Стрелок

      Если бы две недели назад, когда Садах проходил мимо сидящих в камере бунтовщиков, ему сказали, что он сам окажется по ту сторону решетки, он бы просто посмеялся.       Избитое тело ломило, кожа на левом виске, там, где ее коснулся святой огонь, нещадно горела и пульсировала. Им пообещали дать воду после допроса, но так и не дали, и теперь язык постепенно вспухал, переставая умещаться во рту. Садах не припоминал, обеспечивали едой и питьем задержанных в их отделении или нет. Должны были, но он никогда не вникал в такие мелочи. Единственное, что он знал точно — в их отделении не было этого намертво въевшегося в крашеные зеленые стены табачного духа.       Решетка была лишь с одной, «парадной» стороны, но Садаху казалось, что он заперт в клетке. Эта клетка давила, словно прессом зажимала между толстых ржавых прутьев, и даже бетон под ногами был расчерчен на кривые ромбы падающей от окна тенью. Взять эмоции под контроль никак не удавалось. Садах то начинал шарахаться по камере, прижимался к решетке и кричал, чтобы его немедленно освободили, то, отчаявшись, садился на металлическую холодную шконку и хватался за голову. Пальцы касались ломких опаленных волос, и Садах отдергивал руку.       У него отобрали не только шнурки и ремень, но и единственную память о родителях — цепочку, которую он никогда не снимал, даже в училище. Из-за этого он чувствовал себя абсолютно беззащитным, почти голым и то и дело нервно сжимал кулаки и проводил пальцами по ладоням, успокаиваясь лишь при виде вспыхивающих на фалангах синих разрядов.       — Я требую, чтобы вы позвонили полковнику Фолке! — который раз закричал он сидящему в специально оборудованном помещении в конце коридора дежурному. Та комната тоже была зарешечена, разница заключалась лишь в том, что полицейский мог оттуда выйти в любой момент. — Я майор Садах Расмус! Начальник Особого отдела полиции Ямма!       И — о чудо! Дежурный полицейский поднял голову, посмотрел через окошко и все-таки выполз из своей каморки. Пока он шел по коридору, Садах успел его рассмотреть: прапорщик, совсем пацан. Невысокий, круглолицый. Шагал бодро, видимо, недавно заступил на смену. Садах вздохнул с облегчением: слава Роду, сейчас все прояснится, и кошмар закончится. Его должны выпустить, потому что вся эта история — бред, одно сплошное недоразумение.       — Чего орешь? — поинтересовался дежурный, подойдя к камере.       Подтянув брюки, которые в отсутствие ремня так и норовили свалиться с бедер, Садах поспешно принялся излагать:       — Я майор Садах Расмус…       — Документы есть?       — Конечно есть, дома. Позвоните моей жене или полковнику…       — Что же вы, майор, без документов на людей бросаетесь? — нехорошо осклабился дежурный.       Садах почувствовал в его голосе издевку, и его вновь затопило бессильным гневом.       — Если не верите, пробейте, в конце концов, мой чип…       — Это, может, в Особом отделе считыватели на каждом углу стоят, а у нас тут, на окраине, все по старинке, уважаемый.       — Я еще раз повторяю: я майор Садах Расмус, начальник Особого отдела полиции Ямма, и вы пожалеете...       — А я Фемина Кёрц, — хохотнул прапор. — Приехала к вам на гастроли. Автограф не желаете?       С этими словами он махнул рукой и направился обратно на свое место.       — Воды хотя бы дай! — крикнул Садах удаляющейся спине. — Сволочь…       — Удивительное упрямство. Прямо-таки ослиное.       Садах резко развернулся, еле сдерживаясь, чтобы не прибить эту паскуду прямо здесь, в камере.       — Заткнись. Просто заткнись, или я придушу тебя собственными руками.       — О, ну хоть какое-то разнообразие. А то все сожгу, да сожгу. И где благодарность за чудесное спасение?       — Тебя никто не просил!       — Ну, извини. Если б я знал, что ты приперся туда специально с целью сгореть заживо, не стал бы и напрягаться.       Садах набрал полную грудь воздуха и очень медленно, почти угрожающе выдохнул:       — То-ни…       Беспечно валяющийся на соседней шконке Тони хрюкнул разбитым носом и примирительно поднял обе руки, показывая пустые ладони. Мол, все-все, молчу.       Садах до боли стиснул челюсти. Он бы с удовольствием размазал его сейчас по койке. Бил бы сначала в лицо, чтобы стереть с него это бездумное тупое спокойствие, заставить прийти в себя, осознать. А если не поможет, то головой о металлический угол, пока не треснет череп и мозги не вывалятся прямо на захарканный вонючий пол…       Это все из-за него. Все. Унижение, позор и неопределенность.       Сцены, одна кровожадней другой, с молниеносной быстротой сменялись в голове, и чтобы не сойти с ума Садах, придерживая брюки, снова заметался по камере.       Зачем, зачем нужно было устраивать эту дурацкую слежку? Хотел узнать, как работает длань? Хоть краешком своей никчемной жизни прикоснуться к священной силе? Узнал? Прикоснулся? Дура-ак… И кого он кинулся защищать? Стрелка? Тот один раз прекрасно разделался с Бьёргом без посторонней помощи, разделался бы и второй! Как вообще Бьёрг там оказался? Откуда его принесло?       