Менталитет иного толка

***

      Вечером он сидит у себя, расстёгнутый воротник формы, волосы чуть растрёпаны после душа, тетрадь раскрыта перед ним, но он в неё не смотрит. Смотрит на записку.       Та самая — газетно-жёлтая, идеально выровненная, с выверенным, почти театрально красивым русским почерком. Он снова проводит по ней пальцем — по этим завитушкам, этим округлым «о» и чётким, будто выточенным «б».       В ней — ни одной размазанной линии. Ни одного лишнего нажима.       Слишком аккуратно для человека, которому якобы плевать.       И это его злит. Потому что в ней не поза, а… стиль. Потому что он до сих пор не может определить, кто она, блять, вообще такая.       «Ты слишком много о себе думаешь», — вспоминается собственный голос. И тут же — её взгляд:       Ленивый. Скользящий. Никакой не испуганный. Не злобный. Просто: «угу, говори».       А ведь не спорила. Не защищалась. Не кричала. Просто помогла. И ушла. И кофе приняла так, как будто не знала, как это — когда ей что-то дают просто так.       Он хмурится сильнее. Записка лежит на колене. Атсуму смотрит на неё и думает, что должен был бы выкинуть. Или сжечь.       Но он не выкинул. И не сжёг. Вместо этого сидит и рассматривает её, как истукан. — Ты чё, влюбился? — голос Осаму от двери, ленивый и точный, как плевок в цель. Атсуму вздрагивает, резко поднимает голову. — Не твоё дело, — огрызается коротко.       Осаму заходит, плюхается на кресло, кивает на записку. — Тогда зачем держишь? — Потому что…       И он не знает, потому что что.       Потому что почерк красивый?       Потому что жест странный?       Потому что после всей злобы она просто молча сделала работу за него и даже не пыталась это использовать?       Атсуму отводит глаза. Осаму ухмыляется. Лезет в телефон. Ничего не говорит.       А Мия всё ещё сидит. В голове гудит.       Неори. Хошизора.       Та, которая «не спрашивала».       Та, которая выдала ему сто баллов между прочим.       Та, которая приняла банку кофе с таким видом, будто он ей предложил сердце.       Он закрывает глаза, проводит ладонью по лицу. И не хочет себе признаться, что с этого дня что-то пошло не по привычному сценарию. Что теперь имя «Неори» уже не звучит как просто раздражение.

***

      Коридор был почти пуст. После пятого урока — затишье перед вечерними занятиями. Мия вышел из спортзала, на ходу стягивая напульсник, не смотрел по сторонам.       Она вывернула из-за угла быстро, с непривычной резкостью. В руках — термос, плечи напряжены.       Они столкнулись — буквально, физически. Она просто влетела в него плашмя на скорости и так же едва не отлетела. Момент — доля секунды. Рефлекс.       Атсуму ловит её — одной рукой за плечи и второй за локоть. Плотно. Надёжно. Её пенал выпал из портфеля, глухо приземляясь на пол.       Хошизора глупо моргнула. Дважды. Пялясь сначала на его грудь — куда она, собственно, и врезалась — а после подняла глаза.       На её лице не было никакой злости. Никакого сарказма — только чистое, неприкрытое удивление. Глаза — глубокие, чёрные, как лак. И вдруг — неожиданно тёплые. Живые. Необработанные.       Неори не сразу выпрямилась. Не выдернула руку, просто посмотрела на него — молча, слегка ошарашенно. — Ты в порядке? — пробормотал он, голос чуть хриплый. — А… да, — выдохнула. — Ты… хорошо ловишь.       Он криво усмехнулся. — Похоже на правду.       Она вдруг выдохнула — тихо, губа сама скользнула вверх чуть криво, показывая ухмылку. Не ехидно. Не колюче. — Не думала, что умеешь в джентельменство. — Не думал, что умеешь не язвить, когда врезаешься в кого-то. — Ну, тут еще кто в кого врезался, — она беззлобно закатила глаза и фыркнула.       Пауза. Ника опустила взгляд, качнув головой, увидела свой пенал на полу. Наклонилась, подняла почти лениво, чуть отступая на шаг, чтоб лучше видеть. — Спасибо.       И ушла по делам, словно ничего не случилось. Только растянула губы в полуулыбке.       Мия отмер. Моргнул дважды. Фыркнул беззвучно и пошёл дальше в сторону кулера. — Да не за что.

