По законам стаи

      Погребальный костёр уже начинает терять свою яркость, когда отец Юнги окидывает его последним взглядом, прежде чем развернуться с непроницаемым лицом и направиться в сторону поселения. После его ухода люди медленно начинают покидать поляну по два-три человека. К смерти такого старого волка, как Ким Чжинён, следовало проявить уважение, несмотря на историю с Чонхэ. Следовало, но не все это сделали.              Отец, например, нет.              Юнги тоже не собирался оставаться до того момента, когда пламя, объявшее деревянное сооружение и тело, лежащее на нём, потухнет, оставив только пепел — зимняя ночь была холодной, прошивающий насквозь ветер — тоже. Но они всегда сжигали тела ночью — под светом луны. В знак уважения погребальный костёр складывали волки с самым высоким положением в стае, а поджигал вожак.              Так-то Ким Чжинён выбрал удачный день для смерти: небо было безоблачным и его тело не пришлось хранить до тех пор, пока выглянет луна. Не то чтобы было много тех, кого бы удручал иной исход — близких у него не осталось, а из-за связи с Чонхэ некоторым можно было и не приходить вовсе.              Как Чимину.              На весть о смерти тот просто поджал губы на словах о том, что ему можно не идти, с благодарностью кивнул и сказал, что устал и пойдёт спать. Читавшееся в глазах «зачем тебе туда вообще идти, останься со мной» Чимин не озвучил. Ушёл. А Юнги остался в гостиной обутый и готовый уходить, но не двигающийся с места.              Чжинён не был кем-то важным ни для кого из них. Известие о его смерти не должно было быть чем-то, что могло испортить... да хоть что-то. Но стало. Юнги чувствовал. Не понимал только — почему. Ведь последние пару недель всё было хорошо. Да, была осторожность, выверенность в словах, действиях, постоянный контроль над запахом, но их прошлое, пропитанное горечью и злостью, рассекало воздух, оседая пропастью между ними. Ему казалось, что Чимина наконец-то отпускает, а сам Юнги всегда считал, что происходящее здесь и сейчас важнее прошлого.              Но здесь и сейчас творилась дичь. Его будто выдернули из настоящего и вот: снова осень, ему надо уходить, в причинах косвенно имеется имя «Чонхэ», а Чимину страшно оставаться одному, но он не просит не оставлять его. Юнги оставляет.              Оставляет тогда. Оставляет сейчас.              Моргнув, он отводит взгляд от костра и обводит им присутствующих, пытаясь отвлечься. Безразличие, сожаление, скорбь, злорадство.              Лухан.              Он стоит дальше от всех и просто смотрит на огонь. Почему-то вспоминается то, как Чжинён смотрел на Джихана, когда его выгоняли из стаи. Смотрел так, будто хочет быть на его месте. Смерть для Чжинёна наверняка была желанным благословением.              Юнги пересекает поляну под хруст снега и треск огня. Становится рядом с Луханом:              — Он был твоим другом.              — Был, — неторопливо отвечает Лухан. И вдруг задаёт странный вопрос, не отрывая от огня глаз: — Ты веришь в Бесконечный Лес, Юнги?              — Наверное, да.              — Ты сомневался, — угадывает Лухан.              — Сомневался.              — Расскажи больше. Я хочу послушать.              Юнги отвечает не сразу — развивать эту тему не хочется, но уходить от ответа в случае с Луханом — тоже.              — Я много размышлял, но понял, что это пустая трата времени. Живым я никогда не узнаю существует ли он вообще. Если есть — хорошо, если нет — тоже. Как бы там ни было, всё равно не следует жить, ожидая другой жизни непонятно где. Как по мне... слепая вера — это или большая глупость, или большое отчаяние.              — Слепая да, — соглашается Лухан. — Забавно. Когда-то я задавал этот вопрос твоему отцу.              — И что он ответил?              — Практически то же самое. Ты сын своего отца.              Юнги хмурится:              — К чему ты это говоришь?              — Просто наблюдение, — и добавляет странным тоном: — Мальчишкой ты светился, слыша подобное.              — Я больше не мальчишка, — сухо отвечает Юнги.              Лухан хмыкает:              — К тебе, как к единственному сыну Шиндэ, всегда было много внимания. Даже со стороны совета и старейшин. Помнишь Пак Джинёна?              — Помню. Он был самым старым волком в стае.              — Тебе было шесть, а Пак Джинёну сто сорок семь, — тянет он со слабой улыбкой. — Мы всем советом старейшин проходили мимо играющих детей, когда он остановился и начал наблюдать. А потом указал на тебя и сказал приглядываться к тебе. Удивительно, верно? Пак Джинён смотрел на то, как ты играешь с другими щенками, и видел что-то, что я тогда ещё нет. Многие решили, что дело в том, что твой отец Шиндэ. А потом через год ты сделал немыслимое.              — Убил оленёнка.              — Как самодовольно улыбался этот старый дряблый болван, — беззлобно фыркает Лухан. И, оборачиваясь к Юнги, добавляет: — Он был бы рад видеть тебя сегодня.              — Ты выбрал странное место, чтобы меня похвалить.              Усмехнувшись в ответ, Лухан качает головой:              — Нет. Мы уходим. Вы остаётесь. Некоторые вещи надо говорить, когда ещё есть на это время.              Лухан обводит глазами присутствующих с какой-то глухой печалью:              — Жизнь изменилась. Раньше потеря одного члена стаи была трагедией, потерей для всех и каждого, а не для кого-то одного. Я думаю: когда нас станет больше, сможем ли мы чтить священность стаи? Быть отцом и братом для тысячи человек сложнее, чем быть им для сорока.              И блять. Юнги не понимает почему каменеет. Почему волк испуганно сжимается. Почему инстинктивная тревога, возникшая в груди, такая едкая и прожигающая. Он ведь знает ответ на этот вопрос: кто-то один всегда дороже остальных. Хотя бы один, и неважно кто это — пара, друг, щенок, член семьи или ты сам. Первая стая родилась благодаря разделенному на всех желанию выжить и защитить другого. Чем больше волков в стае, тем сложнее поддерживать порядок и доставать еду, которой бы хватило на всех, но даже так, жить вместе — проще и безопаснее. Все это знают. Так было при молодости Лухана, так есть сейчас и будет, наверное, до тех пор, пока в мире не останется уже никого.              — Сможем. Потому что иначе нас перебьёт стая, которая эту священность чтит, — вопреки всему звучит он уверенно.              — А когда счёт пойдёт на десятки тысяч?              — Вокруг будет на десятки тысяч больше чужаков, из-за которых нужно будет держаться вместе.              Лухан усмехается, вновь поворачиваясь к огню:              — И то верно.              — Надо только следить за соблюдением законов стаи, — отвечает Юнги, ощущая как глубоко внутри пульсирует тревога. Он знает, что прав, но ещё правда в том, что эти законы нарушаются теми, кто должен следить за их соблюдением. Он, убивший Бёнхо и Чонхэ. Отец и мать, готовые лишить жизни омегу, не сделавшего, по сути, ничего плохого. — Иначе будет... хаос.       

