Рябь звезд и дорога луны

НОЧЬ ПРОЙДЕТ…

II

Вывеска заведения с простым названием Рассвет переливается на стандарте розовым и золотым. Бар кажется слишком приличным для отвратного настроения Кирка — в таких местах пьют модные коктейли, а не надираются тем, что покрепче. Атмосфера вызывает раздражение, но искать другое место не хочется. Плюхнувшись за стойку и не взглянув в меню, Кирк обращается к бартендеру: — Саурианский бренди, пожалуйста. В ответ раздается фырканье. Поглощенный своими мыслями, он только теперь обращает внимание, что за баром стоит каитианка. Пару мгновений Кирк зачарованно смотрит на нее: стройная фигура облачена в нежно-розовый костюм — брюки и жилетка классического земного кроя до неестественного идеально оттеняют золотисто-песочный мех, в правом ухе ярко блестят цепочки. Женщина выглядит так, словно минуту назад сошла с подиума. Да весь этот шикарный бар, включая посетителей, словно спроецирован с обложки модного журнала, и Кирк чувствует, что нарушает правила одним своим присутствием. Забытые ощущения молодости. — Простите, мы не подаем гостям напитки, от которых те могут лишиться зрения, — мягко мурчит она. Шанс, что он получит здесь недавно запрещенное в Федерации пойло, был один из ста, но Кирк привычно расплывается в чарующей улыбке. — Стоило попытаться. Каитианка вскользь изучает его лицо, словно аннотацию на обратной стороне обложки новенькой книги хорошо знакомого жанра, и заключает: — М’Лер хотела бы предложить кое-что из земной коллекции. Абсент, ракия, самбука? — Вы поразительно точно назвали три напитка, которые не лишат меня зрения, но способны убить. — М-м. — Каитианка понимающе кивает. — М’Лер предпочитает всегда начинать с самых распространенных аллергенов. Излучая обаяние, Кирк кладет руку под подбородок и приподнимает брови. — Умереть с таким чарующим видом было бы очень даже неплохим исходом, но нарушать райскую атмосферу этого места станет не самым галантным поступком с моей стороны. Какие коллекции у вас есть, кроме земной? Женщина медленно прикрывает золотые глаза — улыбка по-каитиански — и достает высокую бутыль с ярко-желтым напитком. — Пробовал ли галантный землянин андорианский эль? — Джим. — Он так же слегка прищуривается. — И я люблю эксперименты. — Покопавшись в сумке, Кирк кладет на стойку гипо с антигистаминным. — А вы, М’Лер? — Произнося ее имя, он старательно имитирует каитианскую интонацию — когда дело касалось чужих языков, это всегда давалось ему неплохо, особенно в моменте. Отмечая, как подаются вперед львиные уши, Кирк делает вывод, что преуспел. М’Лер изящно берет гипоспрей и поглаживает его светло-розовой подушечкой пальца, изучая инструмент, которым, вероятно, собственными руками никогда не пользовалась. — Эксперименты — звезды жизни М’Лер. — Темнота зрачка разбавляет золото кошачьих глаз. — Я счастлив знать имя своей спасительницы в случае, если исход этого эксперимента окажется скверным. Кирк играл трезвенника с тех пор, как начал принимать препараты от Ли, и уверен, что Боунс устроит ему разнос, если узнает, что он подвергал себя риску из чистой прихоти, но Кирку все равно. Ему нужна эта капля идиотского бунта — пусть и в лабораторных условиях с подушкой безопасности. Гипоспрей скучает на баре третий бокал подряд. «Спок бы тоже наверняка волновался и злился». — Кирк представляет темный разочарованный взгляд. Какая из него пара для вулканца? Что Кирк вообще остался способен ему дать?.. Флуоресцентная яркость андорианского эля сменяется иссиня-черной глубиной чего-то рисианского, и мысли о теплой, звенящей золотом связи с его другом и возлюбленным тонут в ней. Злость и обжигающий стыд из-за того, что Спок втихую впитывал его разрушительные эмоции, ослабевают, уступая место желаниям: Кирк ничего не знает о связи и не способен даже чувствовать ее, но глупые фантазии о ней не могут не генерироваться его разумом. Для него, человека, связь — что-то, о чем можно узнать лишь на словах, но разве этого мало? Испокон веков люди признавались друг другу в любви и давали клятвы, а потом обменивались браслетами, делали парные татуировки, надевали кольца — материальное подтверждение чувств и намерений, которое можно увидеть и потрогать. Если бы Спок желал оставить связь, в этом было бы так много для Джима, и не имело бы значения, что для него, лишенного осязания слепца, эта татуировка-кольцо-браслет оставалась бы невидимой и неощутимой… Но разве имел он на это хоть какое-то право? Разве был бы он готов, если бы Спок не захотел ее разрывать? Джим любит Спока до боли в ребрах, и знает, что Спок любит его. Любовь вулканца отравлена и больна, но если бы он мог избавиться от нее, уже сделал бы это. Но Спок не может. Кирк хотел бы, чтобы Спок мог жить своей жизнью, потому что это было бы правильно, и чувствует глухую ненависть к своей слабости, потому что не желает этого, и как проклятое чудовище греется в украденном тепле, вцепившись в него зубами и когтями, способный разжать челюсти и руки только до тошноты ужасным волевым усилием. Но любить и знать о любви к себе это одно, а разделить жизнь, сплести судьбы, быть рядом в горе и в радости — совсем, совсем иное. Это значит — брать и давать. А Кирку дать Споку нечего. Со временем в баре становится оживленнее, свободных столиков не остается, к каитианке присоединяются еще два бартендера, и Кирк — больше не единственный сидящий за