Ури Бьёрг, такой молодец, своего не упустит… Зато он, Садах, теперь задержан за нападение на государственного чиновника и служащего Патрульного Корпуса. Вот дерьмо… И кто тот парень-шишка, из-за которого разгорелся весь сыр-бор? Этот белобрысый так таращился на Тони, словно они друг друга знают. А Тони крикнул: «Тебя хотят убить» и… какое-то имя? Садах не разобрал.       Глупо, так глупо.       С самого начала ведь было ясно, что добром это не кончится. Сколько раз ему предоставлялась возможность соскочить, остановить это безумие, но он упорно продолжал рыть себе могилу. Ради чего, спрашивается? Чтобы собственными руками угробить все с трудом достигнутое за много лет? Потому что теперь-то нет никаких сомнений, что его казнят. Или отправят на рудники, изъяв чип. Оставят первое время на дотации, чтобы не сдох, как Хемминг, а после — здравствуй, «примитив» Садах Расмус. Конечно, и с элементарным уровнем живут как-то люди, но он-то не из их числа!       Что это было? Затмение? Помешательство?       Как будто этот Энтони Старлинг заколдовал его. Одурманил. Заставил нарушить границу дозволенного и из добропорядочного гражданина одним махом превратил в мусор, преступника, шваль, которой любой патрульный отморозок имеет право вмазать металлическим мыском казенного сапога. Садаха передернуло, и снова заныли, напоминая о себе, места побоев. Он пытался закрываться от ударов, хотя прекрасно осознавал, что бьют его профессионально, так, чтобы ничего не сломать — все полицейские Патрульного Корпуса проходят специальный курс подготовки задержаний. И это возводило пережитое унижение на какой-то совсем запредельный уровень.       Два шага к окну, два обратно.       Ничего этого не должно было случиться. С кем угодно, только не с ним.       Благодаря Стрелку единственное, что теперь в жизни Садаха представлялось более-менее определенным, так это факт предстоящего суда. И если судом будут приняты его показания о том, что он действовал на благо Империи, то оставался — мизерный, но все же! — шанс не отправиться прямиком на виселицу.       Полковнику Фолке придется подыскивать себе нового надежного преемника. Ну, майор Расмус, как вам нравится такое «большое будущее»? Что выберете, господин майор: казнь или пожизненную ссылку на рудники?       Придерживая на поясе штаны, Садах продолжал нервно накручивать метры.       Зато уж кому выбирать не придётся, так это Стрелку. Ему-то точно ничего не грозит! Что вообще может грозить карающей длани?!       Кто он?       Могущественный… Обладающий самой невероятной силой, о которой можно только мечтать… Бессмертный.       Да кто же он?!       Посланник небес? Всевидящего?       Возможно. Правда, в таком случае кое-что оставалось непонятным: почему он позволил себя ударить? Почему не защищался? Он же мог всех там…       И вообще: почему до сих пор сидит, а точнее лежит, здесь, в камере?       — Кончай мельтешить, а?       Садах в нерешительности остановился и с сомнением глянул на развалившегося на шконке Тони. Сама невозмутимость. Будто не суда ждет, а заказ в ресторане.       — Бред, какой-то бред, — Садах потряс головой и присел на свою лежанку. Говорить получалось с трудом, словно в рот насыпали песка, заставили пожевать и выплюнуть. — Почему ты ничего не сделал?       — Я сделал все, что должен был.       — Ты мог бы… Я имею в виду… Почему ты не использовал дар?       — А ты почему не использовал свой огонь? Подумаешь, патруль. У них даже боевого уровня нет, в отличие от тебя. А телохранителям вообще не до нас было. Так зачем же ты дал себя парализовать, если мог запросто всех там спалить?       Тони давил на самое болезненное — на его жалкую беспомощность, от которой Садаха начинало колотить мелкой дрожью.       — Ты видишь на мне форму? — окрысился он. — Я в отпуске. А закон не позволяет использовать огонь вне службы. Тем более против своих же.       — То есть тогда, на набережной…       — Там меня никто не видел.       — Знаешь, как это называется? Двойные стандарты.       — Не уходи от ответа.       Тони прошелся обеими руками по вискам и тряхнул головой, отбросив назад волосы. Затем спустил ноги на пол и сел, заговорщицки придвинувшись поближе.       Так близко…       Его куртка пахла отсыревшим теплым текстилем и… чем-то ещё. Индивидуальный запах, который может распознать лишь чужое обоняние. И пока Садах вдыхал осторожно и часто, по чайной ложке, пытаясь угадать — пот? корица? и что еще? табак? что-то еще, знакомое… — неожиданно разглядел в его космах завивающиеся колечками отдельные пряди, издалека придававшие волосам ту самую нечесанность. Они переплетались и спутывались между собой, почти как собственные мечущиеся в беспорядке мысли.       — Садах, ты же у нас вроде умный, — начал Тони. — Ты что, серьезно думаешь, что у меня какой-то особенный дар? Дар Рода? Ты как себе это представляешь? Что первое благословение, посланное людям богом-творцом, богом-защитником семьи, окажется даром, — он прищурился и произнес по слогам: — у-би-вать? Нельзя же быть умным и при этом таким фантастическим глупцом. Жаль, что уже не получится рассказать про тебя Дине, — вздохнул он. — Ты даже меня переплюнул в сто раз.       