***

      Школьная лестница, чуть позже обеда. Людей — почти нет. Эхо шагов в бетонной тишине. Атсуму спускался быстро — на ходу листал телефон, с рюкзаком через одно плечо. Спешил, не смотрел под ноги.       И оступился. Нога проскользнула по ступеньке, рюкзак дёрнул вниз. Он уже начал заваливаться вперёд, в попытке поймать перила, когда вдруг-       Рука. Крепкая, резкая.       Хватка — неожиданно железная. Пальцы вцепились в сгиб его локтя с такой силой, что он вылетел обратно в равновесие, как кукла на нитке. Мия выпрямился, качнулся. Удивлённо поднял глаза и изумился еще больше:       Хошизора.       Стояла ступенью выше, всё ещё крепко впиваясь в его руку и в перила. Держала на совесть. Глаза — широко распахнутые. Удивление в них детское, чистое. Настоящее — будто она сама не ожидала, что получится. — Поймала, — коротко объявила она, чуть сбивчиво.       Он смотрел на неё пару секунд. На её пальцы — длинные, цепкие. В кольцах и с браслетами на запястьях. На её взгляд — распахнутый, как будто он сейчас скажет что-то важное.       Он не язвил. Даже не фыркнул. Просто, спокойно: — Ты в порядке?       Она моргнула, растерянно. — Это ты чуть не упал. — А ты поймала, как будто у тебя с детства три брата, и все — отбитые.       И она вдруг усмехнулась — легко и коротко. — Почти, — на лице вдруг нарисовалась усмешка. — Три родных, два крестных и четыре двоюродных, — губы растянулись до улыбки. — В итоге девять. — Воу, — он моргнул.       Нифига себе. И следом… словно ещё один факт: — Крепко держишь. — Ну, мои не жалуются.       И задорно усмехнулась. Она медленно делает шаг назад, позволяя ему нормально встать. Руки по привычке в карманы, а лицо — снова в лёгкую маску. — Смотри, куда прыгаешь, крашеный, — кидает, уходя вверх по ступеням.       Он остаётся на лестнице, где ещё висел запах в воздухе — табак, мята, ваниль. И чуть железа от ключей на рюкзаке.       Атсуму выдыхает. Хмыкает. И говорит сам себе: — Допустим.       Он стоит на лестнице, одной рукой всё ещё держась за перила, второй — медленно гладит место, где её пальцы впивались в кожу. Не больно. Но отчётливо.       Он смотрит вверх, куда она ушла, уже не видна, только эхо шагов затихает. И в голове — ни слова. Только её лицо.       Эта доля секунды — реального удивления. Как будто она сама не ожидала, что может держать кого-то не для того, чтобы уколоть, а чтобы спасти.       Он морщит лоб, будто от солнечного света. Потом опускает голову. Вздыхает. Запах. Он ещё в воздухе. Мята. Железо. Что-то чистое и немного дикое.       Её ключи на штанах звякнули в тот момент, когда она уходила. И это почему-то врезалось в память, как звук, за который хочется уцепиться.       Атсуму снова сжимает кулак, вспоминая её руку. Длинные пальцы. Стальные кольца. Браслеты. Эти хреновы браслеты, которые гремят каждый раз, когда она резко поворачивается, машет рукой или хлопает по столу. Он видел такие же у Норайо — тоже металлические. Чуть массивные. Без единого украшательства.       Но на ней они выглядят не как часть имиджа. А как… наследство? Как символ. И вдруг до него доходит:       Она, видимо, выросла с кем-то вроде себя. Рядом. Всегда. И от этого становится немного… неуютно. Потому что рядом с ней он вдруг не уверен, что знает, кто она. Не «наглая стерва». Не «супергерл в кольцах».       А кто-то между. Слишком живой, чтобы быть маской. Слишком сдержанный, чтобы быть открытым. Мия, впервые за долгое время, чувствует что-то похожее на лёгкий страх. Не перед ней. Перед тем, как он втягивается — в этот взгляд, в эти кольца на её пальцах.       В её короткие усмешки, которые она не делает специально — они просто проскакивают, потому что настоящие. — Допустим, — повторяет он вслух.       Это как договор. С собой. Допустим, она не такая, как ты думал. Допустим, тебе хочется знать, какой у неё голос, когда она не язвит. Допустим, тебе не всё равно.       Он трёт затылок, ворчит себе под нос: — Только не начинай, Мия. Не вздумай.       И всё равно идёт дальше.

