Sunbreak

Вскоре, как обезьянка была задобрена ягодами, которыми Макак по дороге успел набить уже полживота, он начинает кое-что замечать. Чем ближе он подходит к деревне, тем больше его беспокоит некий шум, и чтобы хоть немного отгородиться от него, Макак медленно в одну пару складывает уши. До чего же громкая эта деревня. Она гудит. Ревет? Грохочет. Не может людское селение быть таким шумным, считает Макак. Идти до деревни еще далеко, так откуда взялись эти звуки? Он переводит дыхание и крохами сил исследует местность вокруг. По словам клона это человеческое селение… однако чувствуется тонкий след присутствия демонов — не редкость, конечно, они любят прятаться в местах неожиданных, но это не помогает унять его беспокойное сердце. Что действительно редкость, так это когда стена деревьев внезапно кончается и через лес ведет уже невероятно ровная, гладкая каменная тропа. Макак не спешит раскрывать себя и хоронится в кустах. Хмурясь под тенью листвы, он разглядывает на дороге бело-желтые полосы. Две линии и каждая нарисована ровно посередине, выведена легко, аккуратно и смело — видна рука мастера. Однако какое у него ремесло? Макак совсем немного выглядывает из-под кустов и следит, как дорога изгибается влево, в сторону рощи густых деревьев магнолии. Там очень шумно, думает он, судя по звуку это вход… Уши дергаются. И тут мир взрывается мощным, диким, невообразимым ревом. Макак скулит и, отшатнувшись назад, крепко сжимает уши в руках, череп нестерпимо дрожит. Что это? Обезьянка на груди рыдает и впивается коготками в броню, разрывая потертую ткань. От крика ребенка у Макака внутри что-то щелкает, и он с оскалом поднимает голову. Что-то движется по дороге. Металлическое нечто с визгом несется и исчезает из виду, а сам Макак так и остается с распахнутыми глазами смотреть ему вслед. Появляется еще одно адское создание, — светит оно так же отвратительно ярко, как и звучит, — несется вдоль по странной дороге и уходит за угол. За ним еще одно. И еще. Макак пятится задом, ловя краем уха болезненные стоны детеныша. Стальная повозка? Он щурится и внимательно смотрит, как железные чудища один за другим спускаются по каменистой дороге. Это не волшебные создания. Они пахнут маслом, металлом и ржавчиной, но ни небесной, ни демонической магии Макак в них не чувствует. Они, без сомнений, созданы человеком. Он слышит рев… механизмов внутри. Макак раздражен и поражен одновременно. Последний раз, когда он видел людей, те едва научились управлять лошадьми. Теперь же они бросили их в угоду этим… ужасно громким, вопящим железным повозкам. Да, они кажутся гораздо быстрее и выносливее лошадей, но людям это чести не делает. Наоборот, Макак начинает только больше их ненавидеть. Ему прибавились лишние хлопоты. Остается только один путь. Скрепя сердце, он тратит драгоценные, едва накопленные крупицы магии, чтобы поставить на уши давно знакомую, родную печать. Он хотел бы беречь свои силы, правда хотел, но Тень знает: без защиты он не смеет и шагу ступить внутрь этой… деревни. Шесть ушей выручали его в бою, на разведке, но слух обостряется не только за счет их количества. Большая часть магии ветра находится в них. Стоит ему использовать ее, как все шесть ушей озаряет неземное сияние, а сам Макак начинает слышать за много километров даже удары сердец. А если он особенно долго медитирует, сосредотачивается и отгораживается от всего, Макак способен слышать больше, чем просто мир вокруг. Но эти навыки ему пока не пригодятся. Он накладывает печать, и тут же в мире становится чуть меньше боли. Макак наконец расслабляется и опускает уши. Немного погодя он слышит хныканье, и его глаза падают на жмущуюся к нему обезьянку. Дитя. Он утыкает милое личико в пластину доспехов, хнычет и плачет, до боли знакомо прижимая к макушке похожие на лепестки лотоса уши — слишком странно для обезьянки, которая должна быть копией Великого Мудреца. …у ребенка болят уши. Совсем как… Решение приходит само собой. Макак не раздумывая ставит на уши детеныша печать глухоты. Плачь маленькой обезьянки сменяется тихим вздохом глубокого облегчения, и она обмякает у него на груди. Макак тянет руку в полный карман и нащупывает там самую крупную и сочную ягоду. Отработанным движением, которое он успел повторить бесчисленное множество раз за время пути к этой треклятой деревне, он