стойкой. Одним из первых приходит рисианин, судя по виду — из завсегдатаев Рассвета. Его длинные волосы собраны в конский хвост, в ушах блестят цепи, и одет он в белое и золотое, и, поскольку в лексиконе никогда не следившего за модой Кирка отсутствуют слова для пугающего количества предметов гардероба, популярных теперь среди гражданских, это единственное, что он способен подумать об облачении рисианина. Это, и еще машинальное, совершенно нетрезвое: «Он восхитителен». Рисианин тепло здоровается с М’Лер и садится через стул от Кирка. Каитианка без вопросов смешивает ему коктейль, а тот, одобрительно взглянув на стакан в руке человека, обращается к нему: — Ах, темная лодда, напиток моей родины. У вас хороший вкус, — звучит мелодичный голос, чертовски подходящий своему хозяину. — Я хотели бы угостить вас следующей порцией. Позволите? «Они восхитительны», — поправляется Кирк. — Если быть откровенным, я впервые попробовал лодду сегодня. — О, и какова ваша оценка? — Это третья порция. В ответ раздается легкий смех, напоминающий звучание ханга. — Тогда мое предложение еще более актуально. — А вы раскроете мне ваше имя? — Сау. — Сау, — Кирк вновь копирует чужое произношение. — Я Джим. Сау довольно улыбаются и переводят взгляд на М’Лер. Каитианка переглядывается с ними. Теперь Кирк замечает, что у Сау лишь одно ухо украшено цепочками, как и у М’Лер, и их украшения полностью идентичны. Эти двое существуют за рамками ролей бартендера и постоянного гостя, за рамками дружбы. И безмолвно обсуждают вовсе не следующий заказ. — Джим у нас впервые и настроен на эксперименты, — М’Лер приглашает землянина присоединиться к их маленькому симпозиуму. Кирк самозабвенно поддается очарованию беззастенчивого пьяного флирта. — Лодда — потрясный напиток. Но мне интересно, сочетается ли он с каитианским алкоголем? — О, идеально, — отвечают Сау, вновь переглядываясь с М’Лер. — И с некоторыми земными тоже. Посетителей становится больше. Сау садятся радом с Кирком, чтобы дать место новым гостям. Кирк получает удовольствие просто от общения с этой живой, гармоничной и свободной парой, и думает о том, что лет десять назад провел бы с ними незабываемую ночь… Но теперь он не хочет этого. Кирк давно заметил, насколько редкими стали моменты сексуального желания с тех пор, как он начал принимать лекарства, однако дело было вовсе не в снижении либидо. Теперь, когда Спок был рядом, даже на расстоянии дальше вытянутой руки, даже не находясь с ним в одной комнате, даже когда Кирк не слышал его голоса полмесяца, чудовище в нем не хотело никого, кроме него, — его тепла, его поддержки, его безмолвного присутствия. Не имея возможности прикоснуться, разделить одно дыхание на двоих, вжать в себя кожа к коже, Кирк все равно не желал ничего другого. Кирк думает о связи, которую не может ощутить, о которой узнал-то только сегодня, и понимает, что мысль о сексе с кем-то другим вызывает у него бурный протест. И его мозгам, в общем-то, совершенно не важно, что завтра Спок заберет ее. Последняя мысль вызывает боль. Постепенно внешне беззаботное настроение Кирка сходит на нет, и его спутники прекрасно понимают это. Общий игривый настрой стихает и сменяется мягким сочувствием, которое М’Лер и Сау выражают на двоих. Их соединенные руки открыто лежат на барной стойке. Подчинившись эффекту попутчика, омытый в очередной раз накатившей на него холодной волной безысходности, Кирк говорит с вызовом, брошенным непонятно кому: — Я давно зависим от одного напитка, но никогда не смогу его получить. — Опрокинув в себя шот чего-то цвета водки, Кирк обреченно морщится. — Вулканский бренди. Вопреки ожиданиям, на лицах его собеседников не удается прочесть ни удивления, ни насмешки. Свободной рукой Сау участливо дотрагиваются до его плеча. — Жизнь полна неожиданностей, Джим. В нем вспыхивает желание поспорить с этим утверждением, но, вдумавшись, он осознает, что спорить-то не с чем. Непривычно застряв в словесной ловушке, Кирк успокаивается и только вздыхает в ответ. Время близится к полуночи, и Кирк понимает, что ему пора, иначе он проспит собственную казнь, на которую не имеет права опоздать, потому что обещал. Обещал Споку. Он расплачивается. М’Лер, несмотря на заверения в том, что ему до дома рукой подать, вызывает такси за счет заведения.

***

С учетом количества и разнообразия выпитого, у Кирка были все шансы не встать, но его сон тяжелый и тревожный, наполненный стыдом и одиночеством; пробудившись часов пять спустя с чугунной головой, он не ложится обратно, а впихивает в себя завтрак и использует оставшееся время, чтобы избавиться от похмелья. Со стола на него осуждающе смотрят блистеры с антидепрессантами, на время приема которых ему в принципе был противопоказан алкоголь. Кирк смотрит в ответ и сует упаковку в карман. Около семи утра он выходит из дома и преувеличенно спокойным шагом направляется к Споку пешком. На часах 0753. Спок открывает дверь после первого звонка. Вулканец одет в один из своих ритуальных костюмов, и его фигура выглядит еще выше; последний раз Кирк видел такой на нем вечность назад. Из квартиры тянет благовониями. — Ты рано, — констатирует Спок вместо приветствия. — Так вышло. — Кирк спокойно пожимает плечами. С болезненным любопытством вглядывается в лицо вулканца, чтобы понять, что он ощущает сейчас по связи. Беспокойство? Нервозность? Кирку бы самому понять, что он вообще