***

      Домой Юнги приходит опустошённым — мысли, ворочавшиеся в голове с самого утра, иссушили его до дна. Он зачем-то останавливается у двери, прислушиваясь к тишине. Ощущая как сильно она давит. Как неприветливо, холодно выглядят очертания мебели в темноте. Как неприятно ощущается остывший воздух и прохладный пол. Всё вокруг стискивает со всех сторон, мешая дышать свободно.              Хочется кого-то рядом.              Странное чувство. И Юнги правда немного отпускает, когда он проходит в спальню и видит изгибы чужого тела на постели, проглядывающие из-под одеяла, укрытого поверх мехами. А ещё внезапно оказывается, что Чимин не спит — он поворачивается на постели, смотрит через всю комнату глазами более чёрными, чем любой тёмный уголок в этом доме. Юнги стаскивает с себя одежду, начиная складывать её на сундук:              — Почему ты не спишь?              — Не смог уснуть, — тихо шелестит Чимин.              От его задумчивой подавленности пустота в груди разрастается, начиная неприятно пульсировать и болезненно толкаться в грудь. Когда Юнги пролезает под одеяло, пропуская под него холодный воздух, Чимин немного ёжится. Это заставляет Юнги лечь подальше:              — Ты не растопил как следует печь.              — Я лёг, думая, что усну. А потом не захотел выходить.              Чимин не любил холод и темноту.              — Если хочешь, могу выйти и растопить, — предлагает Юнги, глядя в потолок. — Ночь ветреная, к утру будет холодно.              — Не надо. Под мехами теплее. И есть ты.              Юнги слабо усмехается, скашивая на Чимина глаза. Решается спросить, не имея сил на размышления и взвешивания:              — Ты специально утром ко мне переползаешь или всё-таки во сне.              Чимин немного смущается:              — Когда как.              — М... вот как.              — Я тебе мешаю?              — Нет, малыш.              Устанавливается тишина. Юнги прикрывает глаза, надеясь, как можно быстрее провалиться в сон, когда Чимин ёрзает на кровати, а потом тихонько переползает к нему, укладывая голову на его подушку и прижимаясь тёплым телом. Юнги поворачивается. Оказывается нос к носу с Чимином, смотрящим на него немного уставшим и подавленным взглядом. Хочет спросить не холодно ли Чимину, но его опережает шёпот:              — Я не хотел, чтобы ты уходил.              — Я знаю. Я тоже не хотел.              Чимин просто слегка кивает.              Они лежат так, неподвижно, не отрывая друг от друга глаз. И удовлетворение от правильности этого даже пробивается наверх, оттеснив усталость и глухую, иссохшую пустоту.              — Что-то случилось?              Юнги приподнимает брови:              — Должно было?              — Ты пахнешь очень... несчастно.              Хах. Несчастно?              — Я... просто устал.              — Ладно. Тогда спи.              Это вызывает на губах тёплую усмешку. Чимин растерянно моргает.              — Всё думал, когда ты начнёшь мною командовать. А ты уже.              Чимин хочет что-то ему возразить. Даже рот открывает. Но передумывает. Улыбается краешком губ:              — Закрой глаза.              «Не хочу», — думает Юнги, глядя на Чимина.              — Юнги.              — Ладно. Я слишком устал, чтобы с тобой спорить.              И буквально через мгновение, что он это делает, чувствует, как Чимин прижимается к его лбу своим. Его запах смягчается, успокаиваясь. Успокаивая. Сознание начинает проваливаться.              ***              Трава под ногами мягкая и нежная. Она щекочет босые ступни, но каждый раз, когда Юнги делает шаг, он с нетерпением ждёт мига, когда нога коснётся земли. В лесу светло — луна полная, яркая, пробивающаяся сквозь густую заросль листьев, зелёных и тихо шелестящих. Слышно не только шелест — где-то там, если прислушаться и захотеть, можно услышать много всего: хохот детишек, ворчание старушки, воркование какой-то пары, шутки компании ребят, топот ног и мягкую поступь волчьих лап. Он ничего из этого не видит, но почему-то уверен — пятнадцать-двадцать шагов, и Юнги найдёт каждого, кого захочет увидеть.              Он улыбается этой мысли.              Улыбаться так легко.              Поднимает голову, подставляя тёплому, ласкающему ветерку лицо. Вместе с нежностью тот приносит звук звонкого хихиканья, прерывающегося только для воркования. Голосок мягкий и детский. Говорит что-то, не предназначенное для ушей Юнги, но тому неожиданно становится интересно. Он идёт на звук, видит за деревьями поляну из лунных цветков, приобретающих под луной необыкновенное сияние. И там, в этих цветах, спиной к нему сидит мальчик.              Крошечный, светловолосый, в белоснежной тунике.              Он говорит с кем-то. Словами, которые Юнги знает, точно знает, но почему-то понять не может. Это удивляет. Он вдруг понимает, что ничьи слова не понимал. Только слышал. Это странно. Так быть не должно. Что вообще происходит?              Недоумённо нахмурившись, Юнги подходит к щенку. Делает шаг.              Ещё, ещё и ещё.              Хихиканье становится громче, счастливее. С кем он разговаривает?              В моменте щенок оборачивается. Первым Юнги видит крохотного оленёнка. Вторым — милую мордашку с крошечным носом, пухлым ротиком и удивлёнными глазами.              Чернющими, как у оленёнка.              Осознание приходит через мгновение. Юнги каменеет.              — Юнги.              «Их глаза одинаковые», — вдруг с ужасом думает Юнги, делая шаг назад.              — Юнги.              Абсолютно, блять, одинаковые.              Хочется развернуться и побежать, но Юнги не может пересилить дрожь в ногах. У него едва-едва получается медленно, крохотными шагами отступить на шаг. Мальчик с любопытством следит за ним, оленёнок — тоже. Глаза обоих по-прежнему чёрные, чёрные, чёрные.              — Юнги.              Оленёнок — заставляя сердце Юнги остановиться от ужаса — шевелится, утыкаясь носиком в щеку щенка. Тот хихикает. Гладит его по голове, обнимая. Смотрит на Юнги дружелюбно:              — Он думает, что ты опять будешь кусаться. Но ты уже не будешь, я знаю. Смотри, — последнее он говорит уже оленёнку. Поворачивает головку того в сторону Юнги. — Он хороший. Он заботится обо мне. Давай он будет играть с нами?              Оленёнок торопливо встаёт на тонких ножках и дёргается, пытаясь убежать. Щенок же снова хихикает и тянет его обратно, не выпуская из цепких ручек:              — Не-а, трусишка. Опять к бабушке хочешь сбежать? Мы же... ой!              Оленёнок вырывается. Отбегает на расстояние пары метров и замирает, поглядывая на Юнги внимательными, умными глазами. Щенок с возмущённым сопением встаёт на ноги, несмотря на это оставаясь всё таким же крошечным. Он бормочет что-то сердито, подходит к Юнги, пытающемуся пошевелить хотя бы пальцем. Нет, не так: пытающемуся хотя бы моргнуть. Щенок хватается за его ладонь двумя малюсенькими ручками и капризно дёргает. И Юнги каким-то невообразимым образом опускает на него глаза.              — Покажи ему, что ты хороший. Пошли, Юнги!              От настойчиво тянет его в сторону оленёнка. Настойчиво и безуспешно.              — Эй, — канючит щенок. — Смотри, он ждёт. Надо просто погладить его по голове, и вы подружитесь. Ну, пошли же...              Он дёргает за руку, смотрит прямо в глаза, когда понимает, что Юнги не сдвигается с места, дует губы и:              — Юнги!              Юнги распахивает веки, ощущая, как сердце пытается протолкнуться куда-то в глотку. Вместо тёплого ветерка — прохлада комнаты, вместо шелеста листьев — шумное дыхание. Только вот видит перед собой Юнги почти всё то же самое: светлые волосы, крошечный нос, пухлые рот и глаза.              Эти угольно чёрные глаза.              — Ты проснулся, — с облегчением выдыхает Чимин, расслабляясь и опираясь вытянутыми руками на... плечи Юнги? Вот почему он находится так близко и прямо перед глазами. — Тебе приснился кошмар, да?              — Херня какая-то, — хрипит Юнги, медленно присаживаясь и потирая лицо ладонями. Чимин убирает руки, но не отодвигается, продолжая сидеть почти впритык. Юнги не видит, но чувствует на себе его взгляд.              — Я проснулся от твоего запаха.              — Запаха?              Сраный Чжинён. Нашёл, блять, время, чтобы сдохнуть. Лухан со своими ёбаными расспросами про Бесконечный Лес. И это треклятое животное, которое рано или поздно сдохло бы, даже если бы Юнги не существовал.              — Да. Ты пах... очень несчастным. Я попытался тебя разбудить, но у меня не получилось. Я... — он с шумом втягивает воздух, признаваясь на грани слышимости: — Я очень испугался.              Даже так. Помедлив, Юнги убирает руки от лица. Позволяет Чимину перехватить свой взгляд, глядя на круглые от испуга глаза. Такие же. Точно, блять, такие же.              Как он мог не заметить?              Как, блять, умудрился?              — Я в порядке, — отрывисто, сипло, не очень убедительно.              Чимин и не верит — поджимает губы, но ничего не говорит. Мнётся некоторое время, прежде чем осторожно спрашивает:              — Что... тебе снилось?              — Глупости.              — Ты ведь врёшь.              Юнги мрачно хмыкает.              — Мне виднее, малыш. Тебе не кажется?              Чимин хмурится. Тянется рукой к Юнги с таким знающим видом, что тому хочется отпрянуть. Останавливает только самообладание, ошмётки которого медленно собираются во что-то цельное. В конце концов, что может сделать ладошка на груди? Под ней просто грохочет сердце. Чимин и так может его услышать, если сосредоточится.              — Врёшь.              Врёт.              Фыркнув, Юнги склоняет голову набок.              Но что ты сделаешь, а? Ничего.              Это он не озвучивает. Ему и не требуется — колючий взгляд говорит сам за себя, если судить по тому, что Чимин ёжится убирая руку, а потом обнимает себя обеими. Смотрит куда-то на меха. Молчит. И, наверное, эта тишина между ними становится неуютной впервые за последние несколько недель.              К глотке подкатывает ком.              Хочется извиниться.              Упрямо сжав губы, Юнги отворачивается. Он не станет. За что? За то, что не стал говорить о том, как пересрал от вида оленёнка, который был ещё более крошечным, чем щенок лет трёх? Вот ещё.              Краем глаза он замечает неожиданное движение со стороны Чимина и поворачивается в тот момент, когда тот прижимается к его груди, скользит тёплыми ладошками за спину и укладывает голову на плечо. От прикосновения носа к шее Юнги вздрагивает. И только тогда понимает очевидное — Чимин его обнимает.              Колючки, выставленные Юнги, тут же уходят под кожу.              Укалывая уже его самого.              И Юнги признаёт это дурацкое, болезненное щемление в груди.              — Это просто сон, — ласково шепчет Чимин, поглаживая ладонями спину.              С губ срывается смешок. Проклятье. Это что, реально происходит?              — Утешаешь меня?              — Пытаюсь, — спустя мгновение тишины отвечает Чимин. — Только ты утешаться не хочешь.              — Потому что всё нормально.              — Хорошо, — соглашается Чимин, прижимаясь теснее. — Всё нормально.              С губ — снова — срывается смешок. В этот раз очевидно нервный. Слегка повернув голову, Юнги вжимается носом в волосы Чимина. Цепляется пальцами за талию, медленно окольцовывает ту руками, краем сознания подмечая, что она очень тоненькая. И чужое тепло, такое безгранично подкупающее, продирается в самое нутро, позволяя Юнги сделать вдох, после которого воздуха действительно хватает. И он дышит. Жадно, глубоко, пропитываясь насквозь чужим запахом и желая в нём захлебнуться.              — Прости.              Повисает тишина.              Юнги рассеянно гладит поясницу Чимина, пока не замирает, осознав внезапно — это сказал он.              — За что?              — За...              За то, что повёл себя так. За то, что не хочу отпускать. За то, что заставлял бояться. За...              — За всё, наверное. Я...              ...не хотел? Но это неправда — Юнги иногда хотел. Просто никогда вид мучений Чимина не доставлял удовольствие.              ...я больше не буду? Но Чимин до сих пор живёт в этом доме и считается омегой Юнги, а вопрос «Ты хочешь этого?» не прозвучал. Хотя кажется — иногда и на очень короткие мгновение, которые Юнги себе позволяет, чтобы не разочароваться, — что Чимин согласился бы.              Почему он вообще об этом думает сейчас?              Почему, блять, Чимину хватило просто доверчиво прижаться к Юнги, чтобы тот произнёс... это.              — Ты чего? — спрашивает Чимин, отстраняясь и заглядывая в лицо.              Руки, ещё минуту назад нежно поглаживающие, напряжённо замирают, продавливая кожу. Чимин словно боится услышать что-то конкретное. Только вот что — непонятно. И внезапная перемена его настроения и запаха бьёт Юнги прямо в лицо. Хлёстко и беспощадно.              «Опять», — думает он.              Я просто открыл рот и уже сделал что-то не так.              Увидит ли он когда-нибудь Чимина безусловно счастливым? Хихикающим и воркующим, как во сне с оленёнком? Если нет — он должен... должен его отпустить, да? Хаджун ведь затирал отцу и старейшинам, что сможет сделать настойку, убирающую метки, чем вызвал бурю смятения в совете. Если распространить эту новость, то определённо появится приток волков из других стай, готовых предложить что-то ценное в обмен. В их стае есть пары, которые бы разошлись, не влияй метка на внутренних волков, и если бы таких пар набралось достаточно, в глазах всей стаи можно было бы стать одной из них.              Без последствий.              Они не будут серьёзными, если Юнги и Чимин станут не первыми и единственными, а одними из многих. Те, кто начнут злословить, могут удавиться. При таком стечении обстоятельств с отцом Юнги разберётся. Он позаботится о том, что Чимин станет охотником и найдёт своё место.              ...но не с нами.              ...и ты, блять, ахуел, ты в курсе?              ...пошёл нахуй, Юнги. Мы этого не сделаем.              Да. Не сделает.              Не раньше того, как в попытках заполучить чужое сердце стащит саму Луну на землю. А если этого окажется недостаточно... если этого окажется недостаточно, Юнги решит как быть.              ...а до тех пор ты наш, малыш.              — Это надо было когда-нибудь всё равно сказать, да? — слабо усмехается Юнги, выцепляя из вороха мыслей правильную.              Чимин отвечает внезапным и порывистым:              — Что тебе снилось?              Юнги хмурится. Он не понимает чужую реакцию:              — Сон здесь ни при чём. Я не... из-за него это говорю и... — он обрывается. Почему Чимин выглядит таким напряжённым? Он же почти напуган. Ещё мгновение — и продавит кожу на руках Юнги вплоть до костей, но, кажется, даже не заметит. — Что я сделал не так?              — Ты... ничего, нет, — Чимин мотает головой, жалостливо изламывая брови. — Если тебе не хочется проветриться, то давай просто полежим?              — Ладно, — растерянно соглашается Юнги.              Его аккуратно подталкивают лечь, а когда он ложится, внезапно укладываются рядом — прижимаются щекой к плечу, притираются ногами, кладут руку на живот, тут же напрягающийся на миг. Приходится перехватить ладонь Чимина и подтащить её повыше, немного дальше от паха. Правда, руку от чужой Юнги уже не отнимает, просто укладывая поверх.              И они просто лежат.              В этих странных недообъятиях.              Юнги успокаивается сам и чувствует, что то же самое делает Чимин.              — Чего ты испугался?              — Я отвечу, только если ты скажешь что тебе снилось.              — Я могу соврать.              — Я тоже могу, — сообщает Чимин, приподнимая голову. Юнги хмыкает, опуская на него глаза. Он так близко. Нужно наклониться совсем чуть-чуть, чтобы чмокнуть его в нос.              — А ты сможешь соврать убедительно?              — Хочешь проверить?              — Знаешь, — Юнги щурится, издавая смешок, — я бы предпочёл, чтобы эта ночь закончилась на твоих попытках меня утешить, а не на попытках прожечь глазами.              — То есть теперь ты хочешь утешаться?              Уголки губ Юнги дёргаются.              — Хочу, — с вызовом шепчет он.              Он ждёт от Чимина каких-то действий. Тот не шевелится, продолжая молча бегать по лицу взглядом. Словно ждёт изменений. А потом спустя мгновение у Юнги сбивается дыхание.              Запах.              Чимин специально выпускает феромоны.              И, блять, так позорно, когда внутренний альфа быстро растекается лужицей, падая пузом вверх. Юнги по привычке пытается незаметно дышать через раз, только это сложно делать под внимательным прицелом чужих глаз. Чимин — блять, какого... — даже подаётся ближе, чтобы чувствовать на своей коже дыхание Юнги. Словно проверяет. Приходится дышать. Приходится растекаться точно так же, как альфа. Правда до позорного ничего-не-понимаю-пусть-просто-не-прекращает-момента Юнги не ждёт, зашипев:              — Ты, блять, не утешаешь.              — Прости, — шепчет Чимин, утекая вниз и безуспешно пытаясь удержаться от смущённо-довольной улыбки. Он снова прижимается к плечу Юнги, возвращая ладонь на место.              А Юнги смотрит. Не понимая, на самом деле, нихуя. Что за безудержная радость плещется в этих треклятых глазах? Он же буквально пять минут назад практически дрожал от чего-то. И где собственная тревога? То липкое чувство, змеёй обвившее рёбра? Насколько нормально то, что с каждой минутой, что он лежит, окружённый теплом и приятным запахом, становится так... спокойно? Настолько, что ещё немного — и начнёт клонить в сон? Это запах Чимина так работает? И так запах Юнги на него действовал, когда тот не мог спать из-за страха?              Юнги думает, что это странно.              Юнги думает, что он готов к этому привыкнуть и считать нормальным.              Юнги думает, что... да. Оленёнок где-то там. Но мальчик с его глазами — тут. Под рукой. Лежит доверчиво, сонно моргая и задумчиво кусая губы. И безжизненно остекленеть этим глазам Юнги больше не позволит.              

