Менталитет иного толка

***

      Тамура.. честно не знает, что думать.       Потому что картинка со словами идет в разрез невероятно.       Саму и Гин говорят про Неори разное: один — что она уверенная и энергичная, наглая и принципиальная, честная и прямолинейная; второй — что она теплая и добрая, что мягкая, но не ко всем, однако самая лояльная и просто чертовски.. своя. Аран отзывается доброжелательно — хотя он в принципе обо всех почти говорит хорошо: не потому что льстит, а потому что старается видеть приятное и не хуесосить почём зря.       Котоне помнит, как Атсуму покрывал её с ног до головы ругательствами и оскорблениями, а потом Тамура увидела видосик, где он же вместе с ней играет в баскетбол.       В одном она уверена точно: Хошизора — странная, прямая, грубая, но не стерва и не злая сука. По-крайней мере Котоне хотелось бы в это верить. Она все еще стояла, моргая быстро, будто пыталась перематывать в голове только что увиденную сцену покадрово. В ушах ещё звенело от смеха столовой, но больше — от того, как Неори укладывала слова. «Танковая», блин. Смешно сказала, а по правде попала.       В японской школе так не разговаривают. Здесь так никто не общается. Вообще. Совсем.       У них — полтона, недосказанность, «может быть», «извините» и «поймите правильно». А у неё всё прямое, как стальные рельсы на станции до Осаки: увидела, встала и сказала. И, малого того: еще и вбила чужие лбы в плитки до трещин так, что у всех остальных языки завязываются в мямлящие узлы.       Она кивнула Гину, буркнула что-то вроде «я отнесу одно дело» — и уже через пять минут шла по коридору к автоматам с чаем, прижимая к груди аккуратную чёрную сумку-бенто. Из сумки тонко пахло рисом, дайконом и имбирём. Внутри: два онигири — с лососем и с умэ, немного тушёного шпината с кунжутом, маленький контейнер с куриным бульоном, термос с имбирным чаем и пакетик с мёдом — «на всякий случай» и «потому что Тсуму мед нравится больше сахара». Осаму она нашла там, где и ожидала: у окон, где тише, — он смотрел сквозь стекло, но не видел, кажется. — Саму, — зовет, и уголки губ у неё скользят вверх.       Мия обернулся медленно: он моргнул заторможенно, перевел взгляд и первые две секунды просто смотрел. Потом отмер. Чуть вздохнул, подрасслабил плечи. — О, привет, Котоне, — он чуть выдохнул. — Что-то хотела? — Да, у меня есть кое-что..!       Она подсуетилась, заглянула в сумку. Вытащила оттуда плотный лиловый сверток и вытянула руку, держа за узелок: — Вот. Это для Тсуму.       Осаму посмотрел на протянутое ему бенто и неосознанно напрягся. В лице — не враждебность, нет, но.. осторожность.       Непривычная. Та, которой не было раньше.       Это уже не первый раз, когда Котоне заботится о парнях. Когда передает бенто, пишет учтивые смски, когда кто-то из них болеет. Конспекты, маленькие почти бытовые жесты — все это было частью их дружбы.       Но сейчас — не то.       Потому что сегодня — не обычно. Потому что у Атсуму не просто «37.8», а отходняк после трипа, о котором Осаму даже не имеет права говорить.       Он поправил ворот джемпера, сдвинулся ближе к автомату, взгляд — в сверток: — Ты… — он вздохнул чуть, поджал губы, глядя на еду, а не в глаза. — Котоне, боюсь, что ему нельзя. У Тсуму сейчас диета. Там всё строго — никаких жареных штук, соли, сахара. Даже чай только определенный.       Котоне кивнула сразу, будто знала, что именно он скажет: — Там всё нормально, — пояснила тихо, с легкой улыбкой в углах губ. — Я уточняла у своей мамы. Она ж в клинике работает. Всё без масла. Рис — на воде. Онигири — только с умэ и лососем, без приправ. Бульон — куриный, лёгкий. Даже соль не добавляли. Только чутка дайкона.       Она держит легкую паузу, давая Осаму время переварить. — Имбирный чай — с мёдом, но мёд отдельно, — добавила, чуть подняв брови. — Я знаю, что его нельзя. Просто… вдруг ты сам выпьешь?       