транслирует. Спок приглашает его зайти и молча ведет в гостиную. Запах становится удушающе отчетливым, когда Кирк переступает порог. Проходя по узкому коридору мимо спальни, дверь в которую не была закрыта, он чувствует бьющую оттуда волну жара, наполненного ароматом трав. Машинально задержав дыхание, заглядывает в комнату, отмечает плотно задернутые шторы и царящую внутри кромешную тьму. Кирк ускоряет шаг, стремясь убраться подальше от сухой, пропитанной благовониями сауны. В гостиной Спок жестом опытного экскурсовода указывает на диван. Кирк послушно садится. Здесь прохладнее, светлее, и дышится легче, но концентрация запаха все равно слишком высока для него. — Мы можем включить систему отчистки воздуха? — Кирк запускает пальцы в волосы — Неловкость? Дискомфорт? — и тут же одергивает руку. — Если это не повлияет на эм-м… процедуру. Спок жмет на кнопки на стене, и раздается тихий размеренный гул. — Благовония не влияют на процедуру, — поясняет он ровным низким голосом. Спок выглядит очень по-вулкански и очень церемониально — со своими длинными, убранными в низкий хвост волосами даже более церемониально, чем все те дипломаты и целители, которых встречал Кирк, и даже более вулкански, чем Сарек, и все это слишком хорошо сочетается с их целью. — Чай, кофе? — Кирк натянуто улыбается. Жалкая попытка подсознания выйти из уготованного сценария, которую не удается сдержать. Спок зависает, но кивает через пару мгновений. Не успевает Кирк среагировать, как тот уже выходит на кухню, оставляя человека одного. Протяжно выдохнув сквозь зубы, Кирк откидывается на спинку и сползает вниз. Успокоить бы сейчас свое разрозненное сознание, но его черепная коробка будто превратилась в барабан антикварной стиральной машины, куда насыпали камней и запустили на полную. Без шансов. Да и чего Спок не видел там, в конце концов? Точнее, не чувствовал. Ощущает ли Спок его эмоции теперь, пока заваривает чай? На каком расстоянии это работает? Может, получится более или менее нормально поговорить до того, как все закончится? Хотя, что вообще должно заканчиваться? Они просто избавятся от штуки, которая доставляет Споку неудобства, а ему — ощущение неловкости и униженности, и все станет, наоборот, только лучше, разве нет? По позвоночнику пробегает противная дрожь. Слышатся шаги вулканца. Кирк садится нормально и стирает с лица жалкую обреченность. Спок заходит, и даже чашка в руках не смягчает внушительного образа вулканского дипломата. Он ставит ее перед Кирком вместе с блюдцем и складывает руки за спиной. — Позови меня, когда выпьешь чай. Я услышу. Кирк моргает. Спок поворачивается. — А… По связи? — выдает он в спину вулканца первое, что приходит в голову, и тут же жалеет об этом. Глупость какая, при чем тут связь... Спок застывает, как вкопанный. — Нет. Произнеси мое имя, и я приду, — поясняет он бесстрастно, даже не повернув головы, и выходит. Кирк смотрит на чашку так, словно в ней яд. Нет. Ничего не станет лучше. И по-прежнему — тоже не будет. В горле встает ком, глаза мгновенно увлажняются. Кирк часто моргает, прогоняя неуместные сейчас жалость к себе и горечь. Последствия пропуска антидепрессантов? На всякий случай вцепляется пальцами в обивку — гладкую, холодную — и медленно вдыхает через нос. Раз, два, три, четыре — чашка, дверь, часы, окно. В носу еще стоит запах благовоний. Кирк закрывает глаза, не давая взгляду метаться, и выдыхает, продолжая считать. Это ради Спока. Ради корабля, ради того, чтобы они — гипотетически — могли работать вместе. Голубые глаза распахиваются и взгляд выбирает чашку. Пар почти не идет, чай — зеленый, чашка декорирована оранжевыми выступами — изящный предмет, но Спок бы такой никогда не выбрал. Повернута ручкой в правую сторону. Спок разбавил чай до оптимальной температуры и поставил чашку так, чтобы Кирку удобнее было ее взять. Это ради Спока. Кирк чувствует кислый привкус в горле, представив вкус чая на языке. Сунув руку в карман, хрустит блистером, закидывает в рот капсулу и идет на кухню. Выпив залпом стакан воды, тыльной стороной ладони вытирает губы. — Спок, — зовет он и идет в коридор. Вулканец выходит из спальни вместе с сухостью, жаром и тяжелым ароматом. Взгляд подернут дымкой. Наткнувшись на Кирка рядом со своей комнатой, Спок даже не поднимает брови. — Ты готов? — Вопрос формальный, как пользовательское соглашение. — Ты хочешь разорвать связь? — выпаливает Кирк, уперев руку в стену. Спок спокойно смотрит в ответ. — Спок?.. — Таково мое намерение, — отвечает он после затянувшейся паузы. — Ты хочешь этого, Спок? — Я должен сделать это. Я проделал серьезную подготовку, чтобы провести процедуру, поэтому прошу тебя не задерживать процесс. С нездорово заходящимся сердцем Кирк отчаянно всматривается в темные глаза в поисках эмоций. Во взгляде вулканца ни усталости, ни раздражения, ни скуки. И спокойствия тоже нет. Там пустота. Матовое стекло без блеска и жизни — болезненно, страшно знакомое: на человека обрушиваются воспоминания о каюте для совещаний, о далеком-далеком дне, которой стал последним, когда они виделись на Энтерпрайз. Сейчас Спок собран, по-вулкански уверен, спокоен, как посол, и отстранен, как целитель. Эта роль Кирку не знакома, поэтому ему требуется столько времени, чтобы понять, когда он видел этот же взгляд раньше: в глазах Спока такая же пустота, как когда он нашел в себе силы встретиться с Кирком, чтобы