***

      

      Как-то так получается, что они всё время ссорятся.              Ну, как ссорятся: Юнги позволяет себе прохладное замечание, Чимин возмущается, Юнги начинает дразниться, а потом об него точат коготки. Это забавно. Особенно когда сразу после Чимин, пять минут назад бросавший на Юнги убийственные взгляды, начинает поглядывать с беспокойством, проверяя, всё ли в порядке и не переборщил ли он, в то время как Юнги просто ждёт, когда тот снова начнёт щебетать под ухом.              Ещё Юнги чувствует себя одним из тех чужаков, на которых Хаджун проверял мази и настойки, что создавал — Чимин после той ночи завёл себе странную привычку проверять как Юнги отреагирует на его запах. С очень явным любопытством. Сначала он робко выпускал феромоны, когда они были одни. Потом аккуратно начал это делать с остальными. Потом ему в голову пришло сделать это в столовой, когда Юнги обменялся кивками с Херин. Самым ужасным было то...              ...что Юнги вёлся.              Дышал через раз, отворачивался, сжимая челюсти, чтобы не сгрести Чимина в охапку и не уткнуться носом в шею, пытаясь захлебнуться его потрясающим запахом.              Возможно, сделай так Юнги один раз, Чимин бы прекратил так пакостливо поглядывать в ожидании реакции. Но, возможно, он резко передумает смелеть дальше, и придётся довольствоваться робкими взглядами, поэтому Юнги не рисковал. Терпел, вскидывал вопросительно брови, давая понять — я знаю что ты делаешь, и не надо хлопать ресницами так, будто не знаешь ты.              Но это было приятно.              Неприятным было осознавать, что при других Юнги может потерять лицо. Что уже терял: после того, как Чимин заглядывал в Логово по делу или подходил во время перерыва между тренировками, на них исподтишка смотрели с нетерпеливым любопытством. Когда Юнги давал знать, что заметил, все быстро возвращались к своим делам. Но его страшно коробил тот факт, что они в принципе себе такое позволяли. Это значит, что они не могут перебороть любопытство. Это значит, что они видят что-то, что их интригует. А это значит, что Юнги не может оставаться отстранённо-холодным, стоит Чимину оказаться рядом.              Ему не хотелось, чтобы от него начали ждать чего-то иного. Чимин — да. Чимин мог. Все остальные — нет.              Но не все об этом догадаются.              Помимо этого, в огонь раздражения дров подкидывали ребята. Намджун при каждой встрече считал нужным сказать, что Юнги выглядит довольным и счастливым, и неважно как Юнги на самом деле выглядит: действительно довольным, потому что пять минут назад он вновь ущипнул Чимина за щёчку, или абсолютно взбешенным, потому что ему пришлось разнимать двух дерущихся новобранцев, а потом идти слушать очередные бесполезные пререкания старейшин из-за предложения Хаджуна. Ещё минимум раз на дню у Юнги зудели пальцы от желания зарядить Сокджину в лицо, чтобы тот прекратил усмехаться так... ехидно, чтобы этот ёбаный ублюдок подох. Но он молчал и Юнги — тоже. Хосок, вот, не молчал. К сожалению, не молчал и при Чимине, и у Юнги появилось смутное ощущение того, что Чимину... нравится. Что все полунамёки в духе «у Юнги-хёна тоже, оказывается, есть слабость» его смущают в той же степени, в которой...              Воодушевляют.              Юнги даже дважды поймал их на том, что они болтаются где-то вместе. Хосок привычно о чём-то зубоскалит и шутит, а Чимин улыбается, не упуская ни слова. И дважды почувствовал желание взвалить Чимина на плечо, бросить на Хосока пошёл-нахуй-взгляд и утащить Чимина домой, чтобы затискать и защипать до смерти. Удерживало только то, что Хосок с Сокджином не дадут после этого спокойно жить, решив гнобить и высмеивать его до смерти. Это, быть может, Юнги бы ещё пережил, но он видел, как недоверчиво-раздражённо на Хосока и Чимина смотрел Чонгук, и как это выглядело абсурдно и смешно со стороны.              Выглядеть как Чонгук не хотелось.              Чимин был особенно болтливым после встреч с Хосоком.              И поэтому — ну нахер. Альфа с ворчанием идёт куда хочет, а Чимин пусть выбирает себе в друзья того, кто ему по душе.              Тем более, что он всегда вернётся к Юнги, а все другие останутся далеко. И будут дни, когда делать ничего не надо, не хочется лишний раз шевелиться, за окном валит снег, в доме чисто и тепло — дни, когда они словно находятся в другом мире. Юнги лежит, не отрывая от Чимина глаз, а тот, привалившись к спинке кровати, неторопливо читает:              — ...и тогда он пал ниц перед Луной, прося забрать его жизнь, полную мук и лишённую всякого смысла без его истинного. Но Луна улыбнулась своему ребёнку. Её тронуло его желание любить. Она превратила его в камень и сказала, что он проживёт так сотни и тысячи жизней, пока не встретит своего истинного и... эй! — он захлопывает книгу, возмущённо ткнув в Юнги пальцем. — Ты сам сказал мне тебе почитать, а сейчас сидишь и закатываешь глаза!              — Эта легенда — сущий бред. Как он должен повстречать истинного, если он камень? И почему он уверен, что за семь лет и зим перевидал всех омег на свете? Чисто теоретически, пока он был в чьей-то стае, его истинный мог... отойти отлить.              Кажется, Чимин давится воздухом. А Юнги — внезапно — понимает, что его дурацкое предположение имеет смысл. Хотя бы потому, что Чимин отреагировал так.              — Хотя... возможно, это многое объясняет. Представь, что Луна превратила его в камень, камень заросшим мхом, его омеге захотелось отлить, он пошёл к кустам и...              — Юнги!              Юнги сдувается, растеряв минутный запал, и валится обратно на кровать.              — Ладно, извини.              — Это одна из самых древнейших наших легенд!              — Это делает её старой, а не логичной, — фыркает он, закатывая глаза. — Хотя, что можно было ожидать от истории про истинных. Только идиот не поймёт, что вся эта пресловутая истинность — просто высокая совместимость, которую твой волк почувствовал через запах. Если свалить в одну кучу всех омег и альф на этом свете, на каждого найдётся по паре сотен «истинных», у которых ещё своя пара сотен и...              Он запинается. Вдруг запоздало осознав кое-что.              — Ты же в это не веришь?              — А если и верю? — с вызовом спрашивает Чимин.              Юнги присматривается к нему с минуту. Нет, не похоже, что верит. Кажется, спрашивает чисто из вредности.              — Мы можем это исправить.              Закатывает глаза в этот раз Чимин. Раскрыв книгу, он снова утыкается в неё носом, бормоча себе что-то под нос. Юнги выцепляет слова, подозрительно смахивающие на «ублюдок» и «козёл». Вот ведь гадёныш.              — Что ты там бормочешь, м?              — Говорю, что не верю, — недовольно фыркает Чимин. — В детстве верил.              — А почему перестал?              — Слишком хорошо для правды. Так не бывает.              — Ну... — Юнги лениво закидывает руки на затылок и пожимает плечами. — Вообще-то ты всё ещё можешь на охоте ссать на камни. Вдруг... — он ловит на себе убийственный взгляд. — Ладно, пошёл я нахуй со своими советами.              — Теперь я понимаю, почему ты ладишь с Сокджином и Хосоком.              — И почему же?              — Не можешь понять, что стоит заткнуться, когда на уме какая-то злая гадость.              Юнги угрожающе щурится. Чимин замечает, но только вскидывает с вызовом брови, спрашивая молча: «И что ты сделаешь, а?» Волк Юнги в предвкушении скалится, раззадориваясь — он может научить зарвавшихся омег уму разуму. Очень, очень хорошо научить. Юнги медленно садится. Это уже должно было напрячь Чимина, но выражение его лица остаётся прежним. Он даже не напрягается. Поэтому...              Юнги щипает его за щёку.              И получает книгой по лицу в ответ.              ...книгой. По лицу. Он.              Хереет с этого почему-то не только Юнги. Словно не только он не может поверить в то, что только что случилось. Кожа лица покалывает, словно напоминая: было. Больно не было, но, блять, было.              — Я просто... — беспомощно шепчет Чимин.              — Треснул меня книгой, — недоверчиво заканчивает Юнги.              Треснул книгой. Чимин треснул его книгой.              Чужие бровки складываются в привычно-жалостливом движении.              — Я не хотел.              — Поэтому и треснул?              — Ты меня заставил!              «Ну, ахуеть», — думает Юнги, откинувшись обратно на кровать и уставившись в потолок. Буквально месяц назад Чимин сердился из-за того, что Юнги лежит на спине, ведь раны могут не затянуться. А сейчас ударил, даже не задумавшись о том, что этого не стоит делать. Осенью, наверное, вообще бы задрожал от ужаса, лишь представив себе такое. Хотя осенью повод для этого был — Юнги бы не лежал, как сейчас, тихо ахуевая и не чувствуя ни капли злости.              ...ну, он совсем не больно нас ударил, да? Зато как резко. Он быстро учится.              Славно. Похвали его ещё.              Молчит Чимин совсем недолго — спустя минуты две по комнате разносится его осторожный голос:              — Почему ты не злишься?              — Я достаточно часто отвечал на этот вопрос, чтобы ты уже запомнил.              Краем глаза Юнги замечает, как Чимин откладывает книгу. Складывает руки на коленях. Смотрит на Юнги. На руки. Снова на Юнги и снова — на руки. Прочищает горло и:              — У нас в поселении много лет назад жил старый альфа, который вёл себя так, будто в нём жило два отдельных человека. Иногда телом управлял один, иногда другой, и он...              — Я не сумасшедший, — прохладно обрывает его Юнги.              Серьёзное лицо Чимина его напрягает. Даже несмотря на едва уловимые смешинки в голосе.              — В тебе тоже как будто два человека живут. Вдруг вернётся тот старый... — и он внезапно морщит нос.              Не то с отвращением.              Не то с пренебрежением.              О. Вот как. Он не заметил, что этот «новый» Юнги на самом деле «новый» только с Чимином, в то время, как всё остальное время — «старый»? Видимо, нет.              Значит, нос воротит, да?              — Ты вроде говорил, что не хочешь больше со мной ссориться, — ласково тянет Юнги, сам слегка напрягаясь от опасной, острой нежности в своём голосе, напугавшей бы кого угодно. И Чимин пугается. Совсем слегка: он ёжится, вжимая голову в плечи, а на лице мелькает сомнение; явно думает, что лучше сделать — поджать хвостик и успокоиться или...              — Ты меня вынуждаешь!              Или.              Юнги смотрит в ответ и ждёт, когда начнёт сердиться. Ждёт долго. Злости нет. Только смирение. Он вздыхает.              — Почему всегда виноват я?              — Это я должен знать? — Чимин выгибает бровь.              Чтобы не оставлять его совсем безнаказанным, Юнги протягивает руку и щипает за бедро. Чимин ойкает. Сердито хмурится, внезапно потянувшись к лицу Юнги, чтобы ущипнуть. Ну, попытавшись: Юнги перехватывает его руку, заламывает за спину раньше, чем тот опомнится и начнёт сопротивляться. В итоге тремя секундами позже Чимин растерянно хлопает ресницами, оказавшись обездвиженным и прижатым спиной к Юнги.              — Эй, — он дёргается. Юнги не размыкает ни рук, ни ног. — Пусти.              — Нет, спасибо, хватит с меня твоих издевательств.              — Сам напрашиваешься, а потом возмущаешься, — ворчит он.              Просто понаблюдав за ним некоторое время, Юнги усмехается. Прижимаясь лбом к макушке, спрашивает:              — Тебе так проще со мной, да?              Чимин ёрзает, пытаясь вывернуться и взглянуть в лицо Юнги. Тот, позволив, встречает хмурый, недоумевающий взгляд:              — Что ты имеешь в виду?              — Ты делаешь вид, что сердишься и возмущаешься, когда не знаешь точно что нужно делать. Когда смущаешься. Теряешься.              — Я... вовсе не делаю так, — возражает Чимин. Выходит у него слабо.              Ему то ли стыдно это признавать, то ли он это не осознаёт. Наблюдая за тем, как его эмоции сменяют друг друга, Юнги хмыкает, понимая — первое. Определённо первое. Не осознавал он только то, что Юнги знает.              — Нет. Ты это и делаешь, когда не боишься. Это забавно.              Последнее заставляет Чимина растеряться и замереть, распахнув глаза. Запах, сладкий-сладкий, совсем ненавязчивый, касается носа Юнги, щекочет, дразнит. Сильнее он не становится — кажется, Чимин ещё не решил, как к этому надо отнестись.              — Только не надо вести себя так всё время. Ты же не собираешься продолжать так всю жизнь, м?              На миг Юнги жалеет о том, что слетело с губ — «всю жизнь»? Это последние слова, которыми можно спокойно разбрасываться в их случае. Только вот Чимин, который должен был зацепиться за эту фразу, не напрягается, не мрачнеет, а просто... отворачивается.              Стыдливо прикрыв глаза.              Сладость запаха становится ощутимее.              — Н-нет.              В груди разливается щемящее тепло. Хочется подтянуть Чимина повыше, превратив маленький плен в тесные объятья. Юнги не смеет. Пока ещё нет. Произносит с намёком на шутливый тон, чтобы позволить Чимину отвлечься на что-то другое:              — Славно. Можно не переживать, что в приступе паники ты задушишь меня подушкой, да?              Чимин смотрит как-то ворчливо. Нежный, розовый оттенок румянца становится интенсивнее. Неожиданно, правда, он вдруг теряется. Моргает удивлённо. И говорит озадаченно:              — Мне ни разу это в голову не приходило.              Что?              — Но тебя, наверное, даже во сне задушить не получилось бы.              Что?              — Никому проверять пока не доводилось, — прохладно тянет Юнги, приподняв брови. О чём, блять, этот мальчишка думает? Ещё и с таким лицом, будто о погоде говорит. Чимин сохраняет некоторую невозмутимость, словно не обратив внимания на реакцию Юнги. Вместо этого он вздыхает со вселенской усталостью. Расслабляется. Передумывает через миг: ёрзает, крутится, садится повыше, устраиваясь удобнее. И просит:              — Передай хоть книгу, раз отпускать не собираешься.              И, блять. Удивительно то, как Юнги не дохнет от ебучего роя ебучих бабочек в животе, вмиг оживших. От дурацкого факта: показательное недовольство Чимина абсолютно наигранное.              