У него был очень усталый голос, и в тусклом розоватом свете глаза почему-то казались карими. Садах искал, но не находил в них ни угрозы, ни издевки, ни желания обидеть. И стало неудобно за свой недавний неконтролируемый гнев.       — Тогда как? Как ты это делаешь? — спросил Садах уже спокойнее. — Я же задавал этот вопрос, но ты и тогда не ответил.       — Не ответил. Есть вещи, которые лучше не знать. Они могут навредить. И не только тебе. А сейчас… М-м, знаешь, честно говоря, мне кажется, нам обоим крышка. Хотя, у тебя шансов, конечно, больше…       — Какие у меня шансы? — усмехнулся Садах. — Из нас двоих бессмертный ты.       — Я?! — лицо Тони стало по-детски удивленным.       — Ты даже в святом огне не горишь…       — Да не бессмертный я, — перебил Тони, — и нет у меня никакого особенного дара. Просто единственная вещь, которую я умею делать действительно хорошо — это стрелять. Смотри. У меня есть специальное устройство — оружие. Оно выплевывает маленькие металлические штучки — пули, внутри которых содержится специальное вещество.       — Пу-ли, — шепчущим эхом повторил Садах.       — Я не знаю почему, но это вещество — порох — для абриса смертельно.       — По-рох…       — Сейчас я тебе это рассказываю, потому что, мне кажется, ты заслуживаешь знать правду. Хотя бы перед смертью.       — Но ты не горишь, — упрямо возразил Садах. — Я сам видел, не вздумай отрицать.       Тони криво усмехнулся.       — Я не горю в святом огне. В обычном очень даже горю, не хуже какой-нибудь сухой деревяшки. Я и тону, между прочим, неплохо. А если в меня ножиком или, допустим, шилом потыкать…       — Если ты человек, — Садах впился в него взглядом, будто боясь, что Тони может взять и испариться из камеры, — то почему в базе нет номера твоего чипа? Это как-то связано с тем, что ты не горишь? Какой у тебя уровень?       — А вот это, Садах, тебе будет представить сложнее всего. Но ты постарайся. У меня нет уровня. Ни элементарного, ни боевого. Никакого. Потому что у меня нет мадженты.       Повисло глухое молчание. В комнате дежурного время от времени раздавались телефонные звонки «горячей» линии, по коридору туда-сюда сновали полицейские, тень от решетки на окне стала чуть длиннее — снаружи уже начали сгущаться сумерки. Садах ничего не замечал. Он пытался заставить мозг переварить сказанное Тони.       Что значит «нет мадженты»? Что это еще за дикая мутация? Как человек, неважно, винирянин, кьярец или фестянин, способен выжить без мадженты? Ладно, без родомитового чипа прожить еще можно, но совсем без мадженты?! Это же одна из естественных и жизненно необходимых функций организма, без которой даже мало-мальски адаптироваться в природе не получится. Зрение, слух, способность передвигаться на двух ногах, маджента… Да без нее даже костер не разведешь… Древние люди вымерли бы, не успев научиться добывать огонь, не будь у них мадженты! Нет, Садах, конечно, слышал, о младенцах с нарушенной функцией, но они же обычно погибают в первые сутки, а тут…       Тони отвалился к стене и, казалось, развлекался от души, наблюдая за его реакцией.       Издевается опять?       — Дай сюда, — Садах зло схватил его руку.       Тони напряженно выпрямился, но Садах сжал его ладонь, не давая выдернуть. Он недоверчиво уставился на пальцы:       — То есть вообще?       — Вообще, — подтвердил Тони, осторожно высвобождаясь. — И никогда не было.       — И без этого своего пороха ты, получается, ничего не можешь? — все еще надеясь найти разумное объяснение, продолжал допытываться Садах.       — Ну-у, — протянул Тони, — я еще неплохо дерусь. Но, насколько я понимаю, детские шалости тебя не интересуют. Так что, да. Ничего не могу.       Это обескураживало и сбивало с толку. Если он не врал, то отсутствие мадженты означало лишь одно: Энтони Старлинг, Стрелок, та самая всемогущая карающая длань, вот уже шесть лет помогавшая Императору держать в кулаке все правительство Великой Винирской Империи, не только не обладал безграничной силой, а был, напротив, крайне уязвим. Сердце забилось короткими мучительными ударами, а следом Садаха прошибло холодным потом: он ошибся. Ошибся, приняв равнодушие осознанного выбора умереть, за спокойствие. Ведь если Тони с самого начала понимал, на что шел, предупреждая того парня…       Садах почувствовал, как зародившись крохотной песчинкой, где-то между сердцем и легкими начинает стремительно разрастаться тяжёлая давящая опухоль — зависть к белобрысому.       Кем он ему приходится? Друг? Родственник?       «... я давно никому ничего не должен, кроме горстки людей, которых люблю…»       Принадлежит белобрысый к этой горстке? Кем он приходится Тони? Другом? Братом? Сослуживцем? Или он тоже из… тех? Из «аморальных»? Знает ли он что-то о Тони? О том, кто он? Откуда? Сова или жаворонок? Сладкое или горькое? Каким был в детстве: веселым кудрявым сорванцом или хмурым, обращенным в себя, задумчивым пацаненком? Садах бросил короткий взгляд — скорее второе… Насколько они близки? Чтобы по-дружески вскользь хлопнуть по плечу или иметь возможность обнять? Или…       В конце коридора послышались голоса, а следом из-за угла вывернули и направились к их камере три человека. Они были в серой, как у самого Садаха, форме, но не с синими, а красно-желтыми погонами. Конвой. Садах слышал глухое эхо их шагов, слышал, как Тони шепнул: «Прощай», но происходящее вдруг перестало восприниматься реальным. Он как будто поднялся к потолку и увидел сверху: себя, сидящего в тесной камере местного отделения полиции, без шнурков и со сползающими брюками; отрешенного Тони, заранее принявшего уготованную ему участь; отвечающего на очередной звонок равнодушного дежурного. Еще час назад Садаху так не терпелось отсюда выйти, но сейчас мозг начал отчаянно сопротивляться, не желая мириться с мыслью, что придется покидать камеру.       Конвойные остановились. Забряцали ключи, дверь со ржавым скрежетом распахнулась.       — Вы, двое, на выход!       — Ты глянь-ка, опять «не прощай», — хмыкнул, поднимаясь, Тони. — Ремень верните. Безнравственно болтаться на виселице со спущенными штанами.       — Молчать!       Один из конвойных пихнул Тони лицом к решетке и нацепил наручники. Садах, с трудом передвигая непослушные ноги, вышел и встал рядом. На запястьях защелкнулся холодный металл.       Осталось так много непонятного. Он ничего толком не объяснил, а шанса поговорить уже не будет. Садах вдруг подумал, что этот Энтони Старлинг, пожалуй, самый странный, самый непохожий на других человек из тех, что когда-либо ему встречались. Он служил Императору, хотя был в состоянии заставить целый мир лечь к своим ногам. Смог бы Садах так, имей он этот… порох? Он не был уверен. А пожертвовать всем ради… Ради кого? Родителей? Брата? Своего ребенка? Будь они у Садаха, он, возможно, нашел бы ответ, но их не было, и от этих мыслей становилось физически нехорошо.       Единственное, в чем Садах был уверен, так это в том, что если бы у него был выбор, кому затянуть петлю на его шее, он бы предпочел Тони.       «Ему можно доверить собственную смерть. Как жаль, что между нами так мало общего. Минет в прошлом, конвой в настоящем и виселица в будущем».       Окошко в кузове автозака было совсем крохотным. По подсчетам Садаха их продержали в отделении около шести часов, а значит, в муниципальных судах рабочий день уже закончился. И снова неопределенность: куда их везут?       Тони сидел напротив, рядом со вторым конвоиром. Погруженный в свои, явно такие же невеселые мысли, он больше не поднимал глаза, уткнувшись в пол остановившимся взглядом. Ожидание было невыносимо, хотелось, чтобы все закончилось побыстрее, но поездка, как назло, растянулась на целую вечность. Через некоторое время до Садаха дошло, что автозак все чаще тормозит на светофорах, свет мелькающих в окошке фонарей стал чуть ярче, а самих фонарей заметно прибавилось. Они зачем-то приехали в центр города.       Покружив еще минут пять, автомобиль остановился, и конвоиры скомандовали им с Тони двигать на выход. Садах вышел наружу и обомлел: прямо перед ними возвышался императорский дворец. Конечно, они припарковались не на Дворцовой Площади, а за стеной, со стороны гвардейских казарм, считай, на задворках. Но белоснежные шпили Приемного зала терялись в черном покрывале туч точно так же, как если бы Садах смотрел на них, стоя в центре Парадной колоннады.       Всевидящий, зачем их привезли во дворец? Неужели сбывается его предсказание, и дело передали в имперскую канцелярию? Это было бы вполне логично, Садах ведь сам предупреждал Тони: нельзя кинуть Императора и остаться в живых. И без того смутная перспектива ссылки на рудники таяла на глазах.       Хлопнули двери автозака, и Садах получил увесистый тычок между лопаток. Через пустой двор их провели ко входу, который «черным» можно было назвать с большой натяжкой — он был примерно в десять раз шире подъезда в новостройке, где сразу после оформления сертификата им с Мирой Комитет по защите семьи выделил квартиру. Садах вдруг поймал себя на мысли, что все это время совсем не вспоминал о жене. Бедная, бедная Мира. Что с ней будет? Как она переживет его смерть? Такой удар для нее.       Здесь их конвойные сменились. Полицейские отправились обратно к машине, передав Садаха и Тони в руки троих солдат, одетых в белую форму Гвардейского Полка. Вся дворцовая охрана состояла из отраженных, и Садаха с Тони освободили от наручников — красноречивый намек на то, что здесь их никто не боится.       Видеть абрисов так близко — да и просто видеть, ведь с экрана стереовизора они не проецируются — было настолько волнительно, что Садаха на время отпустило. Он на ходу украдкой поглядывал на желтых сутулых исполинов, бесшумно скользящих за спинами гвардейцев, и тоскливая бессильная злость, со временем почти затухшая, вновь обжигала сердце. Будь тогда у его родителей абрис, все, возможно, сложилось бы иначе.       Пока они шли под шестиметровыми сводами длинных дворцовых коридоров, Тони как будто немного ожил. Плечи его развернулись, походка стала уверенной и пружинящей, и Садах многое бы отдал, чтобы узнать, что вселило в него оптимизм, но еще больше его интересовала конечная точка их маршрута. Когда он уже совершенно потерялся в бесчисленных поворотах то налево, то направо, конвойные, переговорив с кем-то по телефону, распахнули очередную дверь.       