попрощаться перед уходом с корабля. Кирк хочет схватить его за плечи, но вместо этого обхватывает за локти себя. Логичное говорит о том, что нет смысла задавать следующий вопрос, ведь ответ на него уже известен со вчерашнего дня, но эмоциональное заставляет озвучить его: — Из-за связи ты чувствовал мои эмоции? Спок фокусирует на нем взгляд. — Нет. Вулканцы не считывают эмоции других без согласия. Кирк вскидывает голову. Ответ Спока прямой и однозначный и превращает только-только старательно уложенные в слои мысли в винегрет. — А сейчас ты чувствуешь их? — уточняет Кирк, подаваясь вперед. — Нет. — Я думал… — Кирк открывает рот и закрывает, не договорив. Пусть частенько он и был по части логики в пролете, но не настолько же! — Я же не могу их контролировать, у меня нет щитов. Как? Вулканец чуть заметно хмурится. — У меня они есть. Джим, нам надо разорвать связь, идем. Спок отворачивается. — Спок! — Вулканец не останавливается и выходит в гостиную. Кирк в два шага догоняет его и выдыхает: — Я не хочу разрывать связь. В ушах стучит кровь. Признаваться — страшно. Но еще страшнее разгребать последствия действий, следующих за поспешными выводами. Кирк сглатывает и сжимает сухие шелушащиеся губы. Учиться не думать за других, как привык делать всю жизнь, сложно, но Кирк старается. Кто точно не нуждался в том, чтобы Кирк решал за него, — это Спок. Темная фигура замирает посреди светлой комнаты. Он разворачивается к Кирку. Едва дыша, человек всматривается в вулканскую маску, жадно, как охотничья собака, бросаясь взглядом на плотно сжавшиеся челюсти, на складку между бровями. На что-то в глазах, что больше не является пустотой. — Твое нежелание связано с моими ответами, — констатирует вулканец, и Кирк не успевает ни подтвердить, ни опровергнуть это. — С тем, что ты узнал новую информацию, или оно обусловлено жалостью? — Жалостью? — Кирк распахивает глаза. — В каком?.. А, не важно! Спок… — Он качает головой и отступает на шажок назад. — Спок, послушай меня. Я не знаю, чего хочешь ты, но хочу, чтобы ты знал, чего хочу я. — Он отводит взгляд. Спок знал о его любви, но так сложно говорить об эгоистичном. Кирк чувствует себя грешником перед исповедью. Вулканец не торопит его, и Кирк собирается с духом перед признанием. Тихо, впившись ногтями в ладони, он продолжает: — Я не способен почувствовать связь, но мысль о том, что ты заберешь ее, сводит меня с ума... Это нелогично, но я человек! Я не имею права желать привязать тебя к себе, но все равно этого хочу. Хотел, даже когда… — Кирк спотыкается. Он все еще до конца не может поверить, что Спок вовсе не читал его чувства, как открытую книгу, и липкий стыд, въевшийся под кожу вчера, еще не исчез, но теперь Кирку стыдно, что он оказался таким идиотом, и озвучивать Споку свои тупейшие выводы не хочется. — Спок, я не могу знать, какие неудобства ты чувствуешь из-за связи, и я ничего не могу дать тебе, но я должен был сказать. Если ты хочешь разорвать связь, сделай это, я готов. Но только если ты хочешь этого. Кирк дышит так, словно пробежал марафон, чего он никогда не делал, но все когда-то бывает в первый раз, верно? Спок смотрит на него, обрабатывая свежие данные, в глазах отражается попытка сопоставить их с уже имеющимися так, чтобы перестать получать сообщение об ошибке. Попытка проваливается — «вулканский дипломат» приоткрывает рот, но не произносит ни слова. Кирк яростно прикусывает губы, дернувшиеся сложиться то ли в нервную улыбку, то ли в плаксивую гримасу. Зуд в беспокойных пальцах, сопровождающий его всякий раз, когда Спок рядом, усиливается, но он ждет, ни подходя ближе, ни заговаривая, когда вулканская маска в очередной раз посыплется его стараниями. — Связь базируется не на желаниях, Джим, — наконец выдает Спок. Голос все такой же монотонный, но ответ далек от того, который мог бы дать суперкомпьютер. — Не только на них. Кирк сглатывает. — А на чем? — На долге и осведомленности. Человек подавляет вспышку раздражения, успокаивая себя тем, что Спок не пытался его оскорбить, вновь подчеркивая неспособность понять вулканские штуки. — Ну так просвети меня. Спок хмурится, явно борясь с собой. На этот раз Кирк решает его подтолкнуть: — Спок, ты назвал меня своим t’hy’la, ты был в моем подсознании, а я видел твое. Что еще, по-твоему, я не смогу воспринять? Вулканец сглатывает. — Связь, спонтанно образовавшаяся между нашими разумами, традиционно устанавливается между вулканцами вне зависимости от того, являются ли они t’hy’la. Кирк сжимает челюсти — информацию из Спока придется тянуть. Как будто он к этому не привык. Долг и осведомленность. Ну конечно. — Хочешь сказать, мы спонтанно поженились? — Он с вызовом поднимает брови. Маска трескается окончательно со звуком шага, на который Спок отступает, обессиленно уронив руки, спрятанные до этого за спиной. — Откуда тебе… Я имею в виду, не совсем, однако… Кирк решает, что Ухуру он выдаст позже. — Наши культуры не так уж сильно различаются, Спок. — В конце концов, у него были все шансы догадаться и без того давнего пьяного разговора. Вулканец отводит взгляд. — Образовавшуюся между нашими разумами связь корректнее сравнить с обручением. Но она может перерасти в брачную, если не разорвать ее. Кирк делает шаг вперед в желании заглянуть Споку в глаза. — Почему ты говорил о стыде, когда рассказал мне про связь? — На языке становится кисло. Вулканец