несколько раз надкусывает плод, дает соку стечь и угощает ребенка. Нос детеныша сразу ловит запах лакомства. Ярко-золотые глаза открываются, слабо моргают, и крошечная ручка тянется вверх, стремясь крепко сцапать плод миниатюрными пальчиками, чья длина минимум вдвое меньше, чем у Макака. Ягода мнется в крошечной хватке, сок вытекает, а детеныш запихивает ее в рот и жует с таким невежеством, что сам Царь Обезьян возгордился бы им. «Так-то лучше», — размышляет Макак и снова бросает взгляд на дорогу. Мимо проезжает еще пара железных повозок, но их рев уже не так сильно бьет по ушам. Макак поворачивается и идет вдоль дороги. За углом путь ведет к перекрестку, где разбивается еще на несколько маленьких троп. Макак вскидывает глаза на стальные шпили вдалеке, которые были выше любого строения, возведенного на его памяти людьми. Чужие края, новые земли. В гробу он видал и чужие края, и новые земли. Макак отмечает, как темно вокруг, как небо пока не светлеет. У теневого воина чуть больше одного-двух часов до рассвета. Лучше не тратить попусту драгоценное время. И вот, он крепко обхватывает рукой детеныша, что держит его за доспехи, глубоко дышит и падает в свою тень. Мир тотчас погружается в тишину, и только их с ребенком сердца и дыхание отдаются у Макака в ушах. Он выглядывает из тени и магией заставляет ее ползти. От дерева к дереву, к тени несуразной металлической палки с красным значком наверху, затем прямо под днище одной из железных повозок. Их много, они стоят как кареты на обочине поразительно гладких дорог. Макак прыгает из тени в тень, углубляясь в деревню — нет, в город. Может, это и вправду город. До него быстро доходит, насколько селение на самом деле большое. И оно очень… Яркое. Даже в такую темную глубокую ночь ни один человек не спешит в укрытие своего дома. Наоборот, улицы наполнены светом, красками. Людьми. Громкими, веселыми, звонкими. Так много людей, так много яркой разноцветной одежды, которая, думается ему, должна стоить немалых денег и все-таки… Вид чьих-то рогов в толпе обрывает его размышления. Взгляд будто приковывают к ним. Потом он замечает вторую пару рогов. И третью. А затем и вовсе видит хитрое покачивание лисьего хвоста, отражение на острых зубах рептилии, торгующей в хлебном ларьке. Странные голубоватые блики огней на плавниках у морского демона. Макак таращит глаза. Люди и демоны? Не вопят? Не сражаются? «Как же всё изменилось?» — думает Макак и ошеломленно смотрит, как рогатый маленький демон берет у человеческой женщины из ларька пакет свежих угрей. Без визгов. Без шума. Простой обмен монетами и демон уходит. Макак в ступоре наблюдает из тени, и сердце его тяжелеет. Почему он вообще удивлен? Что люди и демоны больше не портят друг другу кровь? Что невозможное во времена Люэра стало возможным при Макаке как минимум в этом городе? Его время прошло. Пока мир двигался вперед, потихоньку рос, становился лучше, Макак кормил червей под землей. Он упустил весь этот странный прогресс, этот чудной, новый мир — мир, частью которого он не должен был быть. Он — камень посреди текущей реки. Вне места, вне времени. Брошенный в настоящее отголосок далекого прошлого. «Меня не должно здесь быть». Макак чуть сильнее прижимает ребенка к себе. «Ребенок, — повторяет уставший от нескончаемых душевных и телесных мук больной разум. — Сохрани ребенка. Защити ребенка. Найди укрытие. Найди еду. Найди припасы. Покинь это место, оставь это будущее, оно не твое». «Найди себе место в этом мире, потерянный воин. Не ради себя, но ради ребенка». Макак закрывает глаза и делает глубокий вдох. Укун заплатит за всё. Демонесса вернула его разбитую душу обратно на грешную землю, дала ему плоть, дала его беспокойному существу это тело — сосуд, чтобы исполнить свой долг, настоящую цель с тех пор, как Царь Обезьян прикончил его. Стоит Макаку подумать о мести, как в душе у него что-то шевелится. «Освободи нас, — шепчет ему ключ из кармана. Осколки льда ползут по задворкам сознания. — Твой долг, твой приказ, твоя плата… Освободи нас!» «Не сейчас», — цепенеет Макак, а мороз всё скользит и скользит как змея, шипит и гремит в его черепе, злится и мучится и нехотя ждет. Магия тяготит, выпивает все силы, но Макак закрывает на это глаза и вновь погружается в тень. Он скользит через стены, ждет под ногами людей, преследует тени