Sunbreak

Макак связывает женщину в ее же гостиной. Задержать ее внутри не проблема: Макак слаб, но слаб не настолько, чтобы престарелый человек мог вырваться из его лап. Она едва сопротивляется и лишь удивленно вздыхает, когда Макак хватается за ее горло, чтобы не дать ей закричать и позвать из сада подпирающих кирпичную стенку зевак. Он немедленно тащит ее за длинную, странную куртку. Веревки под рукой нет, так что ему приходится тенями приковать жертву к дивану. От вида оживших теней человек поражен еще больше: глаза округляются, когда углы комнаты темнеют, и сумрак тянется к ней. Она еще немного брыкается, пока тени не окутывают ее с ног до головы и не заталкивают поглубже в мягкое кресло. Макак, спрятав детеныша в тканевых складках помятой брони, остается стоять, разрываясь между желанием быстро и безболезненно разодрать ее горло, — он хоть и демон, но не убивает первых попавшихся ради веселья, — и простым… …нет. …ему в самом деле нужна информация. Скрестив руки, он смотрит на женщину, которая с прищуром и раздражающим видом глядела в ответ. Демоны правда вдруг перестали есть людей ни с того ни с сего? Макак уже долгое и долгое время не был частью конкретно этой привычки, но ее сдержанность удивляет настолько, что он не находит в себе силы сломать ее шею, как ему бы следовало. — Я с самого начала знала, что ты в моем доме. «Это тебе не поможет». Макак усилием воли подавляет внутреннее желание зашипеть ей в ответ. Руки чешутся покончить со всем. Один человечишка. Не то, чтобы он не делал этого раньше. Макак — воин, он положил века на защиту Горы Цветов и Плодов, когда их молодой царь, нисколько не заботясь о судьбе своих подданных, решил отбыть на поиски сомнительных подвигов. Ее слова беспокоят его. Она знала, что он в доме, с тех самых пор, как впервые вошел? Каким образом? Он целится в женщину взглядом. Не ведьма — он бы почувствовал. Магии же в доме он не почувствовал?.. — Как? — вопрос срывается у него с языка. Престарелая женщина, насколько ей позволяют оковы, пожимает плечами: — Простая охранная сигнализация… да и по всему дому установлены камеры. Я следила за вами с тех пор, как ты зашел за порог. «Следила за вами». Макак, чиркнув хвостом, принимается озираться вокруг, изучая стены и потолок. Всё еще никакой магии, значит, это должно быть то же, что и холодная коробка или яркие плоские штуки с живыми картинками, на которые он натыкался всюду, пока добирался до странного дома. И все же — как? Ему нужно знать: если на такое способна даже старуха, то и остальные люди так могут. Человеческие дома больше нельзя считать безопасным укрытием. — …лазутчик? — бурчит он под нос. Старуха фыркает. Макак здоровым глазом кидается обратно к ней. Она словно видит его в новом свете: — …да, давненько же ты не общался с людьми. — Молчать, — приказывает Макак, скрещивая руки и пытаясь успокоить свой мельтешащий из стороны в сторону хвост. — Можешь сказать спасибо за то, что тебя не съедят, — сообщает он и смотрит, как у нее поднимается бровь. — Надеюсь, нет. Я слышала, что старики очень жилистые. Так, с него хватит. Макак слишком долго не спал, чтобы такое выдерживать. — Просто не поднимай много шума, не пытайся сбежать, и я, так и быть, не буду тебя убивать, — предупреждает он и разворачивается, чтобы найти уже наконец эту чертову спальню: ему нужен отдых. С пленными глупо так делать, но оковы не ослабнут еще ближайшие пару часов. Часть его не хочет бросать так старушку, но это лучше, чем просто убить ее. Оставить рядом с ней клона стоять на постое нет и малейшей возможности — Макак не в том состоянии, чтобы растрачивать магию попусту или сверх положенной меры, выделяя себя среди местных городских демонов. Чем меньше магии он использует, тем на дольше среди них затеряется. Он уже собирается уходить, когда она вдруг хрипит: — Я могла вызвать службы еще до того, как войти. Макак застывает. Он поворачивается к ней и замечает, как женщина смотрит на него с выражением лица, которое нельзя прочитать. — …но вместо этого я пришла одна, — спокойным и грубым голосом продолжает она. Тон много серьезнее, чем у нее был до этого. — Сказать, почему? — Глупость. Женщина фыркает: — Да ну. Идти в человеческий город, от