Sunbreak

Макак несется вниз по склону горы. Кровь стучит в ушах — ушах, что еще дрожат от трепета перед золотистым лучом света, хлынувшим из глаз младенца. Макак бежит так быстро, как только способны бежать его сбитые ноги. Он перепрыгивает через валуны, через пропасти, падает со склона горы и продолжает бежать. Сердце сжимается от одной мысли о том, что произойдет, если он как можно скорее не уберется отсюда. Детеныш плачет у него на груди, цепляется маленькими пальчиками за ржавые доспехи и в страхе щебечет в попытках привлечь к себе внимание, но тщетно — сейчас Макак больше сосредоточен на том, чтобы они оба остались в живых. Мгновения назад малыш выстрелил в небо волшебными золотыми лучами. Все вокруг осветила яркая вспышка, как будто наступил день. У Макака перед глазами до сих пор пляшут пятна — плохо, учитывая, что видит он всего одним. Детеныш выдал их с Макаком местоположение, как если бы поставил гигантский знак, который виден за тысячу километров, и нет никаких сомнений, что нужно убираться отсюда и побыстрее. Это лишь вопрос времени, когда здесь начнут собираться всевозможные боги, местные люди и демоны: назойливые, испуганные и жадные до наживы. В один момент эта маленькая, прижатая к груди небесная обезьянка стала для Макака дороже всего золота Китая. А в следующий, как только луч света исчез, он мигом подхватил удивленного детеныша на руки и рысью помчался с плато. В панике он покидает дорогу. Макак прыгает с камня на камень, ныряет под шаткие деревья на склоне горы и сжимает зубы, когда оступившись, с размаху врезается плечом в ствол сосны. Удар достаточно сильный, чтобы Макака хорошенько тряхнуло. Детеныш на руках снова плачет. Маленький испуганный звук бьет словно молния и заставляет ускориться. Теперь они находятся на открытой, скалистой местности, рядом с обрывом, уходящим на несколько метров вниз прямо в лес. Макак скачет по выступам, скребет по камням когтями. Ветер кусает за пятки, торопит забраться в густые заросли, спрятаться ото всех… …левая нога врезается в камень. У Макака есть лишь доля секунды, чтобы успеть среагировать. Он сгруппировывается в воздухе, закрывает своим телом ребенка, и, наклонившись вперед, ударяется боком о землю, после чего кубарем катится вниз. Детеныш громко плачет в руках, пока мир переворачивается с ног на голову. Острый камень впивается в спину, заставляя Макака вскрикнуть. Он катится, но остается в клубке, чтобы защитить свой ценный груз, пока тело встречает всё новый и новый валун. Мозг бьется о стенки черепа с каждым ударом, и Макак чувствует привкус крови во рту. Избитый и исколотый камнями, он наконец останавливается. Оглушенный, он тупо смотрит на лес — до него осталось лишь несколько метров. Взгляд Макака замечает одиночную колонну муравьев, прокладывающих себе путь, но ни топанья лапок, ни щелканья клешней он не слышит. Его сознание парит в пустоте, пока на тело накатывает волна тупой боли. Земля сейчас… такая мягкая… Веки Макака дрожат. Краем глаза, он замечает, как тонкая ручка с тихим щебетом выныривает из-под груди и хватает его за лицо. Тупые когти впиваются в разодранную щеку. Раздается чириканье, затем второй раз, третий, и наконец пронзительный визг отдается эхом у Макака в ушах, которые всё еще звенят от ударов. «Детеныш, — едва соображает Макак. — Он зовет меня.» Макак переворачивается и стонет от ощущения жгучей боли в груди — верный признак сломанного ребра. Очередное напоминание о его слабости. До какой жалкой хрупкости он опустился — его, Шестиухого Макака, сгубила такая простецкая вещь как падение. И всё же детеныш, дрожа и всхлипывая, жмется к груди. Крохотное сердечко сильно и быстро бьется, и Макак почти в ужасе от того, как легко разум соглашается с тем, что больше-то ничего и не нужно. Нет ничего важнее. Ребенок жив. Ребенок кричит. «Слишком громко, — до воспаленного мозга доходит, насколько это опасно. — Они идут, а он плачет. Он выдаст нас. Они придут за детенышем. Они придут за мной.» Страх до краев наполняет грудную клетку Макака, но ему слишком тяжело. Он не встает. Детеныш рыдает, и этот плач ощущается в ушах громче, чем растущая буря над их головами и яростнее, чем ветер, что хлестает вокруг в попытках поднять. Макак закрывает глаза. «Беги, — ключ ворчливо шепчет ему из кармана, впервые содействуя после рождения ребенка. — Беги!» Перед глазами мелькают синие вспышки. Вставай! Холодный кинжал проходится по спине, раскаляя ледяным