старательно его взгляда избегает. — Потому что она была образована без твоего ведома. Это… неприемлемо. — Ну, теперь-то я в курсе. — Губы Кирка подрагивают. По крайней мере, Спок не говорит, что ему стыдно быть связанным с ним. — Ты поэтому ходил так, словно штырь проглотил? Потому что связь не исчезала, ты чувствовал ее, а я — нет, и мне нужно было рассказать, что ты мне еще предложение не сделал, а мы уже обручились? Спок открывает и закрывает рот, снова открывает. — Проводя параллели с человеческими традициями, примерно так. Голос Спока все еще слишком ровный, а сердце Кирка заходится, как у подростка. И пусть щеки вулканца радуют зеленым, человеку этого все еще мало. Не просто так квартира пропиталась благовониями, не просто так в спальне закрыты окна и выключен свет — Спок медитировал всю ночь, укрепляя щиты, чтобы хватило сил обрезать связующую их нить. Это Кирк не должен был ничего почувствовать, но что насчет самого Спока? Спока, который Кирка избегал все утро, и пытался обрывать разговоры, потому что Кирк щиты ломает как никто другой. И теперь Кирк делает все, чтобы убедиться в главном, и чтобы от стены, выстроенной перед его носом, камня на камне не осталось. — Но ведь это еще не все? — Он наступает, сжимая кулаки крепче, чтобы не впиться в чужие потерянные руки, чтобы ладони сами собой не оказались на напряженном лице. — Ты ведь не только поэтому не хотел рассказывать? Спок вскидывает на него обжигающий взгляд, ноздри расширяются — между ним и спальней со спасительными благовониями целый коридор и Кирк, отделенный от него теперь в лучшем случае полуметром, и в нос неумолимо бьет его запахом. Но Спок — большой, почти здоровый мальчик, достаточно здоровый, чтобы сделать шаг назад, если ему что-то не нравится. — Джим, — в севшем голосе и предупреждение, и отчаяние. Хорошо. Но недостаточно. — Ты должен мне правду после того, как врал несколько месяцев. — Я не врал. — Вулканец, в сущности, прав, а Кирк откровенно давит. — Ты держал меня в неведении. Почему? Потому что боялся, что все закончится так? — Резким кивком он показывает куда-то в сторону комнаты. — Что я попрошу ее разорвать? — Разве ты не сделал этого? — произносит Спок, и человек цепляется за едва различимые в риторическом вопросе надломленность и боль, испытывая теперь то же. — Спок, ты рассказал мне о связи так, что мне сразу стало ясно, что она неприятна тебе! Ты хотел, чтобы она распалась! Что мне было думать? — В глазах начинает щипать, и Кирк смаргивает влагу. — Мне никогда не была неприятна эта связь. — Спок выдавливает это, напряженный, не желающий отпускать рассыпающийся контроль. Кирк моргает снова, избавляясь от пелены, и видит, что теперь блестят глаза напротив. — Спок… — От мысли, что ты отвергнешь ее, я испытывал страх. Кирк с пробуждающейся виной смотрит на едва зародившиеся ручейки слез на почти неподвижном лице. Это не нежелание отпустить контроль — Спок просто не может этого сделать, особенно в том состоянии, в которое так старательно себя ввел. — Спок, я не хочу разрывать связь, слышишь? — зовет он вполголоса, подняв руку. Ладонь замирает на уровне груди. Пальцы сжимаются и Кирк опускает ее. — Ты не знаешь, что предполагает наличие связи, Джим. Фраза звучит неестественно ровно, и только на его имени голос почти ломается. Слезы доходят до линии челюсти, капают с подбородка и стекают на шею, но Спок этого будто не замечает. — Не надо, — просит Кирк. Если бы он только мог до него дотронуться. — Это не важно сейчас. Ты расскажешь мне позже, когда будешь готов. — Я способен… — начинает вулканец, но прикрывает глаза и едва заметно качает головой. Продолжает гораздо тише: — Связь… укрепится. Ее будет сложнее разорвать. — Спок… Мало что изменится, если мы поговорим завтра, верно? Или через неделю. Спок закрывает глаза снова и глубоко вдыхает. Кирк неосознанно подстраивается и начинает считать — восемь, девять, десять, одиннадцать. Выдыхает Спок на пятнадцати. Счет не для человеческих легких, но Кирк запоминает его на будущее. Вулканец, замерев, все продолжает дышать, и Кирка начинают беспокоить симптомы. Не дав себе времени отдернуть руку, человек аккуратно тянет его за рукав. — Позади тебя диван, Спок. Тот послушно садится, словно в трансе, и Кирк отступает на шаг. Взгляд мечется по комнате в поисках подходящего якоря, но он сомневается, что вулканцу помогут стандартные для людей вопросы. — Годы жизни Кокрейна? — пробует он. Главное, самому держать себя в руках, но Кирк знает, что справится. — Это не паническая атака, Джим, — звучит ровное, Спок не открывает глаз. Руки напряженно лежат на коленях. Хорошо. Очень хорошо. Но что это? — Что мне для тебя сделать? Разжечь благовония, запустить очистку воздуха, принести воды? Уйти? Спок не отвечает секунд пять, его дыхание ненадолго сбивается. — Будь здесь. — Ладони дергаются, на мгновение сжавшись в кулаки. Кирк замирает, вскинув взгляд на словно выточенное из мрамора лицо. Только подрагивающие веки и мокрые ресницы отражают его истинное состояние. — Я… — начинает он, но в горле пересохло. — Я не уйду, Спок. Я здесь. Человек садится на противоположный конец дивана и смотрит на постепенно иссякающие слезы. Он не знает, как работает связь и что ощущает связанный вулканец, но понимает: Спок нуждается в ней, и какие бы аргументы ни нашлись в пользу того, чтобы ее разорвать, Кирк вряд ли найдет их убедительными.

