрельцова лишь подозрительно щурится, укладываясь подбородком на локти. В её словах звучит окончательное решение: — Не размытые. Просто… лишние.       В классе вновь наступает тишина.

***

      Урок начался, и класс погрузился в глушь. Каждый занят своей работой. Мия, как всегда, сидел с пустым листом, карандаш лежал перед ним, но не двинулся. Он, казалось, был не заинтересован в том, чтобы бы начать делать хоть что-то.       Неори же закончила за пять минут. Она тихо положила свою ручку и скосила взгляд на его лист. Увидев, что он не написал ни слова, она нахмурилась. Абсолютно недоуменно. Не долго думая, ткнула его локтём — аккуратно, едва заметно.       Атсуму зло обернулся. Взгляд был полон недовольства, как будто её действие было лишним. Хошизора непонимающе кивнула на его пустой лист, её брови нахмурились. Мия лишь цокнул языком и отвернулся, не желая продолжать разговор.       «Ну… ладно» — думает Неори, с лёгким разочарованием глядя на его пустой лист. — «Но это же халявная работа…»       Ника отвернулась. Три минуты позалипала в пустоту. Снова скосила глаза на его тетрадь.       «Блять. Да ладно. Ты серьёзно, что ли?», — уже зло хочется озвучить.       Вместо этого она плавно берёт в руки карандаш.       Проходит чуть меньше минуты, и в тетради Мии уже медленно, но уверенно начали появляется аккуратные строки. Каждый ответ — вензельными, каллиграфическими цифрами, которые характерны только ей. Она не спешила, но делала это с расстановкой, будто бы её пальцы плясали на бумаге.       Атсуму аж охерел. Игнорировать чужое присутствие больше не получалось. Он смотрел, как она продолжает выводить ответы — красиво, уверенно, как будто это было что-то само собой разумеющееся. Внутри нарастала буря раздражения и недовольства, и он не мог сдержать своих слов. — Что это за хрень? — не выдержал он, кидая взгляд на тетрадь.       Неори не удосужилась даже посмотреть на него, продолжая писать, как будто ничего не происходило. Голос её был спокойным, едва ли она уделяла внимание его словесным выпадам. — Твои сто баллов за работу, — легко послышалось в ответ.       Мия нахмурился, чувствуя, как его раздражение усиливается. Он привык контролировать всё вокруг, и это её вмешательство его нервировало. Он не просил её помощи и тем более не хотел, чтобы она решала за него задачи. — Я не просил, — отрезал он, не скрывая своего недовольства.       Неори подняла взгляд, на мгновение остановив свой карандаш, и, наконец, взглянула на него прямо. В её глазах было то самое лениво-любопытное спокойствие, которое он так не любил. — А я не спрашивала, — ответила она, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Или у тебя всё здорово с математикой и это лишняя отметка?       Мия застыл на мгновение, его лицо помрачнело. Она действительно задела его гордость. Он, конечно, не был самым лучшим учеником, но он никогда не позволял никому вмешиваться в свою работу. А теперь эта ситуация вынуждала его реагировать. — Ты слишком много о себе думаешь, — пробормотал он, но его голос был теперь более сдержанным, чем раньше.       Неори, не обращая внимания на его слова, спокойно положила локти на парту и снова расслабилась. Разлеглась так, как ей удобно, притеревшись щекой о предплечье. В её движениях не было ни торопливости, ни напряжения — блаженная лёгкость, которая невольно зацепила Мию. — Не хочешь — выкинь, — сказала она, не поднимая глаз. Голос был тихим и равнодушным, словно всё вокруг её реально не волновало.       Она продолжала катать карандаш по тетрадке. Право-лево. Право-лево. Лёгкие движения, абсолютно беззвучные, создавали странную атмосферу, которая давала понять, что она вовсе не жалеет о том, что сделала. — Мне просто скучно, — добавила она, как будто это было самым естественным объяснением её поступков. Безо всякой извиняющейся интонации.       Атсуму вдруг нахмурился, косо глядя на неё.       Ей реально было скучно. Судя по всему — она лежала на парте, молча катая карандаш по бумаге с выжирающим спокойствием в глазах.       Он неосознанно почувствовал, что её слова проникают глубже, чем ожидалось. Она была так уравновешена, что даже раздражение, которое он испытывал, стало слабеть перед этой… ленью. Заразительной, обволакивающей. Хошизора не ждала от него ни благодарности, ни признания. И, кажется, это было то, что его задело больше всего.       Мия сидел, не отрывая взгляда от её спокойных, почти безразличных движений. Взгляд его был сосредоточен на её действиях, но в голове всё время крутился один вопрос — сдаст ли он эту работу? Придёт ли к нему тот момент, когда он просто возьмёт и отдаст её, как она и просила?       Он вздохнул и выпрямился, но его действия всё ещё были медленными, как будто сам процесс принятия решения был чем-то сложным и мучительным. Неори не заставляла его ничего делать, но её спокойствие и самодостаточность вызывали странное чувство. Несмотря на то, что Хошизора не требовала ничего взамен, Атсуму всё равно ощущал какую-то немую ответственность перед собой.       Через несколько секунд он встал, взял свою тетрадь, потёр её обложку и, несмотря на всю свою гордость, просто бросил её на стол перед учителем. В какой-то момент он был готов сказать, что всё это сделано «по долгу», но что-то в его голосе звучало иначе — словно он не мог позволить себе сделать вид, что не заметил, что она сделала для него.       Он бросил взгляд на Неори и ничего не сказал, потому что и так всё было понятно.