Мия не выдержал — улыбнулся кратко. Он выдохнул, чуть отстранившись от подоконника, протянул руки, будто и не знал, как правильно взять эту сумку — будто она была не с едой, а с чем-то личным. — Спасибо, — сказал наконец, медленно, с этой своей негромкой теплотой. — Правда. ***       Ника вдруг нахмурилась. — Не, Саму, ты не понял, — Стрельцова отрывает руку от клавиатуры и пальцами небрежно накрывает эту сумку с едой: — Я говорю: с чего ты вообще взял, что Атсуму сможет это съесть?       Этот диалог вышел случайно.       Осаму хотел поесть. Желательно так, чтоб в тишине. Чтоб мысли не давили на мозги, а повизгивания девчонок и тупой ржач бейсболистов не резали уши. Ответ пришел как само собой разумеющееся:       В этой школе в последнее время почти трансформаторная тишина гудела только вокруг двух человек.       И, к удаче Осаму, одним из них была девчонка с металлом на руках и московским сквозняком в голосе. (Второй русскоговорящий — съебал в ближайшее кафе, наплевав на регламент и запрет выходить из школы посреди дня).       Суна, не удержав любопытства за шагами, увязался следом — там и познакомились, у диванчиков.       Хошизора сидела, вольготно разложившись на тех длинных диванах, занимая разом почти три места. Она едва не улеглась: так, чтоб нога на ногу и ноут на коленях, всем своим видом показывая, насколько же ей похуй на манеры. Сидела, как дома, лениво подцепив губы пальцами, сосредоточенно хмурилась в монитор и скучающе водила пальцем по тачпаду, съехав плечом в подлокотник.       Она услышала шаги и, лениво мазнув глазами поверх монитора, поздоровалась вслух: — О, привет мышка, — тихо, своим глубоким ленивым тоном выдохнула Неори. — Ты с друзьями сегодня?       Ринтаро стоял рядом, держа руки в карманах брюк. И — он не будет себе пиздеть — ему действительно было любопытно.       Кто это.       Что за девчонка.       Что это за ебаный зверь, который, вероятно, взял и снёс половину школы парочкой щелчков на компьютере. — Не один, как видишь, — Саму усмехнулся мягко. Мягко настолько, что Рин аж прищурился немного: «серьезно? Прям так?» — Это Суна. — А. Ринтаро, — в её произношении явно прочувствовалась гортанная «р» и русский акцент. — Который «друг». Я помню.       Он почувствовал, как нерв внутри неприятно дернулся.       Щур стал острее — потому что взгляд Хошизоры был насквозь. Оценивающий, ленивый.. такой, скучающе-холодный, как будто она вот-вот выдохнет что-то насмешливое. Или колючее. Или даже грубое, с привкусом «ну и неудивительно».       Но нет — вопреки ожиданиям, на бронзовом лице вдруг появилась косая усмешка. Стрельцова, уперевшись щекой в кулак, грудным голосом с какой-то задиристой подколкой на дне заговорила, обращаясь лично: — Так это ты — золотой архив ржачных фоток?       У него бровь дернулась. И уголок губ — тоже. — Все верно, — ровным тоном. — Хошизора Неори? — Все верно, — передразнила с каким-то игривым хохотком и протянула ему руку, откладывая ноут. — Сбежали от шума?       Противно дернувшийся нерв отпустило сразу же. Вскоре разговор затянулся между подколами, обсуждением дерьмовой еды в столовке, шума, того, как Норайо недавно щелкнул парочку долбоёбов в коридоре. Пока в какой-то момент Осаму не положил один контейнер себе на колени, уже раскрывая, а второй не оставил на подлокотнике дивана. Ника тогда еще фыркнула насмешливо: — Это что, мне? — черные глаза мазнули по упакованному бенто. — Ты так скоро решил попробовать испечь сырники и отдать на проверку? — М? — Осаму поднял глаза. Увидел, как Хошизора лениво указывает пальцем на сверток. — А, не, не сырники. Это Котоне передала для Тсуму.       Стрельцова зависла.       