которого даже не знаешь, что ждать, — вот настоящая глупость. — Макак бьет воздух хвостом. — Но нет. Я не вызвала службы лишь потому, что то, что происходит, может увидеть даже слепой, — говорит она, задирая на него подбородок. Макак внимательно наблюдает за ней: — …и что же?.. — говорит он и замолкает, давая продолжить. — Ты в бегах, — отмечает старушка, и от такого у него стынет кровь. Она знает. Откуда она знает? Как она так легко догадалась? — Вот только, как долго ты еще сможешь так бегать. В ответ на ее дерзость Макак сужает глаза. От грозного взгляда не остается следа, когда тоненькая золотистая ручка выныривает из-под воротника и звучно, в паре ногтей от уцелевшего глаза, шлепается о его левую щеку. Человек наблюдает за всем с любопытством. Ее глаза сверкают веселыми искрами. Не дождавшись ответа, из недр груди взывает настойчивый щебет. Макак бесстрастно, не меняя лица, поднимает руку и мягко убирает ладошку обратно к себе под рубаху. Она почти тут же выпрыгивает, детеныш пытается привлечь к себе внимание силой: легонько шлепает по губам, царапает крохотными притупленными коготками его подбородок. На этот раз Макак тянется к одному из карманов, достает одну из собранных ранее ягод, разок кусает ее и подносит к ладошке. Жадные милые пальчики обхватывают ягоду, как орлиные когти кролика. Лапка детеныша ныряет назад. Макак переключает внимание обратно на женщину… …и тут же миниатюрная ручка вновь появляется, выбрасывает ягоду прочь, и та под капризный щебет ребенка улетает куда-то далеко в сторону. К этому прибавляются еще и жадные движения рук. На этот раз Макак не может сдержать вздох. — Сколько капризов, м? — Захлопнись. Старушка хмыкает: — В холодильнике есть еще манго. А еще апельсины, — говорит она, причмокнув губами, будто напоминая ему насколько вкусные эти чертовы фрукты. Макак подавляет желание скрипнуть зубами. — Они не до конца спелые, но, думаю, крошке понравится. — Я что, тебя спрашивал? — огрызается он, голос басит. — Нет? А в чем тогда дело? Он все же обнажает клыки, но маленькая ручка на лице отвлекает его на себя. Шлеп. Шлеп. Эхом раздаются в тихой комнате звонкие удары по щеке. Женщина похихикивает. Макак, чуть не рыча, громко топает в сторону кухни, уши закладывает от ее растущего смеха и от упорного щебета маленькой предательской копии Сунь Укуна. . . . К моменту, как приходит Ночжа, исчезают еще шесть клонов. Укун меряет шагами крышу небоскреба и словно разъяренный тигр машет хвостом. Он останавливается только когда видит брата — лицо бессмертного невозмутимо, как и всегда… и оставалось бы оно таковым, не будь его взгляд настолько сердит. — Что, и у тебя ничего? — Укун горько порыкивает, когда Ночжа приземляется рядом с ним. Ростом он чуть выше Укуна, качает головой: — Ничего, — выдыхает он, смотря вниз на город. — Это поселение невероятно большое. Люди здесь столь же странны, сколь и различны. — Бессмертный прервался — он растеряно смотрит влево, на рекламу на телевизионном щите. Царь Обезьян не высмеивает удивление брата. На щите рекламируют новый анимационный сериал про Царя Обезьян — очень неплохой, как считает Укун. Всё. Он делает заметку в голове: в ближайшие несколько десятков лет нужно приобщить своего бедного несчастного братца к современной культуре. Когда они разгребут весь этот бардак, надо показать принцу, что люди давно отвыкли бить друг по другу дубинками. — Кто-то щелкает моих клонов, — говорит он и никак не комментирует рекламный стенд. Будь он в настроении получше, то обязательно поболтал бы о нем. Увы, но сейчас он просто взбешен. — Ты знаешь, кто?.. — Не-а! — кривится Укун и машет хвостом. — Клоны рассредоточены по всему городу, — с гордостью сообщает он брату, хотя скорее хочет повырывать из себя клочки шерсти и наделать из них еще больше копий. — Так что, если этот кто-то захочет развеять клонов-разведчиков, или захочет сбежать, ему придется сначала убить одного. Тогда я буду знать, где он. — Так почему не догонишь его? — Он скачет с места на место, — сообщает Укун. — Сначала прихлопнул одного на востоке, затем другого на пару верст к югу. Спроси меня, кто это, и я отвечу: демон — либо ветра, либо тени, учитывая то, как он незаметен. — Ночжа, соглашаясь, кивает