***

Кирк сидит в удобном кресле посреди просторного кабинета, на низком столике перед ним стоит графин с водой. В последнее время он приходит к доктору Ли раз в две недели и теперь тоже воспринимает это как встречи. — Я отправил в Адмиралтейство официальное заявление о восстановлении в должности. Во время одной смены подумал, что не у каждого капитана была возможность участвовать в строительстве своего корабля, и понял, что больше не считаю Энтерпрайз-А чужой безжизненной машиной. Сел с ПАДДом в сквере возле верфи сразу после работы. — Поздравляю, капитан Кирк. — Пока рано — мне нужно пройти тесты и все такое. — Пока я поздравляю вас с тем, что вы окончательно приняли решение. Кирк криво ухмыляется. Наклоняется налить воды и снова откидывается на спинку. Делает пару глотков и сжимает стакан в ладонях, опустив руки на колени. — Еще я встретился с Кэрол Маркус. — Вы говорили, что ее имя было в списках тех, кто отказался продолжать миссию на Энтерпрайз-А? — Да. Я узнал, что она еще на станции и решился связаться с ней. Предложил вернуться в команду, но она отказалась. Ее взяли на Гиеоб в качестве начальника научного отдела. Только дурак не утвердил бы ее в должности. Пальцы скользят по стенкам стакана, пока Кирк вспоминает их разговор. Ли не торопит, как и всегда. — Про Гэри мы тоже поговорили. Думаю, мне стало немного легче, — произносит Кирк и понимает, что это правда. В гражданском Кирк неизменно чувствовал себя парнем из Айовы, а вот Маркус в своем кремовом плаще выглядела как английская леди. И держала себя соответствующе. Она казалась холодной и отстраненной, но Кирк давно научился смотреть сквозь толщу ослепляющего льда, кому бы он ни принадлежал, и тогда под тонкой коркой, способной без труда растаять одним солнечным днем, скрывались скорбь и горечь: Кэрол потеряла друга тоже. Потребовалось время, чтобы напряжение между ними ослабло, и она поделилась личным с искренностью, которой, Кирку казалось, он не заслужил. — Мы как-то раз говорили о том, что будет, когда вернется Спок. Гэри сказал, что ему будет жаль покидать пост и уходить с корабля, хоть он и не думал, что когда-нибудь станет первым помощником, а я, наоборот, хотела поскорее вернуться на прежнюю должность. Когда вы поссорились, Гэри уже желал иного, конечно. Я только недавно поняла, что он имел в виду... Тогда, изначально. Прежних обязанностей мне уже будет мало, Кирк. На Гиеобе хочу начать с чистого листа. Она рассказала: — Гэри никогда не говорил о том, что произошло между вами, но он очень переживал и винил себя. Сказал, что то, что он сделал и наговорил, не исправить простым извинением, но он хотел извиниться. Просто не знал, как. В конце концов Кэрол попросила его: — Я знаю, что ты винишь себя. Думаю, тебе уже все сказали, что это не твоя вина, но я тоже скажу: не вини себя, капитан. Гэри бы этого не хотел. Когда они прощались, Кирк поблагодарил ее. Она кивнула, решив, что это благодарность за встречу и беседу, но он имел в виду не только это. — Я рад, что на Энтерпрайз у него был друг... Друг, который понимал его. Возможно, мне стало легче от этого.

***

Адмирал Пэрис смотрит в окно на тускло горящие золотым в дневном свете гирлянды, обвившие, словно лоза, каждое дерево в сквере адмиралтейства. Внизу на постаменте возле больших часов слегка качается, будто от ветра, свежая голографическая ель: на Йорктауне скромно отдают должное зимним европейским праздникам Земли. Еще вчера эти же гирлянды светились синим и зеленым, а над постаментом возвышалась рисианская пальма — многие обитатели станции отмечали Фестиваль Океана. Часы в сквере показывают без пяти девять. Привычно размяв ноги и расслабив глаза, она возвращается за свой стол. Кабинет адмирала Пэрис просторный и светлый — интерьер, разработанный с учетом психологических исследований, связанных с работоспособностью землян, мало отличается от интерьера прочих казенных помещений. На вкус адмирала, когда она только переселилась на базу, освещение было чересчур будоражащим, а цветовая гамма и теперь остается слишком блеклой. Пускай проектировать флотские кабинеты с обилием белого повелось еще в двадцать втором веке, и архитекторы тогда учитывали предпочтения далеко не всех людей, что уж было говорить о представителях других рас, но никто не запрещал адмиралам обставлять свои рабочие пространства по-своему, поэтому она в первую же неделю отдала поручение поменять лампочки, а на полках вскоре появились сувениры из дома, пара бумажных изданий на хинди и Веды на санскрите. Адмирал Пэрис задумчиво стучит пальцами по столу, глядя сквозь рамку с фотографией дочери и внучки, и прокручивает в голове вчерашний брифинг. В ожидании начала собрания она ни словом не обмолвилась с Шенгри. В иной день тот завел бы с ней беззаботную беседу, полную дружеских улыбок и неизменных остроумных шуток, но сегодня он пришел раньше нее и осматривал зал заседаний, словно поле предстоящего боя. В их узком кругу Шенгри имел репутацию большого любителя чая еще с тех пор, как Пэрис видела в нем мальчишку, и, судя по тому, что она была способна уловить витавший в помещении запах бергамота, адмирал только что выпил не одну чашку. На лице и характере Шенгри почти не отразилась тяжесть опыта, приобретенного за годы службы, и в свои пятьдесят четыре Шенгри мог бы сойти за сорокалетнего, если бы ему в голову пришло скрывать седину на висках, но в такие дни, как сегодня, он, напротив, прибавлял лет пятнадцать. Они оба знали свои роли в предстоящем спектакле наизусть, однако Пэрис была в курсе того, чего каждый раз стоили Шенгри подобные сцены. Он оставался задумчив и тих до тех пор, пока двери не открылись вновь. При звуке доводчиков Шенгри легко выплыл из оцепенения, цепляя легкую улыбку. На Пэрис впервые с начала встречи внимательно посмотрел непоколебимый привлекательный мужчина и подмигнул ей. Теперь никто не увидел бы в нем уставшего старика. Войдя, Кирк и Спок вежливо поприветствовали их. С эхом, отразившимся от стен чересчур большого для столь маленького собрания зала, были отодвинуты два стула, и они оба сели на свои места. Из всех присутствовавших только Пэрис