***

      Проходит урок.              Когда все уже начали собираться, Мия подошёл к столу и молча поставил перед ней банку кофе — холодного, карамельного. С лёгким послевкусием излишней сладости.       Хошизора тупо моргнула, вытаращившись на банку. — Это что? — абсолютно растеряно удивилась она.       Мия ответил не сразу. Словно заранее выделил ей время на реакцию. Потом он наконец произнёс: — За математику. Теперь ничего не должен.       Глаза Неори округлились ещё сильнее. Она вообще не ожидала. Не понимала, что он хотел этим сказать, и её мысли метались между раздражением и недоумением. Её брови нахмурились от непонимания. — Но ты же итак ничего не должен, — сказала, как какой-то упрямый ребёнок. — Я же сказала — мне было просто скучно. Ты не обязан мне чем-либо.       Мия, не отводя взгляда, всё же не отпускал её с этим вопросом. Его голос был немного более мягким, чем обычно. — И всё же ты написала мне ответы. — Ну, да, — она глупо, просто кивнула. Ну, да, написала. — Просто самостоятельная была несложная, и это не вызвало бы подозрений… — она неопределённо прокрутила карандаш. — …выглядело, как простая сотка. Почему бы не подсказать. — Почему бы не оставить тебе кофе за это? — так же легко спросил Мия.       Ника замерла. Округлила свои большие, чёрные глаза. И пялилась на него, как на что-то диковенное.       Атсуму, казалось, вообще не ожидал такой реакции. Лишь дёрнул бровью, как бы не понимая, в чем её проблема понять. Потому что, судя по всему, его слова в какой-то момент оказались для неё неожиданно сложными. Что, собственно, странно.       Но Хошизора явно не знала, как реагировать на этот жест. Это не было ни требованием, ни благодарностью, просто… просто странным, ненавязчивым предложением. И, наверное, именно это её сбивало с толку.       Она взглянула на банку, но так и не решилась взять её сразу. Всё ещё не могла понять, что ей с этим делать. — Ты… серьёзно? — произнесла она тихо. И снова взглянула на него этими большими, расширенными от удивления глазами.       Он уходит, не говоря ни слова. А Нике только и остаётся, что пялиться на банку кофе из автомата.       Её любимую, чёрт возьми.

***

      Класс 2-5. Наконец-то они одни. Мия возвращается из столовой, уже настроенный на отвратительно нудную химию, но как только подходит ближе к своей парте — закономерно хмурится. Записка, приклеенная прямо к форзацу учебника — идеально гладкая, такая газетно-желтоватого цвета. Совсем не тот кислотный оттенок, который продают в комбини за углом.       Атсуму хмурится, недоумевая. Поддевает пальцами, отклеивает.       Почерк — чужой. Не японский. С этими… вензелями, как в славянских сказках. Аристократически-выдержанный, с росчерками и закругленностями. Русский.       Он лишь хмыкает. Получается чуть теплее, чем ожидалось. Выглядит, как заклинание, если честно. Необычно, округло-мягко.       Но, чёрт возьми — красиво.