прохожих. Макак скачет из сумрака в сумрак, осторожно, расчетливо, но так быстро, как только может. Ему повезло, что сейчас темно. Ночь помогает экономить и без того истощенные силы. Макак не знает, спит малыш, или слишком напуган, но обезьянка у него на руках еле двигается. Слышно только, как она тихо сопит ему в шею, и ее сердце бьется в унисон с его собственным ритмом. Для Макака этого достаточно, чтобы с головой погрузиться в задачу. В конце концов он ее выполняет. Ему удается запрыгнуть в тень, которую отбрасывает девушка в сарафане, и оказывается на кирпичной стене. По другую сторону стоит дом. Макак входит в то, что выглядит как небольшой сад, и забирается в тень того, что должно называться крыльцом. Он высовывает голову, чтобы принюхаться. Из дома тянет каким-то затхлым старьем. Пахнет человеком, но очень слабым. Пару дней здесь точно никого не было. Хорошо. Довольный, он скользит через дверь, попадает внутрь и выходит из тени. Макак тотчас жалеет об этом. Внезапное жужжание режет уши, будоражит его, а уцелевший глаз бегает из стороны в сторону, пока не замечает, как нечто внутри темной комнаты надвигается на него. Маленькое плоское существо из металла с красным светящимся глазом смотрит на него снизу и шипит словно крыса. Макак с визгом пинает его и разбивает об стену. . . . — Это здесь? — Да, будь уверен. Золотые глаза скользят по пейзажу. Ничего интересного. Укун ожидал большего. Чудесная гора, стоит признать. С ее вершины Укун может видеть на много километров вокруг и даже далекий прибрежный город. Правда, хоть убей, не помнит названия — в этот уголок Китая он не часто заглядывает. Если бы он хотел повеселиться со смертными, то отдал бы предпочтение городку покрупнее. Интересно, что здесь такое делали, размышляет Укун, смотря на плато. Камни в вокруг в беспорядке разбросаны и можно легко подумать, будто здесь что-то взорвалось. Он с недовольным рыком падает в облако. Видимо, понадобится чуточку больше, чем просто блеснуть превосходством, выбить дурь из парочки идиотов и вернуться на Гору - обратно к своему гордому одиночеству. Младший брат косится на него сбоку. — Братец, когда ты сказал, что кто-то решил навалять Небесам… — Укун чувствует на себе тяжелый взгляд Ночжи, — … я думал будет… ну, знаешь… побольше, — Царь Обезьян размахивает руками и щелкает пальцами. Ночжа хмурится. Укун быстрее щелкает пальцами. — …они хорошо заметают следы, — аристократично отвечает принц, не желая опускаться до его выходок. Какой стыд. Укун пожимает плечами. — Зато вид хороший. Ночжа слабо кивает. — Так и есть, — соглашается он, голос смягчается, — …ты видел затмение? — С самой вершины Горы, — отвечает Укун, вспоминая, как он с руками полными маленьких обезьянок наблюдал за закатом. Вскоре после главного события он скрылся в пещеру. Это то, что их связывало, в конце концов. Затмение — красивое, величественное явление, но какие горькие воспоминания оно с собой приносило. — Пойду еще раз здесь всё обойду, — восклицает Укун, чтобы прогнать мысли прочь. Он поворачивается к брату: — Может, поищешь пока кого-нибудь из местных богов? Божество слегка кривится. — Эрлан-шэнь искал в прошлый раз, но никого не нашел. Хотя сейчас всё спокойно, так что они могли и вернуться. Я найду его и спрошу, — говорит Ночжа и перехватывает копье. На губах легкая улыбка. — Удачи, Укун. Если увидишь что-то — отправь ко мне клона, и будь осторожен. Царь Обезьян подмигивает и показывает ему большой палец вверх. — А я не всегда? Зная послужной список Укуна, бог даже не думает отвечать на вопрос. Ночжа облегченно и далеко не безразлично вздыхает, а затем невесомо кружится и уносится прочь, словно светлячок в грозовом небосводе. Укун взглядом провожает его; улыбка медленно сползает с лица. Он снова поворачивается к горе и рассматривает каждую мелочь. Ладно. Пора приниматься за дело. Луч небесной энергии. Придется попотеть. У Сунь Укуна был повод никогда не использовал эту силу при нападении: она требует много затрат, приносит колоссальное истощение, а если он вдруг промахнется, то и не менее колоссальные беды. Укун почти уверен, что люди заметят, когда пропадет одна гора или две… А вот сценарий похуже: луч уйдет в сторону и ударит в город, или демоническое гнездовье, или в храм какого-нибудь высокомерного бога. Да даже если он и попадет, куда