была знакома с каждым, но формальности требовали представления участников лишь с началом заседания. Сейчас их было всего четверо — слишком мало, чтобы можно было шептаться с соседом. Слишком много, чтобы чувствовать себя расслабленно. Вулканец, кажется, был спокоен; в позе Кирка читалась воинственность — вполне естественно, учитывая обозначенную тему встречи. В ожидании последнего участника брифинга уже пришедшие делали вид, что не изучают друг друга, и адмирал Пэрис занималась тем же. Шли минуты. Кирк вдруг заметно напрягся и, нахмурившись, уставился на Шенгри. Пэрис не видела лица последнего, но поняла, что он, подчеркнуто расслабленный в позе, уже начал свою кампанию. Затем в зал вошла адмирал Бэйдоу. — Прошу прощения, что заставила ждать. К сожалению, адмирал Каспар к нам не присоединится. Кирк едва заметно кивнул, будто сам себе. С усилием расправил плечи. Спок, неподвижный, словно статуя, ответил молчанием. Плавно потекло обсуждение судьбы Энтерпрайз-А. Прошло больше одиннадцати месяцев после катастрофы с ее предшественницей. Флот понес огромные потери, но пятилетнюю миссию следовало продолжать — основной состав экипажа был сформирован, списки запасных кандидатов оставались под рукой, однако детали маршрута корабля все еще обсуждались. Впрочем, не только маршрут мог претерпеть корректировки. С началом обсуждения капитан Джеймс Кирк держался уверенно — провокационная юношеская строптивость давно уступила место твердой серьезности. Пэрис наблюдала за протеже Пайка со старта его карьеры. Озвученная почти год назад просьба снять его с должности не была новой, такое случалось нередко — Кирк был не только уставшим от груза ответственности, но разбитым. Не было удивительным и его состояние после потери корабля, значительной части экипажа и друга, спасшего его жизнь ценой собственной. Но нечастыми были случаи, когда уставшие и сломленные капитаны возвращались в кресло. Однако, сейчас перед ней сидел мужчина с живым взглядом и яркой харизмой, явственно просвечивающей из-под вуали сдержанного взвешенного тона, которым он легкими формулировками настаивал на том, чтобы добавить в маршрут миссии погоню за загадочным явлением, обнаруженным учеными, которым предстояло отправиться в экспедицию на Энтерпрайз-А. —... и поскольку в ближайшее время в сторону D-907 не планируется отправка других кораблей со сканерами энергетических потоков этого спектра, целесообразно позволить нам заглянуть туда. Адмирал Бэйдоу удовлетворенно кивнула Кирку. — Вам есть, что добавить к докладу, который вы предоставили ранее, мистер Спок? — в последние пять минут она активно вела диалог, позволяя Пэрис наблюдать. Коммандер Спок. Еще одна нелегкая судьба: плен, насилие, посттравматическое расстройство и — возвращение на пост. Вулканец владел собой, как все вулканцы, был бесстрастным и невозмутимым. Аура спокойствия окутывала его, незримым барьером отделяя от остальных. — Никак нет. Могу лишь еще раз подчеркнуть, что в следующие три и пятьдесят восемь сотых месяца сбор данных в непосредственной близости от «энергетической ленты» будет наиболее перспективным. Судя по лицам Кирка и Спока, они были уверены, что этот вопрос решен в их пользу. Тем большим было недоумение Кирка, когда свое мнение высказал Шенгри: адмирал скучающе поиграл стилусом, перекатив в пальцах, и наставил его на вулканца. — Мистер Спок. Как, кажется, неизвестно мистеру Кирку, но наверняка известно вам, Энтерпрайз-А не только единственный корабль с новейшими сканерами, который вскоре окажется неподалеку от D-907, но вообще единственный корабль, оснащенный подобным оборудованием. — Адмирал сделал паузу и повернулся к Кирку, словно приглашая оправдаться. Тот столь очевидную ловушку проигнорировал, лишь неприязненно сощурился. Не отводя от него взгляда, Шенгри продолжил, обращаясь по-прежнему к Споку: — Последняя миссия капитана Кирка закончилась потерей передового судна, так разумно ли рисковать новым кораблем в начале его пути? — Адмирал Шенгри. — Адмирал был вынужден вернуть внимание вулканцу, едва закончив вопрос. Не изменившийся ни на тон спокойный голос скрывал твердую убежденность, заставляющую вслушиваться в слова хозяина. — Во-первых, позвольте напомнить, что решение об отправлении USS Энтерпрайз в сектор 210 Марк-14 было принято Адмиралтейством, и никакие действия команды непосредственно в туманности не смогли бы спасти корабль. Важно принять во внимание статистику успешности миссий под руководством капитана Кирка с начала вступления в должность до уничтожения USS Энтерпрайз. Во-вторых, из слов капитана Кирка невозможно сделать вывод о его неосведомленности относительно устройства других кораблей Звездного флота. Шенгри наклонил голову в сторону Спока. — Официальная статистика не все берет в расчет, не так ли? — Вцепившись в вулканца взглядом, адмирал выждал дольше, чем при попытке спровоцировать Кирка. — К примеру, туда не входят засекреченные миссии. Поверьте, можно по пальцам пересчитать капитанов, которые допустили попадание в плен старших офицеров. А ведь неизвестно, что и кто скрывается в этой вашей «ленте»... — Серые глаза сфокусировались на сложенных на столе руках, затем — где-то в области ушей. Но адмирал Пэрис ничего не могла уловить по лицу вулканца, оставшемуся таким же непроницаемым. — Не удивительно, что в плену вам пришлось многое пережить, ведь вы, мистер Спок, были бы весьма экзотичным пленником... — Директива 34, пункт 2A. — Все, кроме Спока, перевели взгляд на Кирка, перебившего адмирала. Голосом, которым он мог бы медленно, словно масло — столовым ножом, разрезать камень, человек продолжил: — Ваши слова можно воспринять как нарушение устава, сэр. Шенгри недобро усмехнулся, вальяжно разваливаясь на своем месте. — Вы говорите мне о Директиве 34, мистер Кирк? Каждый, кто ознакомился со всеми данными о Терранской Империи, мог бы спросить о нарушении Директивы 34 с вас. Подробности были... весьма красноречивы. — Адмирал Шенгри. — Теперь все смотрели на Спока. Все, кроме Кирка, продолжающего сверлить взглядом Шенгри. — Ваши слова являются нарушением пункта 5b Директивы 110 и пункта 1d Директивы 