Глаза впились сначала в ткань. Потом в точку на полу, рядом. А потом снова на чужую еду, но уже чуть более хмуро. — А он это сможет съесть? — Нео, ты недооцениваешь его желудок, — Саму ехидно прищуривается. — Не, Саму, ты не понял, — спокойно, но с железной подложкой в голосе. — Я говорю: с чего ты вообще взял, что Атсуму сможет это съесть?       Он нахмурился чуть. — В смысле?       Ника чуть щурится — с подозрением, не доверяя. Холодок сквозит у неё во взгляде, и Стрельцова, качнув головой набок, заговорила лениво, уверенно, с этим своим глубоким рассудительным тоном: — Просто представь: три дня назад тебе какой-то левый чел сунул стакан с дерьмом, и ты до сих пор в ахуе от последствий, — она нехорошо хохотнула, сопровождая язву поднятым уголком губ. — Как скоро ты возьмешь в руки что угодно неясного происхождения? — Что угодно? — не совсем понял Мия. — Неясного происхождения?       Потому что это было не что угодно. Это была еда от Котоне.       Ринтаро.. не вмешивается. Стоит сбоку, чуть прищурившись, как будто сканирует не слова, а её интонацию.       До этого момента он, честно говоря, не понимал, за что её так носят по школе. Видел много хамства, за которым часто не видно смысла; слышал, что она «грубая, дерзкая, опасная, непредсказуемая, может въебать словом и кулаком, если довести». Но вместе с этим он помнит спокойный диалог Гина и протянутый ему стаканчик кофе. В принципе, Хошизора была спокойной и ровной, если её не дергать — и Суна мог очень хорошо понять этот момент. Иногда даже возникало любопытство — а какая она, когда.. вот такая не-злая?       В её дикость он сам верил — отчасти. Потому что казалось проще так думать. Но после той ночи с Мией, Суне было… хреново.       Стыдно, если уж честно. Он тогда пил, ржал, тусил, а потом они с Араном не заметили, что Атсуму нет уже полчаса. Не заметили, что он тупо не вернулся. Мия — которого можно сравнить с громкоговорителем и который, на самом-то деле, последние пару суток выглядел так, будто его внутренний каркас чем-то переехало.       Ринтаро, может, и заметил. Но спрашивать и лезть, куда не просили, он не стал.       И в тот вечер всё разрулила она — чужая, неровная, русская — со своим тоном, матом и инородной логикой. И поэтому сейчас, когда она говорит всё это — тихо, уверенно, без позы, — у него внутри просто.. глухо щёлкает.       Как будто впервые стало понятно.       Как будто видно, что она не хамит, не потому что «не воспитали», а потому что за каждым словом у неё — смысл и ответственность.       Как будто стало кристально ясно, что она из тех, кто не говорит, если не уверен. И что её грубость — это не агрессия, а способ защищать живое.       А Хошизора, к слову, свой монолог так и продолжает: — Атсуму и до того момента был достаточно брезглив, а уж теперь-то.. — русская качает головой. — С чего ты взял, что ему вообще будет комфортно есть то, что он даже не видел, как готовят? Тем более, не пойми от кого.       Осаму сидел рядом, сложив одну руку на колене, а второй держа свой сверток с едой. Он не испытывал к Хошизоре ни раздражения, ни злости, скорее.. упрямое и глухое непонимание: — Тамура — не кто попало, — защищает Осаму. — И это не первый раз, когда она..       Ника лениво закатывает глаза, щелкая языком: — Да, но я не об этом, — Стрельцова отбрасывает вежливость, предпочитая называть вещи своими именами. Смотрит спокойно, уверенно. Почти расслабленно, но есть в её словах железный поддон. — Будем честны: насколько эти двое близки? Атсуму готов пить с ней из одной кружки? — она мягко, но твердо пояснила. — Осаму, я говорю это к тому, что Котоне — не ты. Одно дело, когда еда от тебя. Другое — когда от кого-то, кто не ты.       Мия прищурился. А Ринтаро, если честно, сам не ожидал, что под конец поймает в себе это чувство — лёгкое, неловкое, где-то под ребрами. Смотрит на неё и думает: «да она, блять, единственная, кто вообще думает о нём как о человеке, а не как о каком-то.. больном».       