на его догадку. — Он словно круги вокруг меня наворачивает. И это еще мягко сказано. Укуну потихоньку надоедает такая манера. Каждый раз он приходит на место, и каждый раз ничего не находит — только очередной клочек шерсти и никаких следов противника. Никаких намеков. Никакого запаха — кусачие ветры развеяли его по всем четырем сторонам. А когда Укун только подумал, что вот, наконец, унюхал, взял след, как ветер особенно сильно окреп и заставил человека, который в это время что-то готовил в ларьке, уронить целый пакет горячего чили. Укун никогда в жизни так быстро не бегал. Его определенно водят за нос. Становится ясно, что его подражатель может перемещаться — телепортироваться — через весь город, по любому капризу. И потому остается вопрос — чего это он до сих пор не ушел? Разве что, ему здесь что-то нужно. Или… …он просто водит Укуна за нос. Что не утешает, и кровь всё равно закипает… Хлоп. Пал еще один клон, на этот раз север. Укун дергается, это замечает Ночжа. — …твои клоны до сих пор рассеиваются? — Бог правильно думает, голос робкий. — Н-да, — отрезает Укун, приземляясь на край небоскреба. Он откидывается назад, ладони упираются в цементный край башни. — Поставил их, понимаешь ли, в группы по два, а они всё равно — пуф. Не очень-то хочет найтись наш приятель. Даже если он и видит, как на бетоне от пальцев расползаются трещины, Ночжа на это только молчит. — Понятно. Укун фыркает. — Хочется думать, что это Эрлан постарался. На такое Ночжа издает полный ужаса звук: — Укун, — возмущается он, паря перед Царем Обезьян. Укун со скучающей миной и поднятой бровью глядит на сводную родню, вид у него не впечатленный. — Он бы такого не сделал. У него долг — найти виновника, а не создавать проблемы. Он… Хрясь! Сжатый кулак обрушается на бортик крыши и заставляет его замолчать. Укун знает, что некрасиво так поступать по отношению к смертным, которые есть в этом здании, но ему наплевать. Не сейчас. Не когда в воздухе висит запах дыма. — Только попробуй назвать его воином чести — рявкает он. — Откуда у такого ублюдка, к чертовой матери, может быть честь. Хвост недовольно бьется о бортик. Ночжа разумно молчит. Укун вскидывает глаза на бога и видит, что лицо его сводного брата выглядит не оскорбленно, как он ожидал, а скорее… опечаленно. Ночжа держит копье двумя рукам, рассматривает искусно шлифованный металл и словно бы не знает, как быть. Или что сказать. После такого и сказать-то особо нечего. «Нужно сменить тему». Укун быстренько пробует отшутиться: — …думаешь, это сойдет за несчастный случай? — На такое Ночжа лишь ахает. — Братец! . . . Женщина. Не. Прекращает. Болтать. — Тебе нужно в ванну. — Умолкни. — Макак смотрит на нее исподлобья, ковыряясь в шкафу с сушеной едой. Он тенями перетащил женщину на один из кухонных стульев, чтобы держать ее на виду. Удивительно, но с тех пор, как он поймал ее, она ни разу не попыталась вырваться. Макак почти уверен, что ее план — довести его до белого каления и уломить отпустить себя. Что бестолково: он скорее убьет ее, нежели позволит сбежать через дверь, ставя под вопрос его безопасность, — он уверен, она достаточно умна, чтобы это понять. И все-таки… — Крошке тоже нужна ванна, — жалуется бабка. — Она пахнет. Макак даже удивляется короткой вспышке горячего гнева, которая прокатилась по нему от таких слов. — Он. — поправляет Макак против воли и подмечает странную метлообразную палку с черной пиалой на конце. Явно не что-то полезное. Нахмурившись, он убирает ее обратно под стойку. — А теперь замолчи, человек. Позади она почему-то хихикает. Ее смех начинает его потихоньку нервировать. — У меня полностью обустроена ванная комната, — говорит женщина и его уши дергаются. Макаку ненавистно, что его уши открыты — из-за нехватки магии он не может их скрыть. Силы уходят на то, чтобы поддерживать печать глухоты. — Там есть всё, что тебе нужно. Разве тебе, или малышу, не хочется сполоснуться? — подначивает она его заговорщицким голосом. Макак, поиграв желваками, встает и поворачивается на нее. Она смотрит на него, ожидает, на морщинистом лице безмятежно застыла улыбка. На пороге смерти люди обычно становятся дряхлыми, теневой воин знает, но его до сих пор не