93... Пиликает комм. Словно тревожная дрема, нехотя развеиваются воспоминания о шоу, впоследствии ставшем намного грязнее, и адмирал Пэрис фокусирует взгляд на цифрах часов на стене. «Минута в минуту». — Адмирал, капитан Кирк прибыл. Она прочищает горло и возвращает голосу бодрость. — Спасибо, Коскинен. Дверь открывается, и Кирк предстает при полном параде — аккуратная форма, фуражка в руках, серьезное лицо, легкий наклон головы. — Адмирал. Она кивает в ответ, Кирк садится. — Я вызвала вас, чтобы официально объявить решение, принятое по поводу миссии Энтерпрайз-А. — Внимательный взгляд Кирка направлен точно ей в глаза. — Но до этого я бы хотела обсудить с вами еще один вопрос. — Конечно. — Неизведанный космос — место, все опасности которого невозможно предсказать. Тем не менее, отправляя корабли в открытое плавание, Звездный флот должен быть убежден в том, что их капитаны будут способны справиться с неожиданностями. Но вы, безусловно, и так знаете это. Кирк не утруждает себя ответом на риторический вопрос, и адмирал продолжает: — Для этого мы регулярно проводим различные тестирования. Во Флоте работают лучшие психологи. — Но их недостаточно, не так ли? — Думаете? — В едва приподнятых бровях адмирала читается легкое любопытство. Молодой мужчина подается вперед. — Адмирал Пэрис, я знаю, что брифинг был еще одним тестом. Неофициальным. Она отклоняется на спинку кресла, расслабленно положив руки на подлокотники. — Вы были кем-то уведомлены об этом? — Нет, — Кирк на мгновение приподнимает уголки губ. — Коммандер Спок раскусил вас тогда, когда нам стали известны имена участников предстоящей встречи. Пятеро из шести, включая нас, имели доступ ко всем материалам по Алитрану. Мы убедились, что брифинг превратится в экзамен, когда мы начали без адмирала Каспар. Брови адмирала Пэрис скользят вверх. Вот как. Она сама уже составила собственное мнение о готовности Кирка и Спока к продолжению службы, но для кого-то полученная информация могла стать решающей. — Если вы заранее предположили, что это тест, чем были мотивированы ваши ответы? — Полагаю, от кандидатов в капитаны и первые помощники Энтерпрайз-А ожидалась другая модель поведения? — Скажем так, мы не ожидали, что в конечном итоге услышим угрозы судебным разбирательством в адрес адмирала Шенгри. — Значит, до этого еще никто не ссылался на устав, когда провокации со стороны адмиралов включали в себя домогательства, нарушение презумпции невиновности, обвинение лиц в совершении преступлений, которые те доказанно не совершали... — Мистер Кирк... —... проявление расовых стереотипов, вмешательство в частную жизнь... — Мистер Кирк. —... угрозы с использованием служебного положения? — Нет, мистер Кирк. — Удивительно. — В уголках его губ угадывается ирония. — Большинство тех, кто не впадал в истерику после провоцирования травматичных воспоминаний, успешно выдерживали атаку, но не нападали в ответ. Кирк приподнимает брови. — Адмирал Пэрис, ни я, ни мистер Спок не намерены ни инициировать внутреннюю проверку, ни идти в суд. — Почему? — уточняет она. — Никто ведь не выдвигает обвинений против авторов Кобаяси Мару. Прикрыв глаза, Пэрис слегка качает головой. — Значит, для вас это было инсценировкой? — С момента, как мы зашли в зал заседаний, до момента, когда вышли из него. Адмирал внимательно смотрит на него. — Вы продумали стратегию заранее, мистер Кирк? — Мы не знали, что нас ждет, поэтому было решено импровизировать. — Получается, мистер Спок не знал, что вы решите ссылаться на устав Флота? — Нет. Она складывает руки домиком перед собой. Оставалось много вопросов, которые она могла бы задать, но главное было понятно и так. Кирк не опускает взгляда, дышит ровно и спокойно — уверенный в себе капитан корабля Звездного флота. Утвердившись в принятом решении, адмирал Пэрис снимает блокировку с лежащего перед ней ПАДДа и вызывает закрытую проекцию плана полета Энтерпрайз-А. Кивает Кирку, чтобы тот достал свое устройство, и пересылает на него файл. — Поздравляю, капитан Кирк, Энтерпрайз-А ваша. Передайте коммандеру Споку, что он также утвержден в должности. Приказы будут отправлены вам обоим завтра. — Благодарю, адмирал. — Он улыбается сдержанно и гордо. Пэрис поднимает вверх палец, намекая Кирку оставаться на месте. Выждав немного, берет со стола скрытый фотографией миниатюрный рекордер. Демонстративно останавливает запись, вызывая у Кирка ухмылку. — Кирк, вы действительно хорошо себя показали на всех этапах тестирования. Для Флота отставка кого-либо из вас была бы большой потерей. — От неожиданной искренности в голосе адмирала голубые глаза заливает серьезность. — Многие карьеры вставали на паузу после того, что пришлось пережить тебе или коммандеру Споку, и лишь немногие после этого продолжались. Те, кто приняли решение не возвращаться, вовсе не проиграли, большинство прожили счастливую жизнь, потому что Флот — это не весь мир. Но я лично рада, что вы оба решили вернуться и сумели это сделать. — Адмирал Пэрис... — У мужчины, привычного к тому, чтобы сходу импровизировать в словесных пикировках и космических сражениях, не находится слов, чтобы ответить сразу. — Спасибо. Я рад, что смог вернуться. Адмирал кивает. Момент откровенности постепенно перестает ощущаться так остро. — Значит, ты не держишь обиды на адмирала Шенгри? Теперь Кирк не теряется с ответом. — Этого я не говорил, адмирал. Но мои эмоции касаются лишь меня одного. Она кивает, принимая его ответ. Хочет сказать что-то еще, но передумывает. — Свободны, капитан Кирк. Он отдает честь, разворачивается и выходит. Адмирал Пэрис открывает рабочие файлы, на ближайшие двадцать две минуты переключаясь на другие задачи. Через двадцать три она берет ПАДД и рекордер и направляется в переговорную на брифинг с Шенгри и Бэйдоу. Проходя мимо окна, еще раз бросает взгляд на праздничную голограмму и останавливается. Возле ели стоят Кирк и Спок. Один — вертя в руках фуражку, второй — сложив ладони за спиной. Человек указывает пальцем на одну из ветвей, явно обращаясь к своему спутнику. Вулканец склоняет голову набок. Губы адмирала трогает легкая улыбка, и она отходит от окна.