***

      Хошизора поднимается по лестнице. Медленно, по две ступеньки за раз. Пальцы в карманах всё ещё немного дрожат — не от страха, не от усталости.       От того, что она поймала. Она, блять, поймала этого ушлёпка — того самого, которого хотелось отправить в стенку. И не раз.       Это тот, который вечно скалится, язвит, глядит свысока.       Она помнит, как стояла ступенькой выше, а он смотрел на неё с таким лицом, будто впервые в жизни кто-то не дал ему шлёпнуться. Ника даже не думала, что успеет. Руки дернулись вперёд мозга, как только она увидела этот крашеный затылок и ручку под его ногами, по которой этот болван проехался.       И всё же — поймала.       Чисто. Надёжно. Крепенько так — на десять из десяти, Саня бы похвалил. Словила его так же, как и он тогда, в коридоре. В голове всплывает его рука на её локте, плечо, голос: — Ты в порядке?       И тут — следом, её же слова. — Ты… хорошо ловишь.       Зеркально. Почти символично. Словно кто-то в этой жизни следит за балансом. Она идёт дальше, чуть улыбается — ненадолго. Так, для себя.              Он не отпихнул. Не отмахнулся. Не отыгрался. Просто стоял, удивлённый и распахнутый.       И в этом удивлении — он уже где-то в третий раз был не мудаком. Не ублюдком из спортзала. А просто — пацаном, которому тоже есть, что скрывать. Вспоминается та банка кофе — карамельная, холодная, самая дорогая из автомата, между прочим.       Какое-то детское чувство в груди поднимается — тёплое, с краем стыда. Он ведь тогда сказал: «Теперь ничего не должен».       И не смотрел, как на должника. Смотрел, будто по-честному хотел сказать «спасибо». Просто не умел. Просто по-мужски. По-своему. Грубо, но… прямо. А теперь — вот это. Не выдернул рук. Не заорал.       Просто стоял. И смотрел.       Не такой уж он и мудак, — думает она.       И на удивление, о таком не противно говорить себе. Просто… неожиданно. Но по-своему, немного, наверное, важно.

***

      Поздний вечер.       Зал опустел, на полу остались полосы от кроссовок и забытая резинка для волос. Атсуму крутит бутылку воды, сидит на скамейке, спина прямая, взгляд в пол. Аран рядом. Уткнулся в телефон. Молчал, пока не щёлкнул экраном и не произнёс: — Миямура что-то выложила. Про Хошизору.       Мия медленно поворачивает голову. — Покажи. — Подожди, там уже кто-то комментит.       Он молча встаёт, подходит, берёт телефон у Оджиро. Пост: фотка — вырванная из контекста, где-то из коридора. Хошизора проходит мимо, взгляд хмурый.       Подпись: «Некоторым людям стоит помнить, что школа — это не арена. Мы здесь не ради их цирка. Быть грубой — не значит быть сильной.»       Под этим — десятки лайков и комментариев в духе «наконец-то кто-то сказал», «да, сколько можно это терпеть», «никто не обязан выдерживать чужое высокомерие».       Атсуму хмурится. — Это что, блять, вообще? — шипит.       Суна подходит сзади, глянув мельком на экран: — Классика. Типа пассивка, но с расчётом, что половина зала подключится.       Осаму садится рядом, хмыкает. — Подожди, так она же сама её ненавидит. Там личное, сто процентов, — он откручивает крышку у бутылки. — Иначе не стала бы подписывать вот так. Это не замечание — это плевок в спину. — Хуёво, — комментирует Суна. — Причём не сам пост. А как тонко она всё подаёт. Чтоб и вылить, и самой в чистоте остаться.       Гин появляется чуть позже, заходит в зал, бросает сумку. Слышит последние фразы, подходит: — Вы про Миямуру? — Ага, — кивает Суна. — Про Хошизору? — Да, — Гин чуть морщится. — Честно? Хуйня. Полная. Она нормальная. — Кто? — поднимает бровь Атсуму. — Хошизора. Учусь с ней, — тот хмурится. — Говорит по делу. Иногда помогает мне с английским — не из вежливости, а нормально, с фразами типа: «ты, конечно, ебать, безнадежный, но твое эссэ на тройбан вытянуть можно», — он усмехается. — И вообще, она как-то дала мне обед. Я тогда забыл свой, реально был на нуле. Она увидела и просто сунула коробку. Даже не глядя. Сказала: «Ешь. Я не голодная. А у тебя глаза, бля, дикие, ща преподшу по культуре схаваешь».       И снова улыбнулся. Вспомнил её легкую усмешку и сжигающее спокойствие. Мол, «быстрее, я не шучу». — Она не злая… добрая, на самом-то деле. Просто не так, как все.       Молчание — тяжёлое, медленно перевариваемое.       Появившийся в дверях Стрельцов — спокойный до чёртиков. Упал плечом на косяк, руки в карманах. Смотрит на ребят, потом — на телефон, потом… просто кивает. — Скиньте мне ссылку. Я займусь этим.       На следующее утро школа — как обычно. Гул, шум, шкафчики, пакеты, звонки, треск автоматов.       Но поста уже нет.       Комментариев — тоже.       Аккаунт Миямуры — не существует.       Кто-то шепчет, кто-то пересылает скрины, кто-то злорадно хихикает. Но никто не может сказать, кто именно его снёс.       Ника стоит у окна, пьёт кофе из автомата, просто слушает. Сзади подходит Коля.       Молча. Тепло. Обнимает её крепко. Целует её в висок. И шепчет на русском, словно это самая простая истина: — Не ссы, роднуль, — говорит он тихо, с хохотом улыбаясь. — Я ей все соцсети вчера с Шурой снёс.       И уходит, как всегда, не спрашивая. Потому что всё, что ему нужно было — оградить родную девчонку от их больного бреда.       И увидеть её довольную благодарную улыбку.