***

      

      Происходит то, чего Юнги ждал — отец одобряет затею Хаджуна, вызывая этим ожидаемый хаос.              Метка считалась священным олицетворением союза альфы и омеги, поэтому все старейшины и половина совета изначально затею Хаджуна восприняли как кощунство и преступление против их сущности. Что было глупо, на взгляд Юнги: любая метка со временем исчезала. Суть только была в том, что на это требовались годы, а удержаться во время гона или течки от желания повторно укусить того, кто уже носит твою метку, было невозможно. Но у омег, альфы которых погибали, метка исчезала. Всегда. Неважно, сколько лет на это требовалось — шесть, семь, восемь или больше — это происходило.              Старейшины твердили отцу, что это знак — молодой волк должен позаботиться о потомстве, Луна даёт ему время проститься со своим альфой, а потом жить новой жизнью и производить на свет волчат. Омеги из числа старейшин, которым было под сто или больше, говорили о том, что их метки до сих пор не исчезли, используя это как аргумент того, что Луна оставила их связанными с уже мёртвыми альфами.              Хаджун ответил, что Луна тут ни при чём: просто их тела не могут уже восстанавливаться как в молодости, поэтому их метки являются простыми шрамами, а если ему дадут время и найдутся те, кто подпишется на эксперимент — он это докажет.              Его едва не придушили прямо там.              Отец много думал об этом. Позволял всем спорить, молча слушал аргументы и взвешивал, решая что важнее — устоявшаяся традиция или правда, которая посеет смуту на всём континенте, принесёт и массу проблем, и массу возможностей для стаи. Он спросил у Юнги что тот думает. Юнги ответил, что новые волки, знания и ценности в обмен на настойку из трав и старые убеждения — более чем выгодный обмен. Даже с учётом того, что потребуется несколько лет на то, чтобы всё организовать и обеспечить безопасность стаи от возможной угрозы со стороны других стай. Но последнее всегда было в приоритете. Это не проблема.              Правда, был один нюанс, упущенный Юнги из виду и услужливо напомненный отцом: пример Чимина будет весомее примера любого другого омеги. Хаджун допускал, что случай Чимина — исключительный, поэтому следует провести ряд экспериментов, поработать над концентрацией настойки и рассмотреть вероятность того, что метку можно вывести ядом другого альфы. Фактической пользы будет больше от других омег, но факт того, что это произошло с омегой будущего вожака, ценнее в плане того, как стая воспримет эту новость.              Отец не преминул добавить, что если Юнги вдруг думает разойтись с Чимином — самое время. Юнги стиснул зубы под внимательным прищуром. Хотелось прошипеть, что он сам с этим разберётся, но он не стал — вероятность того, что так придётся поступить, всё ещё была.              Пусть и казалась всё более незначительной с каждым днём.              Разговор с Чимином может подождать. Время ещё было — затея воплощаться в жизнь начинала медленно, но отец чётко дал понять, что всё должно храниться в тайне, иначе он лично найдёт и разберется с каждым. Однако, контроль над экспериментом, подбор омег и все остальное он передал Юнги. Нужно будет отчитываться о каждом шаге, конечно, и всё же.              «Сложный зарисовывается год», — думает Юнги. Он надеется, что внутри лазарета так же пусто, как и снаружи, потому что ему нужно поговорить с Хаджуном. Когда до здания остаётся шагов двадцать, дверь внезапно открывается. На пороге показывается Хаджун и Чимин, несущий в руках небольшой свёрток и...              ...почему-то шарахающийся в тот же миг, как замечает Юнги.              И едва ли сам Юнги успевает моргнуть, когда внезапно засуетившийся Чимин впихивает свёрток Хаджуну, захлопывает перед ним дверь — не замечая, что тот едва успевает отойти, чтобы ему не прилетело по лицу — и уже спешит к Юнги, нервно кусая губы.              Или... испуганно?              Юнги сжимает губы в плотную, жёсткую линию. Лазарет. Хаджун. Чимин. Свёрток, который Юнги не захотели показывать. Паника. Намёк на страх в глазах. Всё это настораживает. Внутренности покрываются привычной корочкой льда, обычно пребывавшем в состоянии водички рядом с Чимином.              — Ч-что ты тут делаешь? Ты разве не должен был быть на совете?              — Что я только что видел? — на фоне того, как подрагивал голос Чимина, пытающегося звучать как будто между делом, тон Юнги кажется хлёстким и резким.              И Чимин... молчит. Смотрит с немой мольбой. Неужели правда думает, что Юнги поведётся после увиденного? Это глупо. Даже если Юнги в последнее время шёл у него на поводу каждый раз, когда была возможность, это явно не тот случай. И где-то там, глубоко внутри, часть Юнги, большую часть времени пребывающая в подавленной растерянности, удивляется тому, что он всё ещё способен проявлять непреклонную твёрдость в отношении Чимина.              — Чимин, — с нажимом произносит Юнги.              — Ну... я... — он мнётся, в панике заламывая пальцы.              Делая очевидным — не ответит.              — Ясно.              Попытка Юнги пройти в сторону лазарета резко обрывается Чимином, моментально цепляющимся за его локоть в попытке удержать. Это заставляет остановиться.              — Нет, подожди, пожалуйста! — и тише, заискивающе глядя в глаза: — Не надо.              Юнги вздыхает. Грубо выдёргивать руку он не собирается. Но уже слышит звук, с которым по его решительности расползается трещина.              — Ты едва не прищемил Хаджуну нос, пытаясь спрятать что-то от меня. Я должен просто притвориться, что этого не было?              — Нет. Но не иди к нему, — просит Чимин, сжимаясь. — Я скажу. Сам.              — Говори.              Он словно уменьшается у Юнги на глазах. Шепчет:              — Не прямо тут.              Да что такое-то, блять?              — Тогда пошли домой, — отрезает Юнги, немедленно цепляя ладонь Чимина и утягивая его за собой. С каждым шагом тот начинает пахнуть всё более и более нервно, заставляя и жалеть о том, что Юнги не повёл себя мягче, и раздражаться. Потому что: мягче? Он не кричал. Не запугивал. Не выявил ни намёка на злость.              Просто. Был. Непреклонен.              В дом он первым пропускает Чимина. Тот, не разуваясь, проходит внутрь. Разворачивается в середине комнаты, вскидывая нервный, взволнованный взгляд на Юнги, неторопливо прикрывающего дверь в попытке оттянуть ещё немного времени. Чимину оно было нужно. И совсем чуть-чуть дать можно было.              — Я тебя слушаю.              Вздох Чимина, следующий за этим, лихорадочно-отчаянный.              — Я в последнее время очень много думал и понял, что привык. Всё не так плохо, как могло бы быть. Отсутствие метки, кажется, вызывает проблемы, и это всё равно неизбежно, так что давай… д-давай спаримся.              Юнги моргает.              — Что?              — Т-ты слышал.              Он... он, блять, что?              Какого хуя он только что произнёс, запнувшись, блять, лишь раз? Даже не произнёс — выдохнул как отрывок заученного текста из свода правил стаи, который необходимо рассказать учителю.              Юнги жмурится, хватаясь за переносицу и шипя проклятья себе под нос.              Нет.              Просто... нет.              Это не может происходить на самом деле.              — Ты сам говорил мне смириться, — дрожащий, защищающийся выдох хлёстко бьёт по ушам.              Юнги скользит рукой от лица выше — к волосам, которые зачёсывает назад, оттягивая на миг до боли. Смотрит на Чимина, бледного, не моргающего, почти трясущегося. Смотрит и ждёт. Объяснений. Уточнений. Чего-то ещё. Чего-то, что хоть слегка прояснит что он только что услышал.              Почему сейчас?              И почему... почему, блять, именно это? Неужели Чимин действительно не смог подобрать другие слова? Привык. Неизбежно. Говорил смириться. Он же... он же мог бы. Буквально этим утром же смотрел так, словно мог бы.              Что-то дрожит у Юнги в груди. Дерётся в горле. Размыкает губы.              Он не сразу понимает, что смеётся.              Это заставляет Чимина дёрнуться. Наконец-то моргнуть. Недоверчиво забегать глазами по лицу Юнги.              — Что… — он обнимает себя руками, делая крошечный шаг назад. — Ты чего?              Ты, блять, завуалированно предложил вжать тебя в кровать и трахнуть, потому что ты привык. Действительно. Чего это я?              А ведь правда.              Чего это он? Он разве не этого хотел?              Смех сходит на нет. Юнги облизывает губы, запрокидывая голову и устремляя взгляд в потолок. Представляет. Каково это. Покончить со всем. Подмять под себя стройное тело, с которого ему позволят стянуть одежду. Да, обязательно дёрнутся, пытаясь не дать развести ноги, но в итоге послушно это сделают. Будут лежать, позволяя втрахивать себя в кровать под звук шлепков, рваного дыхания и...              «Нет», — думает Юнги, мотнув головой.              Будь всё проклято, но нет.              Уже не этого.              Он заставляет себя взглянуть на Чимина. Такой милый, растерянный птенчик. Не понимает. Я хочу от тебя ещё больше. Хочу всё, что можешь предложить. Всё, что ты должен хотеть отдать.              — Ты хорошо подумал?              — Д-да.              Да? Тогда почему смотришь так? Юнги усмехается. Губы тут же начинает невыносимо сводить и стягивать.              — Не похоже, — он кивает на Чимина. — Тебя почти трясёт от страха. Ты сомневаешься. Или не хочешь.              Чимин хмурится. Отвечает тихо, недоверчиво и недоумённо:              — Я просто волнуюсь.              — Ну, да, конечно.              — Юнги, я правда просто...              — Давай так, — обрывает его Юнги. — Мне сейчас надо… я вернусь перед ужином. Подумай ещё раз. И подумай хорошо, потому что если ты не хочешь, то...              ...наверное, уже никогда не захочешь, и всё это лишено смысла?              — ...то это будет уже другой разговор.              Ответом ему становится молчание. Чимин просто стоит. Оглушённый. Не сказав больше ни слова, Юнги разворачивается и уходит. Он правда не помнит, как оказывается так далеко от дома. Юркает в закоулок. Проверяет, один ли. Жмурится, привалившись спиной к стене, и стоит так. Долго. И ледяной воздух отчего-то совсем не остужает, как бы глубоко он не пытался его втянуть — внутри всё так же горячо, словно лёгкие прожигают раскалённым железом, и всё так же... больно?              Кажется. Он не совсем уверен — резь притупляет образ Чимина с этими его распахнутыми, потерянными глазами, образ, который Юнги видит на внутренней стороне век.              Они оба не ждали того, как всё вышло.              И... хах. Юнги не может удержать полувесёлую, полугорькую усмешку, вдруг осознав забавный факт: Чимин так и не сказал, что делал у Хаджуна.       