оставляет в покое ее бесстыдное отсутствие страха. — …почему ты хочешь помочь мне? — рявкает он. Ее взгляд становится мягким: — Я вижу, как ты устал, носишь ребенка с собой. Без еды и вещей. — Она говорит необычно серьезно, но всё как-то ласково. Как если бы она вовсе не разговаривала с опасным животным. — Опять же, ты от кого-то бежишь, я права? Макак напрягается. — Да что ты знаешь. — Я многое знаю, — отвечает женщина, и есть в ее глазах что-то такое старое, тертое и непреклонное, от чего Макак слегка примолкает. — Стоит мне дать тебе волю, и ты убежишь. — С такими коленями? Брось. У меня артрит, — хмыкает женщина, ее голос наполовину веселый, наполовину равнодушно обиженный. — Когда на улице дождь, я прикована на два дня к постели. Макак взвешивает всё в голове. Закрывает глаза. Делает глубокий вдох. И распускает оковы. Он почти чувствует удивление женщины, когда тени сползают с нее и, растворяясь, уходят обратно под стул. Она не спешит вставать и вместо этого растягивает руки и ноги, пока Макак изо всех сил сдерживается, чтобы не начать вырывать из себя свой собственный мех хотя бы потому, что он может ему еще пригодиться. Это определенно не самая дурная идея, которая родилась из-за его недосыпа. Нет. Должно получиться. Она ничего не сможет сделать, пока находится в доме. Собравшись с силами, старушка встает. Она слегка наклоняется, охает, распрямляет спину и, взглянув на него, жестом приглашает за ней. Макак молча движется следом, тени стягивают кожу, готовые при малейшем поводе кинуться в бой. Она ведет его в небольшую комнатку и каким-то образом, нажав на крохотный странный переключатель поодаль двери, резко зажигает свет, под которым тут же сверкает белая плитка. Макак, едва не отпрыгнув назад от резкого света, наблюдает как она ступает к тому, что, без сомнений, называется ванной. Хоть что-то осталось таким же, как прежде. …более-менее, ведь дальше она говорит ему то, от чего он вовсе теряется. — Смотри, эта ручка, если повернешь ее так… — она поворачивает ее и Макак видит, как из трубки между двумя ручками льется вода. От нее идет пар. Макак не то, чтобы не знаком с трубами… Железный Веер приказала построить целую разветвленную сеть в своем доме, как только она стала жить вместе с Царем Быков. Но что бы такое было у одинокого старого человека? Неслыханно. — …ты получишь горячую воду. Другая, с синей отметкой, даст холодную воду, — она указывает на ручку с синей отметкой и слегка крутит ее, прежде чем переключает внимание на странный темный диск сбоку и берет его в руку. — Этой пробкой ты затыкаешь ванну, чтобы вода не стекала, — объясняет человек и глядит назад, проверяя, смотрит ли он, а затем опускает пробку на дно, прямо в отверстие, которое Макак поначалу даже не видел. Довольный, человек показывает на два странноватых сосуда в уголке ванной. — Это шампунь и кондиционер — им ты вычистишь свою шерсть и шерсть ребенка от грязи, — она выпрямляется и поворачивается, выглядит довольной. — Может, нужно что-то еще? — говорит старушка, улыбаясь так искренне и открыто, что из-под ног у Макака уходит земля. — …зачем тебе это, почему помогаешь? — бормочет он, скользя взглядом между медленно наполняющейся ванной и женщиной, той, что открывает перед ним двери своего дома, хотя каких-то десять минут назад Макак всерьез размышлял, как сломает ей спину и оставит тело старухи найти ее родственникам, когда он уйдет. — У тебя есть ребенок и ты выглядишь как тот, кому нужна помощь, — женщина пожимает плечами. — Я видела, как ты метался по кухне. Тебе нужны припасы, а я не сильно обеднею, если отдам часть тебе. Иногда все бывает очень просто. Макак глядит на нее, как на безумную. Что, на самом деле, ей очень подходит. Неужели теперь все люди такие? — Ты сумасшедшая. Я ведь все еще могу убить тебя. В ответ она улыбается. Ни дерзко, ни грустно. Просто тепло: — Может. А может и нет. Тебе нужна моя помощь, и я пришла только потому, что хочу предложить ее, — заявляет она и смотрит на детеныша, что жмется к груди обезьяны. — Меня зовут Сяоли. Кун Сяоли. Позови меня, если что-то потребуется. Сяоли улыбается и закрывает дверь, оставляя Макака наедине со своими мыслями. Если она попытается сбежать, он узнает. Он