Садах на мгновение зажмурился.       Увитые лепниной белоснежные колонны плавно перетекали в тончайший резной узор потолка и срывались вниз водопадом переливающегося радугой хрусталя люстр, настолько огромных, что даже часть горящих рожков давала нестерпимо много света. На фоне представшей перед глазами роскоши собственная неприглядность ощущалась еще острей: грязная, с засохшими на груди каплями крови куртка, такие же брюки, обожженная голова, да и лицо, скорее всего, особой чистотой не отличается… Как псы шелудивые, которых случайно пустили в хозяйский дом. Садах покосился на шедшего рядом Тони, но тот, казалось, ровным счетом ничего не замечал.       Они пересекли зал и подошли к следующим дверям, по обе стороны которых дежурили двое часовых. Под любопытствующими взглядами скучающих гвардейцев, под слепыми взорами их теней Садах, как в тумане, переставлял ноги по скользкому глянцевому паркету. Еще немного и его судьба будет решена. Какова бы ни была цель их визита во дворец, ничего хорошего ожидать не приходилось, и чем роскошней становилось убранство, тем хуже грезился исход.       Перед очередными дверями колени у Садаха дрогнули: часовые были одеты в гражданку. Два здоровенных парня, примерно ровесники ему, одного из которых он не знал, зато второго признал почти сразу — много раз видел в репортажах по стереовизору мелькавшую за спиной Его Всемогущества изуродованную глубоким шрамом физиономию. Фризе почему-то называли «левой рукой», хотя он был всего-навсего личным телохранителем Императора. Никто не делал тайны из факта существования двух Фризе — близнецов Рага и Рига, но поскольку отличить их было невозможно, все привыкли думать, что это один человек. Ходили слухи, что и лица они изрезали друг другу сами, чтобы доказать преданность правителю.       Фризе — Раг или Риг — окатил подошедшую группу равнодушным взглядом, и его тонкие губы приоткрылись, двинувшись, как каменные жернова:       — Вас ожидают, — проскрежетал он, открывая перед ними двери.       Зал оказался более камерным: в небольшой по размеру комнате стоял обитый синим дымчатым бархатом мягкий диван, два кресла, пианино. Пол был устлан пестрым ковром, а стены украшали гигантских размеров картины с изображением горных пейзажей Кьяры. Пару раз моргнув, Садах заметил чуть в стороне круглый белый стол на изогнутых ножках, а на нем — фарфоровый чайник, чашки на блюдцах, традиционную статуэтку Всевидящего. И только после — сидящего, откинувшись на спинку весьма аскетичного, не вписывающегося в общую атмосферу стула, мужчину.       Садаху резко и окончательно поплохело: перед ними был сам Главнокомандующий Армией Великой Винирской Империи, Святым Родом Прикосновенный Владыка Винира, Кьяры и Фесты Император Ярган Первый.       Высокий и сухощавый, с величественно спокойным, непроницаемым лицом и уложенными волосок к волоску благородными сединами, он словно сошел с экрана стереовизора, разве что не было тут плотной стены охраны и вечно маячившей за их спинами свиты советников. Зато был абрис.       Ученым так и не удалось выяснить принципы, по которым формируется внешний вид тени, но факт оставался фактом — у каждого отраженного абрис индивидуален. Редко кому выпадала возможность увидеть императорского, и Садах, никогда ранее не бывавший в числе счастливчиков, представлял его немного иначе. В реальности абрис оказался относительно некрупным, скорее похожим на тень сухонького согбенного старичка, не имеющего ничего общего со знаменитой идеальной военной выправкой Императора.       После секундного колебания Садах привычно вытянулся по стойке «смирно», чувствуя, как снова предательски дрогнули колени. Каким бы ни был абрис, он принадлежал ему, и если Император будет последним, кого Садаху выпало увидеть перед смертью, он прожил эту жизнь не зря.       — Слишком долго, — Император брякнул чашку на стол. — Мне есть чем заняться, кроме как торчать тут целый час.       И голос у него один в один как в стереовизоре: глубокий, спокойный. У Садаха от этого спокойствия взмокла спина. Всевидящий! Он ждал его? Целый час?! Садах заставил самого Императора ждать?! Что ему теперь отвечать? И должен ли он? Смеет ли? А можно ли сказать правду? Или лучше промолчать?       — Свободны! — раздался за спиной незнакомый голос, и следом тихо щелкнула дверь. — Простите, Ваше Всемогущество. Долго не могли их найти. Камеры в ближайших отделениях были заняты, и патрульным пришлось увезти их в приемник на окраину города.       Садах с облегчением выдохнул — вопрос Императора предназначался не ему. В говорившем мужчине он мгновение спустя признал Эйнара Гунне, первого советника. Мягко ступая по ковру, тот прошел мимо и, как хороший лакей, встал рядом с правителем. Его тень одним боком смешалась с императорской, и теперь позади советника и Прикосновенного висел двухголовый полупрозрачный исполин. За столом, по левую руку от Его Всемогущества, скромно сидел третий — тот самый белобрысый парень из джипа, к которому как умалишенный летел Тони. Из всей троицы он был единственным не отраженным.       — У тебя вечно так. Кто-то другой виноват, но только не ты, — проговорил Император, разглядывая стоящих перед ним на почтительном расстоянии Садаха и Тони.       Советник виновато склонил голову, а белобрысый едва заметно ухмыльнулся.       — Как тебя зовут? — обратился Император к Садаху.       Садах разлепил пересохший от волнения рот:       — Я… Расмус, Ваше Всемогущество. С-садах Расмус.       — Как-как? Ярасмус? Что за странное имя? Ты что, кьярец?       — Садах Расмус, — торопливо вклинился Гунне, — тридцать лет, винирянин. Родители погибли во время войны с Кьярой. Дед, Юсуп Расмус, отдал его в Первый Яммский интернат. Пять лет назад окончил Высшее летное, диплом пилота первого класса. Командовал линкором во время операции на Фесте. Лично возглавлял десантную бригаду, взявшую под контроль Южный материк, за что лайн-капитан Садах Расмус был представлен к награждению Лиловым крестом. После капитуляции Фесты подал ходатайство о переводе в ряды полиции. Зачислен в Особый отдел Ямма. Месяц назад назначен начальником. Женат, первичный сертификат, детей нет. — Гунне отрапортовал по памяти, ни разу никуда не подглядев, хотя на столе перед ним лежали две красные папочки. Одна потолще, другая тоненькая. Как раз такая, куда могла бы уместиться вся скудная биография Садаха. — Все так, Расмус?       — Так точно, — вытянулся Садах, чувствуя, как по спине сбежала холодная противная капля.       — Бросьте, тут вам не линкор, — отмахнулся Император.       Он сделал движение рукой — не протянул, а просто слегка приподнял, — и советник молниеносно выудил из тонкой папочки исписанный лист. Император взял листок, встряхнул его, словно приказывая буквам выстроиться в стройные шеренги, и начал читать.       Кровь замедлилась в венах, похолодели кончики пальцев, а щеки наоборот — вспыхнули. Садах отлично знал этот текст — это были его показания, данные в участке. Император пропускал целые предложения, выдергивая лишь самую суть.       — Был проинформирован о готовящейся измене… взял на себя смелость проконтролировать и воспрепятствовать… — Император оторвался от листка и отложил его на стол. — Ну что же, Ярасмус. Весьма похвально, что даже находясь в отпуске, наша полиция стоит на страже порядка.       Наступила тишина, Садах слышал собственный, тюкающий где-то далеко, будто в чужом теле, пульс, но уже ничего не видел перед собой. Тонкие черты обветренного, чуть тронутого загаром лица правителя, расплывались единым мутным пятном, на фоне которого четкими, пронзительно голубыми искрами светились глаза. Садах чувствовал, как они медленно прожигают ему грудь.       На допросе в участке его буквально трясло от бессильной злобы, и все, о чем он мог думать — это достойное наказание для Тони за измену и проваленную операцию. Чем жестче, тем лучше, чтобы в следующий раз думал, чьи приказы он отказывается выполнять.       Сейчас каждое озвученное слово обливало ушатом горючего стыда. Что теперь грозит Тони за измену? Получается, Садах собственными руками, а точнее языком, слил его с потрохами. Хотелось сдохнуть прямо здесь, на месте. Никогда и ни за что Тони не должен был это услышать. И сейчас Садах не мог бы с уверенностью сказать, перед кем ему хочется больше оправдаться: перед Императором, за то, что влез куда не положено, или перед Стрелком. Но самое ужасное, что ни тот, ни другой в его оправданиях, похоже, не нуждались.       — Ну и как? Проконтролировал? — спросил Император, постукивая пальцем по столу. Садах в смятении молчал, и Император обратил нетерпеливый взор на советника: — А что, Эйнар, у нас теперь вся полиция Ямма знает о твоей секретной операции?       Заметно побледневший советник метнул в сторону белобрысого напряженный взгляд.       — Не-е… не знаю, не думаю, Ваше Всемогущество, — слегка запинаясь, произнес Гунне. — Хорошо бы разобраться. Передача данных носит конфиденциальный характер. Только строго ограниченный круг…       — Это я рассказал, — нервный, как натянутая струна, голос Тони продрал Садаха до самого копчика. — Я обратился к господину майору за помощью.       — Стрелок, — медленно, почти по слогам, проговорил Император.       Это прозвучало, как приговор, и Садаха замутило: Император, видимо, не был в курсе безграничной преданности Тони. А тот вкупе с показаниями Садаха выглядел сейчас самым настоящим изменником.       «Он же мудр и справедлив. Прикосновенный, избранник Всевидящего, он должен во всем разобраться».       — Как ты там оказался? — спросил Император.       — Я следил за… — Тони кивнул на белобрысого. — У меня был заказ.       — Что за заказ? — встрял белобрысый.       Император вскинул руку, призывая к молчанию.       — Заказ? — переспросил он. — Ты что-то путаешь.       Тони дернул головой, словно ему с размаху влепили пощечину.       — Я никогда ничего не путаю. И вам это известно лучше, чем кому бы то ни было.       