***

             Юнги чувствует неподъёмную тяжесть мира на своих плечах возвращаясь домой. Ему трудно оставаться отрешённо-спокойным, и это до странного нелепо, потому что на что-то кроме этого его не хватает. Он не может ни на кого злиться — никто не виноват. Не может бояться — уверен, что у Чимина есть к нему чувства, и «смирение» к их числу не относится. Не может решительно идти напролом — знает, что ему не следует... что у него, возможно, даже права нет на это. Не после всего.              Но он может пойти, сесть и поговорить с Чимином.              «Ну, или не садиться», — с мрачным, не совсем здоровым весельем отмечает Юнги, когда, закрыв за собой дверь, первым встречает короткий, едва мазнувший по нему взгляд Чимина, который сидит на диване, ссутулившись и зажав ладони между коленей. Юнги проходит внутрь дома, но к Чимину не приближается, вместо этого приваливаясь к стене напротив.       Ждёт.              — Я не хотел этого говорить, — глухим, подавленным голосом произносит Чимин. Но, впрочем, исправляется, поднимая на Юнги глаза, пока сердце того успевает застыть, больно сжавшись: — Точнее... не хотел говорить так.              Так?       — Понимаешь, я ещё только думал о том, как лучше сказать тебе. А потом неожиданно пришлось делать это немедленно и... я просто переволновался. Я не был готов, — он говорит так, словно оправдывается. Словно извиняется. — И ты отреагировал... не так, как я ожидал.              Юнги шумно сглатывает, пытаясь уложить в голове услышанное. Что-то такое он смутно предполагал. Но как реагировать всё равно не понимает. Услышанного недостаточно. Чимин тем временем слегка сжимается и указывает кивком на стол, на котором лежит... тот свёрток. Проклятье. Юнги и не заметил.              — Я сходил к Хаджуну за ними.              — Что это?              — Это... ну... — он запинается, а потом стыдливо и смущённо выдыхает, отвернувшись: — Открой и посмотри сам. Ты... должен знать и сам, наверное.              Делать это Юнги не спешит. Тревога противно скребётся внутри и явно не у него одного. Он подходит к столику. Тянется к свёртку, чувствуя сладковатый запах Чимина с непривычно кислым оттенком, отдающим мучительным стыдом. Причина становится понятной, когда в свёртке оказываются... хах.              Блять.              Травы и корни. Чистые. Аккуратно разрубленные. С очень хорошо знакомым запахом. Их надо было сварить. Остудить. Пить по полчашки в день. Или вместо этого выпивать по ложечке концентрата, который поблёскивал золотым в маленьком бутыльке. Вкус концентрата был противнее, но Юнги предпочитал его — мороки меньше. Где-то в шкафу лежал и его бутылёк, из которого он пил перед тем, как пойти в лес на ночь спаривания.              Чтобы случайно не заделать щенков.              С резким вздохом Юнги выпрямляется. Чимин осмеливается бросить на него робкий взгляд.              — Ты думал, что мы сразу потрахаемся, как только ты...              — Нет! Не сразу! Ты вообще не должен был их видеть! — смущённо возражает Чимин, дёрнувшись на диване и срываясь на лепет: — Я просто... я не знал, сколько у него запасов. Стая же огромная, а сейчас зима, в лес за травами никто не ходит. Я решил, что лучше перестраховаться. Запасов оказалось много, он предложил отдать мне их сейчас и я... согласился. Я не думал, что ты окажешься прямо за дверью в этот самый момент.              — Вот как, — хрипловато шепчет Юнги, избегая смотреть на Чимина.              Время. Ему нужно немного грёбаного времени, чтобы осознать всё. Успокоить сердце, пропихивающееся в глотку. Соскрести хотя бы немного... он не знает чего — уверенности, спокойствия или притворства. Он знает только то, что ему хочется сжаться в точку и схлопнуться, потому что это просто слишком — разом потерять контроль над всем телом и ощущать, как вся его беспомощная растерянность лезет наружу, а он просто... просто стоит.              Краем глаза Юнги замечает, как Чимин встаёт с дивана и начинает обходить столик, и поэтому отворачивается. Ещё усерднее прячет взгляд, наверняка такой голый, как кажется ему самому.       — Юнги?       Последнее, что ему было нужно в этот самый момент, когда он просто, блять, расползается во все стороны, становясь всё уязвимее и уязвимее, это слышать, как Чимин зовёт его по имени. Так мягко и неуверенно, что Юнги невольно жмурится. Вроде бы на миг. Вроде бы на крошечную долю секунды. Вроде бы этого очень мало, чтобы вздрогнуть от неожиданности, почувствовав робкое прикосновение к щеке. Но именно это Юнги и делает, ощутив на коже кончики пальцев Чимина.              Поворачивается.              Чимин убирает руку. У него дрожат ресницы, ладошки и даже взгляд:              — Я не привык. Вообще. Дело не в этом. Просто...              Он делает судорожный вдох. Дрожащий выдох. И ударом под дых:              — Ты мне нравишься.              Ты. Мне. Нравишься.              Медленно, осторожно, задумываясь над каждой буквой и недоверчиво полагая, что он вполне мог и ослышаться, Юнги произносит:              — Нравлюсь.              — Нравишься.              Нравишься.              — И как... — он запинается, потому что шевелить языком оказывается невероятно трудно, — ...давно я тебе нравлюсь?              — Не знаю. Давно. И не очень давно. Я... — Чимин обрывается на рваном, смущённом вздохе.              Прокусывает губу, словно так может перестать запинаться и путаться в словах. Его руки медленно поднимаются к плечам. Он обнимает себя, слегка сжимаясь. И веки прикрывает, как будто ему необходимо не видеть Юнги, чтобы заставить себя говорить дальше. А тот, наблюдая за тем, как по чужому лицу разливается горячий, яркий румянец, думает, что надо, наверное, перестать открыто таращиться.              Думает.              И не перестаёт. Просто не получается.              — Моему омеге нравилось, что ты был рядом, даже когда мне самому было очень страшно. И я очень сильно запутался. Всё вообще ужасно запуталось. Ты... странный, — на последнем слове, произнесённом уже не глухим шёпотом, Чимин вскидывает подбородок. Есть что-то отчаянное в том, как он смотрит и звучит: — Сначала ставишь метку. Потом даришь меха. Непонятно что делаешь с омегой, с которой раньше... раньше... — его верхняя губа дёргается словно от...              ... раздражения? Отвращения? Неприятия? Ревности? Кажется, всего разом — Чимин не может заставить себя закончить и говорит вместо этого, поникнув плечами:              — А я вдруг понимаю, что не рад этому. Я вообще... оказывается... не могу выносить, когда рядом с тобой так близко находится другой омега. Я даже...       Чимин замолкает внезапно. И приобретает загнанный, подавленный вид, наталкивая Юнги не неожиданное осознание: до этого момента Чимин боролся со смущением и неловкостью, а не с нежеланием говорить.       — Это я виноват.       Хмурится Юнги запоздало, только спустя пару секунд — слишком неожиданно оказывается услышать это после всего остального. Он прочищает горло и спрашивает:       — О чём ты?       — В ночь Последней луны... п-помнишь, мы поссорились до этого?              Боязливые, осторожные слова впиваются в сердце раскалёнными иглами. Помнит ли он? Конечно, блять, помнит. Нападение Чонхэ. Бёнхо, значение слов которого Чимин отказался объяснять, пока Юнги пытался не разлететься ошмётками от распирающего бешенства. Тогда между ними и появилась эта пропасть без начала и конца.       