слегка подправляет печать на ушах — когда она притронется к ручке от входной двери, он точно услышит и, не выходя из ванной, затащит ее обратно тенями. Он в безопасности. Теперь можно помыться. Он усаживает ребенка на мягкий ковер. Детеныш, оказавшийся вдруг на земле, робко моргает и с опаской щебечет. Обезьянка смотрит на него снизу вверх, глаза просят ответов. До Макака понемногу доходит: это первый раз, когда мальчик не был у него на руках или коленях с тех самых пор, как тот родился на свет. Макак, не тратя времени, срывает с себя рваную ткань, снимает доспех, поддоспешник и морщится от того, как сильно проржавели стальные пластины, сколько дыр на одежде. Он кидает всё в кучу, подальше от обезьянки, и поворачивается к ванне. Подцепив одной рукой за талию пищащего малыша, он подтягивает его к своей голой груди. Тупенькие коготочки впиваются в свалявшуюся войлоком шерсть и без труда держатся. Макак для надежности придерживает ребенка за спину — хотя по опыту знает, если молодая мартышка за что-то уцепится, ее уже ни за что не оттащишь — и, склонившись над ванной, сначала на пробу подносит ногу к воде, а затем медленно опускает на дно. Теплая. Макак делает вдох. И скользит в ванну. Теплая, настолько теплая, что он через зубы шипит, настолько теплая, что она напоминает ему о горячих источниках на Горе Цветов и Плодов — воспоминания, которые лучше бы его поскорее оставили. Макак, с ребенком на груди, садится в ванну и выдыхает резче, чем ему бы хотелось. Руки дрожат, погружаясь под воду. Он глядит на ладони, затем потирает левой рукой мокрое предплечье, острые когти с силой шкрябают потрепанный мех. Пыль и грязь летят в теплую воду, но шерсть упорно остается все того же глубокого, словно обсидиан, черного цвета. Макак закрывает глаза и вздыхает. «Не думай об этом». Обеспокоенный щебет выдергивает его из мыслей о проклятой шерсти и возвращает обратно к ребенку. Мальчик неуверенно смотрит на воду, сильнее хватаясь за мех, золотые глаза безмолвно просят о помощи. Макак фыркает и откидывается в ванну, одна рука придерживает ребенка, а другая — аккуратно помогает намокнуть. Детеныш щебечет и хнычет, когда его золотой мех становится влажным, маленькие ручки отцепляются от черной шерсти Макака, крутятся во все стороны и сжимаются у того на предплечьях. Обезьянка выглядит столь оскорбленной, что Макак не может сдержать мягкого хохота, который так и рвется из его пересохшего горла. — Так ты и воду не любишь, а? — спрашивает он больше у себя самого. Он поднимает свободную руку к ребенку, чтобы ткнуть того в нос. Единственным золотым глазом он наблюдает, как нежные милые пальчики обхватывают его указательный палец и Макак падает, кувыркается, теряет контроль и припадает к ногам невероятно крохотного существа, его душа то разбивается, то вновь собирается, когда на него смотрят эти доверчивые, радостные золотые глаза. Всё во внешности мальчика едва не кричит о том, как он похож на Укуна. Он родился из камня, в конце концов… и всё же в его рождении так же принимал участие ветер. Макак видит аккуратные изгибы узора на мордочке обезьянки, — уголки куда тоньше и завихреннее, чем у Царя Обезьян. Цвет почти тот же, но скорее персиковый, чем оранжевый, сама форма небольшого рисунка вовсе не похожа на ту, что принадлежит Сунь Укуну. Макак знает. Он достаточно долго вглядывался в собственное отражение, чтобы узнать. Ветер и Камень сотворили это дитя. Сами Луна и Солнце сошлись на границе вечерней зари и раскололи каменное яйцо. Макак не был глупцом. «Ты мой, — впервые думает он. — Ты — мой». Глаза малыша пристально смотрят на него, маленькие ушки порхают. Макак расслабляется и во всю длину расправляет свои: утонченные, лепесткообразные. Он пускает по ним чуть-чуть магии, озаряя их небесным сиянием. Обезьянка смеется, и смех наполняет его душу и сердце решимостью. Маленькие ручки тянутся вверх, хватаются за воздух — еще слишком короткие, чтобы достать. Впервые за долгое-долгое время Макаком овладевает чистая, неподдельная радость. Он наклоняется ближе, прижимается с ребенком нос к носу. Закрывает глаза и чувствует, как миниатюрные пальчики цепляются за нижнюю пару ушей. Он улыбается. «Мой». «Моя маленькая яркая звездочка».