Голодным питоном Император повернулся к советнику:       — Эйнар? Если мне не изменяет память, последним приговоренным был Вонсе Кноррен.       — Это какая-то ошибка, — Гунне снова зыркнул на белобрысого. — Не представляю, как так вышло, но мы обязательно разберемся, Ваше Всемогущество. Обязательно!       — Я не представляю, я не знаю, не мог, не успел… Не, не, не… Ты начинаешь меня разочаровывать, Эйнар. Даю тебе семь дней, — в голосе Императора было столько льда, что если бы слова осыпались на пол, под ногами бы уже хрустело. — Если через неделю мы не увидим виновного, я собственноручно введу тебе антидот. Нет, лучше скажу Фризе, чтобы отрезал тебе голову, а потом выставлю ее в музее Императрицы. В зале новинок. С розой во рту. А, как тебе инсталляция? В знак давней дружбы и уважения. Ты что предпочитаешь: голову или антидот?       Побелевший как мел советник покорно поклонился:       — Голову, Ваше Всемогущество.       Смерив его взглядом, Император вновь обратился к Тони:       — И все же заказ ты не выполнил. Почему?       — Я решил, что это ошибка, — немного поразмыслив, ответил Тони. — У него нет абриса. А без этого теряется весь смысл.       — Карающая длань… — ошарашенно проговорил белобрысый.       — Длань, у которой есть собственное мнение, — усмехнулся Император. — Знаешь, — произнес он задумчиво, — если бы ты выполнил этот заказ, мне бы пришлось тебя казнить. Я говорю «пришлось», потому что твоя смерть не несет в себе никаких выгод. Но я бы все равно это сделал. Потому что любой, кто действует вопреки моим интересам, должен быть наказан. Так ведь, Эйнар?       У советника нервно подергивалась выбритая до синевы щека.       — Совершенно верно, Ваше Всемогущество.       — Я понимаю, почему ты решил предупредить Руне, — продолжал Император, пристально разглядывая Тони, — и это было правильное решение. Неправильным было решение обратиться за помощью в Особый отдел и тем самым нарушить условия договора, — он выдержал многозначительную паузу. — Но! Ты принял это решение. И мне это нравится. Большинство окружающих меня людей не способны даже решить, что им заказать на обед. А я ценю тех, для кого главное — результат. Потому что я сам такой. Невозможно выстроить Империю, если руки заняты сводом законов. И пусть ты оказал дурную услугу майору, — с сожалением хорошего хозяина, обнаружившего случайно заплесневевший хлеб, Император глянул на Садаха, — посвятив его в государственную тайну… Не волнуйся, Ярасмус, твоей жене подберут достойную пару, я лично прослежу за этим…       — Какого рода казнь предпочтет Ваше Всемогущество? — где-то вдалеке вклинился Гунне.       — На твое усмотрение, — глухо, как из трубы, бухнулся голос Императора.       У Садаха звенело в ушах. Это был погребальный звон сотен маленьких неуемных колокольчиков, тех, которыми обвешивают гроб, чтобы отпугнуть с пути к царству Святого Рода злобных хильчат. Какой глупый конец. Без суда, без разбирательств. Вот так. Как все просто оказалось… Проскочила мысль, неуместная, будто чужая, что зря он беспокоился о Мире.       — Тебе лишь бы казнить, тупица, — сквозь шум в голове донесся до него неожиданно повеселевший голос Императора. — Что побледнел, Ярасмус? Я пошутил. Ты показал себя поистине преданным солдатом. Грядут непростые времена, и сейчас Империя особенно остро нуждается в таких людях. Я сохраню тебе жизнь при одном условии: все услышанное в этих стенах умрет вместе с тобой. Это ясно?       Что-то взорвалось, разбросав колокольчики-убийц, и Садах ватно кивнул.       — Но помни, я вырвал тебя из лап кровожадного Эйнара, — усмехнувшись, продолжил Император. — А он не любит упускать добычу. Так ведь, Эйнар?       — На рудниках всегда найдется работа для предателей, Ваше Всемогущество, — со всей серьезностью ответил Гунне.       — Что ж, остается только уладить формальности. Вы заварили такую кашу с этими показаниями! Придется вам, господа, поднапрячься и переписать. — С этими словами Император взял со стола листок, разорвал его на две половины и демонстративно разжал пальцы, позволяя обрывкам с едва уловимым шелестом спланировать на пол. — Руне, расскажи-ка всем нам, что там случилось на самом деле.       Получив долгожданное слово, Руне заученно затараторил:       — Я приехал в Комитет, вышел из машины…       Садах остолбенело слушал. Со слов белобрысого выходило, что это Бьёрг на него напал, а Садах и Тони, наоборот, спасли. Потом «господин Расмус ударил этого чокнутого патрульного», а потом «меня закрыли в машине, и больше я ничего не видел».       — Это все так ужасно, — подытожил Руне, мученически закатывая глаза.       Парень врал. Самозабвенно, не моргнув глазом, нес чушь прямо в лицо Императору. Это было просто уму непостижимо.       — Руне такой ранимый, — с отеческой улыбкой покачал головой Император, — и к тому же страдает синдромом отторжения чипа. А тут — покушение, — он сокрушенно поцокал языком. — И слава Роду, что вы оба оказались рядом, когда этот псих накинулся на него. Охрана охраной, но приятно, когда простые граждане проявляют такую самоотверженность. Так что там у нас, Эйнар? Что мы будем делать с нашими героями? Жизнь моих подданных неприкосновенна. Особенно тех, кому я доверяю. Поэтому парней, несомненно, нужно поощрить, — он задумался. — Только я не знаю, как. Эйнар, есть идеи?       — Денежное вознаграждение? — предложил Гунне. — Звание?       — Деньги? Знаешь, я передумал. Пожалуй, я воткну тебе в рот не цветок, а пачку империалов. Чтобы ты наелся ими хотя бы посмертно, — Император усмехнулся, глядя, как лицо советника перекашивает улыбкой. — Полагаю, майора, действительно, можно повысить в звании, а вот что делать с Энтони…       — Позвольте перебить, Ваше Всемогущество, — вклинился в его рассуждения Руне. — Они оба выказали истинную отвагу в сочетании с благоразумием. Хорошо бы давать таким людям возможность проявить себя на государственной службе. Если Ваше Всемогущество не возражает, я бы хотел пригласить господина Старлинга на работу в Комитет. Для начала на должность моего помощника, а там как пойдет. Если, конечно, он сам не против. А господину майору можно предоставить выбор: звание, личная награда Императора или, как предложил господин Гунне, материальное вознаграждение.       — Вот! — сказал Император. — Вот она, гибкость ума и нестандартный подход! Поэтому с молодежью должна работать молодежь. Слышишь, Эйнар? Молодежь, а не мы с тобой. Старые и закостенелые. Что скажешь?       — Вы в прекрасной форме, Ваше Всемогущество, — поклонился советник.       — Ну как, — обратился Император к Тони, — готов послужить Империи на двух фронтах? Жалованьем не обидим, не переживай. И жилье выделим. Ты, вроде бы, женат?       — Да, — немного заторможенно ответил Тони. — Да, женат.       — И правильно! Рождаемость нужно повышать… Я вот никак Руне не женю. Сопротивляется, паршивец, пришлось ему в обход законов апартаменты выделять. — Все трое заулыбались, словно женитьба Руне была заезженной дворцовой шуткой. — Так что, согласен?       — Да. Согласен.       — А ты, Ярасмус? Что выберешь? Ты же слышал предложение Руне, не стесняйся. — С этими словами Император повернулся к Гунне и проговорил вполголоса: — Даже интересно, что он выберет. Сделаем ставки? Я за звание.       Садах был близок к окончательной потере рассудка. Ему чуть не зачитали приговор, а теперь предлагают выбрать между званием, наградой и… Что вообще происходит? Чем он все это заслужил?       — Ваше Всемогущество, — вдруг проговорил Тони.       Император удивленно поднял брови:       — Что-то еще?       — Да, — сказал Тони. — То есть нет. То есть не совсем. Разрешите мне тоже… У меня тоже есть идея. Я полагаю, что самой достойной наградой для господина майора была бы служба лично вам. Здесь, во дворце.       Император перевел взгляд на Садаха. Прищурился:       — Это правда?       Садах набрал полные лёгкие воздуха и… рухнул на колени:       — Ваше Всемогущество!       — Даже так? Эйнар, у нас имеются места в Гвардейском Полку?       — Затрудняюсь ответить, Ваше Всемогущество. Хорошо бы узнать у генерала Кварла.       — Опять ты за своё… Я устал и не испытываю никакого желания на ночь глядя встречаться еще и с ним. Вставай уже, Ярасмус, я понял.       — Нет нужды встречаться, Ваше Всемогущество, — торопливо успокоил Гунне, — мы можем сделать проще. Я зачислю господина майора в охранную роту. Вы знаете, она под командованием Кварла лишь условно.       — В охрану? Наконец-то, Эйнар! Прекрасная идея! Что скажешь, Ярасмус?       Горло сковало спазмом, и Садах, только-только с трудом поднявшийся с колен, чуть было не упал по новой. Он судорожно сглотнул. Ведь это означало… Это же означало… Нужно было что-то сделать: открыть рот, чтобы сказать: «Да, согласен» или хотя бы кивнуть, но Садаха будто парализовало.       Император воспринял его молчание по-своему.       — Надеюсь, это не инъекция вас смущает, подполковник?       — Что вы, Ваше Всемогущество, — выдохнул Садах. — Просто слишком… Это слишком большая честь для меня!       — Значит, договорились, — сказал, поднимаясь, Император. — На этом предлагаю завершить нашу маленькую аудиенцию. Эйнар, распорядись, чтобы нашим гостям вернули конфискованные вещи и отвезли по домам. Между прочим, это из-за тебя мы просидели тут до наступления комендантского часа. А кстати, что там с этим безумным патрульным? Его поймали?       — Ваше Всемогущество, старший лейтенант Ури Бьёрг арестован и ожидает решения суда в пересыльной тюрьме, — с энтузиазмом отрапортовал Гунне. — Полагаю, десяти лет рудников будет достаточно?       — На твое усмотрение, — с этими словами Император вышел из-за стола. Он направился к дверям, бросив на ходу: — Руне, идем. Расскажешь новости из Комитета.       — Господа, подождите в соседнем зале, — попросил спешащий следом за Императором, Эйнар Гунне, — сейчас вам принесут вещи, а я пока вызову из гаража машину.       Последним кабинет покидал белобрысый. Проходя мимо Тони, он что-то быстро произнес, какую-то тарабарщину, Садах не разобрал. Но Тони в ответ кивнул.       Это был, пожалуй, самый сложный день в жизни Садаха, и у него были все шансы стать самым счастливым. Если бы Садах не видел лица Тони, когда тот смотрел на белобрысого.