И впервые ему становится по-настоящему стыдно. Не за вечеринку даже — а за то, что он, как и все, раньше видел в ней не то. А теперь замечает то, что делает Нику в его глазах настоящей — живой, упрямой и неудобной. — Для Атсуму, скорее всего, это будет стресс. В том смысле что ему это готовит не кто-то из семьи, где по умолчанию никто из вас ни за что бы не пожелал ему дерьма, — Стрельцова дергает бровью, утыкаясь обратно в компьютер.       Она щурится, тон становится тише, глуше, пока пальцы снова не забегали над клавиатурой. Стрельцова щурится в экран, кликая по тачпаду лениво: — Я не удивлюсь, если Атсуму сейчас вообще никого видеть не захочет. Не то что принимать обеды и прочее. Вопрос не только доверия, но и рамок, которые тебе сейчас надо держать за него. И, поверь мне, — Ника медленно поворачивает на него голову. Смотрит прямо, ровно. Вглубь. Говорит спокойно: — Пусть лучше ты покажешься по всем вашим японским рамочкам невежливым ублюдком, чем снова дашь Атсуму почувствовать, что его личные границы ни во что не ставят даже друзья.       Осаму в этот момент замирает. Ему хочется сказать что-то вроде: «да ты вообще не знаешь Котоне», — но язык не поворачивается. Потому что для него забота — это жест, действие, внимание, и Тамура всегда была в этом безопасна. Она не навязывалась. Не лезла. Она просто приносила. И Мия, черт возьми, привык видеть в этом добро — чистое, тихое, «на автомате» правильное. — Как это..?       Он хочет спросить «как это вообще связано», но где-то на середине фразы уже мысленно осознает, что защищает не Котоне, а.. свое чертово «так принято».       Своё «так у нас делают». Своё «так всегда было». И когда Стрельцова ломает эти его «так всегда», внутри у Осаму начинает скапливаться что-то вроде отторжения и тревоги. Он вдруг ловит себя на мысли, что да, наверное, она права, но признать это — значит признать, что они с братом всё это в свое время не доглядели, не поняли, не защитили. Но Ника опережает: — Осаму, если человек едва не попал в реанимацию из-за чужих рук, он потом будет параноить на тему того, как это избежать. И, поверь мне, — Стрельцова косится на обед в коробке. — Крашеный не съест это.       Он хмурится. Упрямится почти инстинктивно, хотя внутренне уже почти согласен с ней. Он спрашивает так, как будто не до конца верит. Как будто ему тупо надо убедиться во всем: — С чего ты взяла? — Нет, ну, — протянула она сразу, голосом чуть выше, как бы уступая. — Он, конечно может. Потому что отказать Котоне ему сейчас будет, как минимум тяжело и неприятно.       Тон становится снисходительнее, с легкой скользкой язвинкой. Ника просто качнула головой и такой же интонацией, где сквозила легкая рассудительная отрешенность, продолжила: — Они же друзья. По легенде — лихорадка. Обидеть свою подругу, которая решила проявить заботу, не съев её еду, хотя он буквально не может себя заставить? Здорово. Тут либо выкинуть в мусорку и соврать, что было вкусно, чувствуя вину; либо давиться молча, а потом винить себя же, за то что его личные границы опять проигнорили. И причем не кто-то рандомный, а его хорошая подруга, как ты говоришь. Не очень-то приятно, согласись?       И он замер.       Потому что он знает — Атсуму так и сделает. Будет жрать молча, лишь бы не обидеть. И от этого у Осаму внутри скручивает живот — он впервые чувствует глухое раздражение, и даже не на Нику, а — на себя. За то, что не подумал об этом так, что не предусмотрел, что даже добро может причинить боль, если не вовремя.       Ника лениво поднимает свой взгляд. Смотрит глубоко, чуть устало, но в глазах есть что-то такое честное блестящее: — Оно тебе надо, а? — и следом, вернув глаза в монитор, она посоветовала очевидное: — Лучше не дави на брата и съешь сам. А Атсуму приготовь что-то своё... я думаю, так ему будет легче, — заключила под конец.       