Юнги хватает только на кивок.       — Ты всё время разговаривал с Кихёном, а на меня даже не смотрел. Я... клянусь, Юнги, я знаю, как глупо это было.       Чимин делает крошечный шаг вперёд. Кричит повлажневшими глазами: пойми меня. Пожалуйста, просто пойми меня, Юнги.              — Но мне было так плохо тогда. У меня никого кроме тебя не было, понимаешь? Я не выдерживал. Я бы разревелся прямо там, а я не мог. И я... клянусь, я отошёл совсем ненадолго, — жалостливо шепчет Чимин. — Недалеко. Просто чтобы никто не видел. Он просто появился быстро и незаметно и...              — Это была не твоя вина, — глухо возражает Юнги, чувствуя, что не может ничего поделать с тем, как стекленеет взгляд. Чимин не соглашается:              — Ты и тогда это сказал. Но даже если он и ненавидел тебя, я сам...              — Прекрати. Я уже сказал, что это не твоя вина.              — Но...              — Нет, — категорично обрывает его Юнги, качая головой. — Ты не понимаешь. Это другое. Я знал, что он не сможет удержаться и объявится в ту ночь. Неважно то, что я думал, будто ты в безопасности — мне не следовало спускать с тебя глаз. Даже если бы ты сам полез ему в пасть и пострадал, виноват бы был я. Потому что забота о тебе — моя обязанность.                    Чимин открывает рот с намерением возразить. А Юнги горько усмехается, зная — нечем. Так и происходит — чужие глаза просто смотрят с бессильным протестом.              — Видишь? Тебе нечего возразить. И ты знал. Ты и твой омега тогда злились, потому что я тебя не защитил.              Ответом ему становятся опущенный взгляд и закушенная губа. Точнее, Юнги так кажется, пока он не слышит тихое:              — Я злился, потому что ты не пришёл ко мне.              ...прости-прости-прости. Мы знаем, как тебе было страшно.              — Я... не мог.              Чимин кивает, безропотно соглашаясь, и, обняв себя теснее, просто... молчит. Поглядев на его макушку с мгновение, Юнги поднимает взгляд на стену. Он... так и не ответил. Не сказал, что «тоже». Что «нравишься» — на самом деле, это так ничтожно мало по сравнению с той ебанутой смесью, что вскипает у Юнги под кожей из-за Чимина. Что ему медленно срывает крышу от подступающего осознания — всё будет так, как он хотел.              Но раз страх перед Чонхэ не оказался сильнее боли и ощущения одиночества... надо признаться.              — Список Тэхёна — полная херня, — ровно произносит Юнги. — Сожги его, если ты ещё этого не сделал.              Чимин резко вскидывается. Вздох, вырвавшийся у него, теплом оседает на губах Юнги.              — Откуда ты... это Тэхён сказал, да?              Юнги немного медлит.              — Сначала я сам увидел. Потом спросил у Тэхёна.              Широко распахнув глаза, Чимин таращится на него ошеломлённо с целую вечность, пока его внезапная бледность не сменяется румянцем... унижения? Лицо он опускает раньше, чем Юнги успевает в этом убедиться, но ответом становится запах, резкой волной бьющий в нос — кислый, едковатый, расстроенный.              «Проклятье», — думает Юнги, подаваясь вперёд. Порывисто прижимаясь своим лбом к чужому и без промедления выдыхая:              — С Кихёном я должен работать, мне от этого никуда не деться. Тэмин — просто знакомый, с которым я изредка здороваюсь.              — Но он не упускает возможности глазеть на тебя, стоит вам оказаться рядом, — возражает Чимин на грани слышимости.              — Я этого даже не замечаю, малыш, — ласково шепчет Юнги. Он чувствует, как запах Чимина медленно, но меняется, теряя свой едковатый привкус. — Херин — кузина Сокджина.              — Ты говорил, что она твоя подруга, — резко, неожиданно отстраняясь и заглядывая в глаза с... претензией? — А с Кихёном ты не только по делу разговариваешь, чтобы говорить об этом таким образом. Так что...       — Так что?..              Чимин не отвечает, вместо этого расстроенно поджимая губы. Ему и не надо. Юнги вовсе не надо слышать «так что скажи, что я неправ, пожалуйста», чтобы знать, что Чимину хочется слышать. Он не может удержаться от тихого смешка, пока там, внутри, волк плавится, растекаясь от счастья и снисхождения.              Нравишься.              Ты мне нравишься.              — Потому что доёбываться Херин умеет похлеще Сокджина, и... да, отношения у нас скорее приятельские. Как и с Кихёном. Но это не должно тебя беспокоить. Никто из этого списка...              А, может быть, никто и вне его, малыш.              — ...не значит для меня больше тебя.              Чимин смотрит в ответ с мучительным, болезненным недоверием. Испытующе. Отчаянно выискивая всё, что сможет подтвердить слова Юнги. И вдруг его плечи безвольно опускаются. Он шепчет с обессиленной честностью:              — Ты правда... мне очень нравишься. Такой ты.              Такой ты.              Юнги слегка наклоняется вперёд. Его захлёстывает и топит нежность, которой оказывается неожиданно много. Слишком много, чтобы даже пытаться держать её в себе. Он улыбается, сам чувствуя, как странно и непривычно ощущается эта улыбка на лице.              — Значит... мой милый маленький омега больше не боится меня? — с той самой нежностью в голосе.              Которая заставляет глаза Чимина наполниться слезами. Просто. За мгновение. Он даже сказать ничего не может — смотрит во все глаза, не смея моргать, и качает головой, пытаясь не расплакаться.              — Нет? Вот и славно, — мягко произносит Юнги.              Ему пытаются улыбнуться в ответ. Выходит кривовато. Только вот это совершенно не расстраивает, потому что Юнги видит — радость из Чимина вытесняет что-то другое. Что-то... что он не уверен, что видел раньше. Оно заставляет Чимина сделать шаг навстречу. Ещё один. Положить подрагивающие от волнения руки на плечи Юнги, а потом одной, слегка дрогнув, скользнуть на затылок, заставляя Юнги замереть в неверии, а сердце — остановиться на миг.              На очень долгий, мучительно-сладкий миг, который Чимину требуется, чтобы перехватить взгляд Юнги, вдруг вытеснив своими глазами весь мир.              Чимин медлит.              Утягивает в бездонную черноту своих глаз, которые — так блядски внезапно — прикрывает. А после слегка приподнимается и прижимается губами к губам Юнги.              Сердце проваливается в пятки.              И... ахах. Блять. Они ещё более мягкие.              Губы Чимина ещё более мягкие, чем Юнги представлял.              Едва ли это длится дольше пяти секунд. Юнги даже не уверен, что мог бы назвать нечто настолько невинное и доверчивое — поцелуем. Чимин отстраняется до того, как он успевает шевельнуть губами. Поднимает взгляд, ожидающе-робкий. И отчего-то Юнги замирает, не смея ни шевельнуться, ни вздохнуть.              Его.              Чимин ведь теперь... его.              Мысль бьётся лихорадочно в голове, отскакивая от стенок черепа, чтобы в один момент вспыхнуть и взорваться, ослепляя на миг. Юнги рывком притягивает к себе чужое тело, желая не то просто прижать к себе, не то поглотить целиком и без остатка. Потому что можно. Потому что егоегоего. Потому что чужой рот призывно распахивается в тот момент, когда Юнги наклоняется за ещё одним поцелуем.