огнем нервы. Макак широко распахивает глаза и с хрипом подскакивает. Приглушенный крик застревает в горле, пока его кости пылают, сгорают от леденящего душу пламени, что вгрызается в его нервы и молнией распространяется по всему телу. Макак встает сначала на колени, а затем, тяжело дыша, поднимается. Он смотрит на детеныша: тот до смерти напуган, плачет громче, а по лицу текут слезы. Его надо срочно успокоить. «Заткни, просто заткни его, — ключ шипит и бьет по мозгам, требуя закрыть рот детеныша, сжать его губы. — Тряси его, пока не захлопнется. Выполняй немедленно, пусть не путается под ногами.» Макак моргает и смотрит в большие, полные слез золотые глаза. Под их знакомым солнечным светом ключ затихает в глубинах сознания. Он убаюкивает ребенка, наблюдая за тем, как маленькие ушки — два, всего два, точно как у него — щелкнув, складываются с удивительной ловкостью, не доступной ни одной небесной обезьяне. Милое личико морщится от усталости, пока по щекам ручьями текут горькие слезы. Детеныш смотрит на него так беспомощно, так доверчиво — и это вновь единственное, что имеет значение. — Всё хорошо, — он с нежностью шепчет младенцу и гладит его по макушке рукой, которая саднит меньше всего. Макак далеко не высокий демон, даже по сравнению с ним он на пару сантиметров ниже. Тем не менее его ладонь заслоняет крошечную небесную обезьянку. Отчего-то это заставляет горло сжиматься. Растущее желание защитить переполняет его. — …ты в порядке, малыш, всё будет хорошо… — обещает он сонному, плачущему младенцу. Золотые глаза смотрят на него, полные непролитых слез. Сердце Макака пропускает удар. Он знает, что выглядит неутешительно, особенно для младенца — Макак видел свое отражение в пруду по дороге к горе. Над молочно-белым правым глазом красуется рваная рана, мех черный, как обгоревшее дерево, а шерсть сбилась в колтун, который не в силах распутать ни одна щётка. Он знает, насколько уродлив, и всё же он хочет утешить детеныша, дать ему покой. Поэтому он, улыбаясь, наклоняется ближе и машет ушами — сияние, исходящее от них, попарно имеет свой цвет — так он обычно успокаивал новорожденных младенцев на Горе Цветов и Плодов. Макак тихо надеется, что жалкие остатки ярких красок на теле, помогут малышу отвлечься. К счастью, это работает. Маленькие, шершавые ручки тянутся вверх, и пальчики жадно хватают Макака за длинные пряди черного меха, свисающие с обеих сторон его лица. Ничего, он потерпит. Пока малыш занят, Макак подтягивает под себя ноги и потихоньку встает. Он подавляет в себе чувство горького раздражения от того, как сильно трясет его тело. Детеныш тихо воркует, когда отпускает черный мех, и ручками хочет дотянуться до ярких ушей. Макак полностью расправляет их, не обращая внимания ни на раскаты грома над головой, ни на воющий ветер, ни на стихающий рев — порождения луча силы, что взмыл до небес. Внимание его пассажира полностью приковано к ушам, слезы давно позабыты. Макак прижимает ребенка ближе к левому плечу и подставляет уши. Крошечная ручка тут же хватает самое нижнее ушко и впивается коготками в нежную плоть. Макак в смирении лишь едва содрогается. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Раной больше, раной меньше — все его тело в агонии, так что ему всё равно. Он оглядывается на гору, наблюдая за тем, как небо стремительно темнеет, и среди серых туч бьют раскаты грома, являя миру гнев Небесных Чертогов. От этого зрелища душа уходит в пятки, и он быстро разворачивается и кидается в лес — в направлении того, что, как он надеется, должно быть прибрежным городом. Он из последних сил напрягает уши и пытается определить, где находится. Макак обязан добраться туда и неважно, сколько времени это займет. Бежать. Бежать. Бежать. Спасти детеныша. Сберечь детеныша. Любой ценой. . . . Ночжа́ исследует взглядом местность под ногами, ищет ответы на верхушках деревьев. Над его головой грохочет великая буря. Дождь едва сдерживается, чтобы не смыть улики и дать найти их. Деревья скрипят и ворчат на разошедшийся ветер, хлест гибких ветвей заполняет собой пространство и звучит почти так же громко, как буря над головой у Ночжа. Он никогда не видел, чтобы подобное явление возникало само собой. Молодое деревце на склоне горы срывается и падает вниз, а затем, натыкаясь на камень, разбивается вдребезги. Был бы он Богом или Духом Ветра, то непременно бы спросил у стихии, что привело ее в такое бешенство. Вместо этого Ночжа