нужно, за самой целью на расстоянии нескольких километров всё превратится в пыль. Так что по возможности эту силу лучше вообще никогда не использовать. Для своих врагов он припас в рукаве еще множество трюков, — куда менее рисковых, но столь же смертоносных, как и небесный луч. И это даже без посоха. «Кому только могло понадобиться подражать моей силе?» — размышляет Укун и Золотым Ви́деньем скользит по горе. Ночжа прав — делать здесь почти нечего. Укун видит какой-то осадок небесной энергии, но он нисколько не говорит о своем возможном владельце. Любая магия ощущается по-разному и зависит от личных качеств самого волшебника. Но эта… Слишком слабая. «Может, это новая обезьянка», — одна часть его фыркает, а другая — жаждет. Не в первый раз в голове уже проскакивала эта надежда. Глупые мысли, правда, как раз такие, которые Укун привык списывать на свое одиночество. Оставшиеся обезьянки на Горе Цветов и Плодов всё еще юны, слишком малы и неопытны, чтобы подняться, встать на ноги и говорить так, как когда-то говорили его генералы. Много воды утекло с тех пор, как Гору наполняли счастливые песнопения и смех. И всё же, несмотря на это, они — его двор, всё, что у него есть, и Укун продолжит защищать детей, пока однажды они не наберутся духу и не встанут по собственной воле. Вот тогда он снова будет настоящим царем. До тех пор он будет слушать их болтовню и гадать. До тех пор он будет следить, чтобы они никогда не испытали то, что пришлось испытать когда-то давно их бедным, несчастным родителям. Никогда больше он не допустит подобных ошибок. Хватит с него самодурства. Он был возведен в цари за заслуги, и после Путешествия он был намерен немедленно закрепить за собой это пост. Укун ревностно выполнял все обязанности — за последние сотни лет никто кроме Ночжи не посмел даже шагу ступить на Гору Цветов и Плодов без его приглашения. Остров усеян всевозможными заклинаниями, по всему лесу разбросано множество клонов Укуна. Для глупцов, что осмелятся проникнуть в его владения, они будут выглядеть как каменные статуи… пока не почуют опасность. Даже кольцо вулканов вокруг острова заволочено нескончаемой бурей, чтобы отпугнуть легкомысленных путников. Укун хорошо поработал. Охотники теперь в горьком прошлом, а маленьких демонов-обезьян Укун будет защищать до последнего вздоха. Никогда больше он не будет относиться к своим подчиненным как к должному, даже если они не смогут заменить ему то, что он когда-то имел. Он старается не думать о проведенных под деревьями полднях, когда прижимал к себе свое бесценное сокровище, своего друга. О днях, когда кончики пальцев касались сверкающего жемчугом белоснежного меха, о ночах, когда смотрел как его единственный дорогой сердцу друг сплетает из их подвигов сказки и оживляет легенды своими тенями. Он старается не думать о том, что было потом. (Друзья, учитель, он благодарен им за их помощь, за их наставления, за всё Путешествие — они сделали его несомненно лучше, но сколь много он потерял по дороге.) Укун прогоняет от себя свое прошлое. Нет, это не каменная обезьяна, иначе она была бы поблизости прямо сейчас: потерянная, брошенная, новая, готовая к тому, что Укун подберет и укроет ее на Горе Цветов и Плодов, и плевать горел там Персиковый сад или нет. Пусть с ним сражается хоть Эрлан, хоть Ночжа, он не отдаст им обезьянку, умрет, но не даст. В его хранилище полным-полно ценностей, чтобы с достатком возместить Небесным чертогам ущерб. Но здесь нет небесной обезьяны, нет никого, кроме Укуна, — с его уходом уже никогда не будет больше одной, — поэтому оставалась одна догадка. Догадка, от которой его мир наливается красным. Ну конечно, он должен быть прав! Кто-то хочет подставить его! Мерзкие твари! Любой, кто посмеет притворяться Великим Мудрецом, Равным Небу, получит то, что заслуживает! Стоит Укуну добраться до них… ох, они не будут просить о пощаде, они будут молить о смерти! Но… почему? Остановись и подумай — кому это нужно? Кто обладает такой силой, какой мотив? Укун перебирает в голове возможных виновников. Бог? Допустим, но вряд ли. Какой-то мелкий божок, которому он когда-то перешел дорогу, провернул этакое дельце и случайно задел сады — Укун мог бы в это поверить. Но никакому же богу, если он совсем не свихнулся, в голову не придет вредить Персиковому саду, зная, что его будут