Осаму.. еще сидел. Пару секунд втыкал — в Нику, в стенку, в её монитор. Хмуро. Как будто хотел ей что-то высказать, но сдерживал себя. Потом глянул на сверток от Тамуры.       Рин сидел рядом и косился то на одного, то на другого. Ореховые глаза щурились, и Суна с каждой секундой разрешал себе вглядываться в Хошизору все наглее и хищнее — пока вдруг не выдал со своим анализирующим и чуть скептичным тоном: — Ты.. на редкость заботлива и эмпатична для человека, который полчаса назад в красках обматерил трех главных сучек школы. И который с позором выставил двух футболистов с травкой.       Ника лишь фыркнула. Губы изогнулись в кривой усмешке. Сарказм был ленив: — Я рада, что ты заметил.       Ринтаро позволил себе чуть больше, чем позволяет обычно: подался вперед, уткнув локти в колени. Он смотрел в упор так, будто хотел достать из неё все ответы глазами. — Скажи честно, Хошизора. Почему? — Что, почему? — Почему ты впряглась за него? — голос стал тише, глаза с прищуром. — Врач, видео. Скандалы по школе.       Стрельцова ткнула дважды по тачпаду. Зависла.       Она молча вскинула глаза и посмотрела в ответ. Спокойно. Долго. Глубоко, взросло и почти по-русски жестко. — This Japanese is mine, — она говорит низко. — Not somebody’s else. Mine.       Стрельцова выдыхает это с хищным, почти нехорошим собственническим прищуром. Она добавляет как что-то само собой разумеющееся. — And I will take care of him... until it’s necessary.       Ринтаро только и смог, что молча кивнуть. ***       Он возвращался домой уже в обед — отпросился с тренировки и был таков. Шел Осаму медленно, вцепившись в ремень рюкзака, как будто тот удерживал от мыслей. Воздух был сухой, холодный, с запахом асфальта и чуть обожжённых листьев.       Город гудел приглушённо — кто-то спорил на перекрёстке, где-то визжали тормоза, и только на подступах к дому стало по-настоящему тихо.       Мысли тянулись вязко. Слова Ники прокручивались с разной интонацией: сначала раздражённо — как будто он всё ещё спорил с ней; потом — ровно, как будто уже ловил не сам тон, а смысл слов:       «Лучше покажись невежливым ублюдком, чем снова дай Атсуму почувствовать, что его личные границы ни во что не ставят даже друзья»       И чем дольше он повторял это, тем меньше хотелось возражать.       На самом деле, Осаму уже давно это решил — еще тогда, в обед, когда косился на еду и почему-то ощущал неправильность происходящего. А потом натолкнулся на Норайо: — Ты че, Саму, — тон русского аж присел от удивленности. — Совсем?       Мия до сих пор помнит, как на перемене Неори что-то сказала ему на русском, а Стрельцов повернулся и вылупился на Осаму огромными охреневшими шарами вместо глаз. Коля смотрел в упор и, если честно, реально не понимал, как Осаму с учетом случившегося мог согласиться на что-то подобное. — На хуй щас все эти обеды, я серьезно, — Стрельцов хмурился и нехорошо бросил подбородок вбок, как бы намекая выкинуть это. — Тсуму они даром в таком состоянии не уперлись.       И вот парадокс — в отличие от сестры, Норайо с Тамурой был знаком. — Она может быть сколько угодно вашей подругой, Мия. Но если ваш друг не сечет, когда рил не надо лезть с подобным — он хуёвый. Но Тамура же не знает ситуации. А ты знаешь. И Тсуму может быть реально очень некомфортно от такого. Это лишнее.       Норайо говорил твердо. Еще жестче, чем его сестра — с хмурым взглядом, басом в голосе и чуть поджатой челюстью.       Осаму, почему-то, испытал и что-то вроде непонятной обиды, и вместе с тем какой-то дикой признательности.       Он рад, что они так относятся к Атсуму.       Ему досадно, что это всё вообще случилось и ему надо выбирать, от кого теперь можно принимать заботу.       Подходя к дому, Осаму думает: съест сам — не пропадать же еде. Да и мать у Котоне готовит вкусно. А брату он сделает что-нибудь своё: лапшу, рис, онигири с огурцами. Или мисо. Что угодно.       Просто — из своих рук.