способен лишь наблюдать за ее яростью. Принц отворачивается от щепок, которые когда-то были молодым деревом, и улетает прочь, чтобы вновь обогнуть гору по кругу. Он раз за разом посылает импульс магии через вершины, но не получает никакого ответа. Ночжа останавливается высоко над плато на скале и проходится внимательным взглядом по плоской вершине. Никаких признаков разумной жизни. По крайней мере, никаких, кроме его самого и его компаньона. Ночжа чувствует чье-то присутствие и оборачивается, глядя на мушку света вдалеке, которая растет всё больше и больше, пока наконец с пронзительным звуком не останавливается напротив. Владыка Сычуани вернулся. Копье в руке, брови нахмурены, губы плотно сжаты — всем видом бог источает безмолвный гнев. Ночжа чувствует, как магия бессмертного мудреца, сдерживаемая лишь нормой приличия, потрескивает и пульсирует под кожей. — Здесь никого нет, мой принц, — докладывает Эрлан-шэнь, — они ускользнули от нас. В его голосе едва укротимая ярость. Ночжа в курсе, от чего его собрат так негодует. Персиковый сад значительно пострадал. Пламя успело охватить половину сада прежде, чем кто-либо успел среагировать. И пусть большую часть деревьев удалось спасти, но плодоносить как раньше они уже не способны, а оставшихся фруктов было слишком мало, чтобы устроить Персиковый Пир. Ежегодный праздник придется отменить — этого не происходило с тех пор, как Царь Обезьян нарушил свой священный долг и устроил дебош в Небесных Чертогах. Об этом никто не вспоминал с теплотой. До этого дня… «Укун, ты стократ заплатишь за это, — думает про себя Ночжа с горечью, но исполненный чувством долга. — Брат мой, зачем ты это сделал?» «Какое безрассудство заставило тебя снова использовать эту силу, прекрасно осознавая ее последствия?» Он глядит вниз на гору. Величественный каменный шпиль возвышается над остальными вершинами. Слишком прекрасное место, чтобы стать центром стихийного бедствия. Как же так? Ночжа чувствует, что его предали. Обезьяне придется заплатить за это. Один персик бессмертия стоит дороже, чем его вес в чистом золоте — всё бесовское и человечье племя готово пойти войной ради одного такого легендарного плода. Потерять половину фруктового сада — просто уму не постижимо! Говоря по совести, в самих чертогах кое-что усвоили после последней попытки покушения на Великого Мудреца — это еще задолго до его паломничества на запад. Однако статус Царя Обезьян не означает, что ему дозволено уйти безнаказанным. Ответить перед Небесными чертогами ему придется сполна! — Ты точно уверен, что нет никаких следов? — Ночжа вновь обращается к своему спутнику. — Нет, — твердо заявляет Эрлан. — Демоны, люди… все животные также покинули это место, так что здесь остались только растения, — говорит он, и его глаза сужаются. — Я пытался призвать местных духов, но похоже, что их здесь тоже нет. Ночжа хмурится. Никаких местных духов? Что за… какая оплошность! — Может, они пытались спастись? — полагает Ночжа. — Скорее всего, — соглашается Эрлан и поворачивается на восток. — Человеческое поселение неподалеку значительно выросло, — говорит он и кивает головой на точку вдали. На горизонте Ночжа узнает человеческий город. Высокие металлические шпили горделиво стоят по всему городу, возвышаясь над окружающим лесом. Даже ночью город купается в свете огней его обожаемых технологий. Люди своеобразные, странные существа, чье любопытство со временем только растет. — Возможно, мы найдем там подсказки, — справедливо предлагает Эрлан. Ночжа кивает. — Маскировка не помешает, — отмечает он и вновь смотрит на пик, — Но для начала нужно узнать, вернулся ли Великий Мудрец домой. — Мне сопровождать вас? — владыка крепче сжимает копье. Зная какие у Эрлана и его названого брата натянутые отношения, Ночжа качает головой: — Нет, — говорит он и жестом указывает на город, — лучше посмотри, сможешь ли ты взять след. Я вернусь, как только поговорю с Укуном. Эрлан медленно кивает, а затем обращается в сокола и улетает прочь, оставляя его одного парить на вершине. Здесь больше нечего делать — не осталось ничего интересного, что можно было бы исследовать. Сумасшедшие ветры стерли все запахи, а оставшаяся магия слишком слабая, чтобы взять след. Ночжа морщится. Если небесная обезьяна и была здесь, то она наверняка уже далеко. К черту, решает он и поворачивается на восток. Раз Укуна здесь нет, он подождет его на Горе Цветов и Плодов. Царю Обезьян есть, за что ответить.