искать! Нет, это не бог. Никакие страдания Укуна не окупят небожителю позора и быстрой смерти, которые ждали бы его за предательство. Значит, виновники демоны. На людей можно не смотреть: они, конечно, могли использовать магию, и Укун ей даже восхищался, когда они создавали очень интересные и классные штуки, но у них не было ни мощи, чтобы воссоздать его небесный луч, ни знаний о том, как он выглядит. Разумеется, в книге про Путешествие упоминается его сила, но никто, кроме самого Укуна и богов, ее даже не видел. Значит, демон… Вопрос тогда, кто? Принцесса Железный Веер — неплохой кандидат, учитывая недавний конфликт с ее мужем. Укун знает, после заточения своего супруга она сейчас вынуждена сама заботиться о себе и пытается удержать королевство. С ребенком на руках это особенно непростая задача. Красный сын — наследник и мишень для соседних повелителей демонов, желающих отобрать территорию семейства Быков. Укуну неприятно запечатывать своего брата, но это единственный выход избежать его казни. Он больше не видит смысла в убийстве. Для него это в прошлом. Ню Мо-ван, разумеется, предпочел бы пасть в бою, как полагается достойному воину, но Укун не намерен забирать у принцессы Железного Веера мужа, а у Красного сына — отца. Хоть последний и лишен Огня Самади, это просто приведет к тому, что ребенок попытается сжечь Гору Цветов и Плодов, когда подрастет. Остается надеяться, что к этому времени брат Ню Мо-ван успеет усвоить урок. Только после этого Укун вернет себе посох. К тому же, он не бросил принцессу на произвол судьбы. Последние два больших нападения соседних королевств Укун отбил лично. Частично от скуки, частично из долга. Железный Веер — грозный воин, но она одна, и даже ее расчетливость имеет пределы. Впрочем, Укун знает: ей явно не нравится его, пусть и редкое, вмешательство. Она — гордая женщина и терпеть не может, когда кто-то проявляет к ней жалость. Они не виделись с тех пор, как она последний раз потревожила заклинание вокруг печати брата Ню Мо-вана, и Укун, почуяв тревогу, отправился пресечь ее очередную попытку освободить повелителя демонов. Железный веер не была бы Железным веером, если бы сдалась так легко, но даже ей не под силу поднять Посох Исполнения Желаний. Укун отгоняет прочь мысли о демоне ветра и спрыгивает с облака, меняя на ходу свою форму. Проворные волчьи лапы приземляются на выступ и несут его вниз по крутому склону горы. Укун водит мордой по краю обрыва, и губы кривятся, когда он видит едва заметные бурые пятна… Засохшая кровь. Что-то упало сюда, и совсем недавно. Всего пару часов назад. Какое-нибудь животное, напуганное мнимым Укуном? Вероятно. Тем не менее, не будет лишним проверить. Он наклоняется, делает глубокий вдох… …и тут же вскрикивает, чихает, почти выкашливает легкие. Этот запах… смрад. В нос ударяет холод, озноб, который отдает гремучей смесью из ржавчины, металла и трупной гнили. От этого зловония Укун едва стоит на ногах: в носу щиплет, шерсть на волчьем хвосте встает дыбом, зубы оскалены. Что это, черт возьми…? Он заставляет себя снова вдохнуть и хмурится, когда гнилостный запах забивается в ноздри. Смерть. Вот чем здесь пахнет. Смерть и истление, гниль и страдания — магия, настолько грязная и ледяная, что он удивляется, как этот ублюдок Эрлан над ней даже не почесался. Как он только мог не почувствовать? «Боги, — думает Укун, задыхаясь, — при всей своей магии у них нет обоняния». Есть еще два скрытых запаха, более легких, менее порченых. Один — земли и камни… молоко? Другой — слишком слабый и мимолетный, как листья на ветру, и всё же он щекочет что-то в сознании Укуна, поднимает шерсть на загривке и спине, он задыхается от чего-то не сродни гневу, и в то же время в него как будто вдыхают жизнь. Восхитительный запах. Хочется бежать, найти, поймать… Он не знает, что это, но у него кружится голова от переполняющего желания немедленно погнаться за этим дурманом. Почему? Он пытается вдохнуть еще и еще, но запах скрыт под более сильным зловонием, который привлек его внимание в первую очередь. Укун смотрит на лес. В сторону города. Лес… путь впереди… воняет магией смерти. «Ему здесь не место», — Укун сужает глаза. Мир огромен. То, что он нашел нечто подобное прямо под боком горы, откуда, по словам Ночжи, ударил небесный луч, не может быть совпадением. Похоже, Укун взял след.