Sunbreak

Ему приходится дважды спускать воду прежде, чем она перестает быть мутной. Детеныш на протяжении всего купания хнычет, шипит и корчится. Как самый настоящий маленький принц, он бьет ногой воду и старается повыше вскарабкаться Макаку на голову, выходит неловко и неуклюже. Взрослая обезьяна снова и снова предотвращает отважный побег и оставляет малыша недовольно чирикать, пока Макак намыливает его шерстку нахваленным Сяоли шампунем, смывает грязь и возвращает мальчику назад его блестящий золотой мех. Его сын каждую секунду кричит. Он и правда не любитель воды. Макак не совсем уверен, стоит ли ему на такое поведение злиться, ведь это точно не от него — в воде он спокойно плавает, — или пока стерпеть такое расстройство. Мысль о том, что детеныш совсем не умеет плавать, проскальзывает в голове, и он застывает, наблюдая за тем, как стекают последние капли воды. Макак тихо обещает себе проверить, когда найдется подходящий момент: важно понять, держится ли малыш на воде. Великий Мудрец накопил за свою жизнь немало различных бессмертий, нужда в воздухе отпала у него за ненадобностью. А вот детенышу меньше двадцати четырех часов отроду. «Нужно как можно скорее достать ему персик», — думает Макак про себя и полный ужаса осознает, насколько маленьким и невесомым детеныш ощущается у него на руках. Крошечный, легкий и хрупкий. Смертный. Небесная обезьяна, что так долговечна, но так же уязвима перед неминуемой смертью, как и плодовая муха. От этого внутри всё сжимается. «И, возможно, себе одну пилюлю достать, или, скорее, вино, его достать проще. А как только он встанет, нужно начать учить его Даосизму — будет хоть какое-никакое бессмертие…» (Об этом ли думал Укун, когда вернулся с Небес на землю с руками полными персиков?..) Эти мысли, как и всё то, что связано с жизнью далекого Люэра, Макак отгоняет прочь и затыкает в самые темные и глубокие дыры сознания, которые только может представить. Он принимается сосредоточенно перебирать одежду. Наплечники, равно как и наручи и подобные им части доспехов, он отложил — они не нужны ему, чтобы считаться прилично одетым. Наконец, он надевает то, что осталось от рубашки, штанов и плаща — плаща, который был уже больше коричневый, нежели красный. Ключ из костей пока жив и спрятан в карман, холодный шепот пропущен мимо ушей с легким ознобом. Чувства, как и всё то, что связано с его воскрешением, Макак подавляет внутри. Оставшиеся части доспехов он складывает и берет в одну руку, а другой — протаскивает под рубашку детеныша. Затем выходит из ванной. Кухня полна новых звуков и запахов: и уже булькает кипяток, и восхитительно пахнет бульоном и специями, и грохочет котелок, и вот-вот повалит пар из кастрюли. Макак заходит в комнату и видит, как Сяоли хлопочет возле диковинной печки, которая с шумом греет горшки. За стойкой старушка нарезает овощи с видом настоящего повара. Макак неуверенно мнется у дверного порога. Сяоли оборачивается, карие глаза осматривают его с одобрением. — Помылся? — Макак кивает. — Вот и славно. Бросай вещи и приходи. Обезьянка не единственный здесь голодный зверек. Теневой воин даже не корчится под ее взглядом, когда она по-хозяйски мягко командует. Он покорно выполняет ее приказание, кладет остатки доспехов на полку неподалеку от двери, ведущей в гостиную, затем возвращается к столу и садится. Сяоли убирает нож в сторону и тянется вправо. Она берет небольшой квадратный клочок бумаги рядом с собой и разворачивает его — теперь он вытягивается в покрытый складками прямоугольник. Макак тотчас узнает, что это. Он наклоняется вперед, когда она подходит к столу. — Карта? — Мой покойный муж только и знал, что путшествовать автостопом по молодости, — объясняет Сяоли мягко, и в ее голосе слышится что-то такое, от чего грудь у Макака сжимается. — Вот как мы встретились. Нашла этого чудака с рюкзаком непонятно в каком захолустье, когда каталась на байке. Мы едва уместились вдвоем, и так и доехали в обнимку до города. — Затем она смеется, коротенько так. Макак не говорит о том, как ее улыбка не подходит ее же глазам. Она пытается скрыть, но карта всё же возрождает в ее голове старые воспоминания, которые еще не успели стереться из памяти — он замечает это в ее внешне расслабленном виде. Сяоли молчит, смотрит какое-то время на пожелтевшую от времени карту, а затем трясет головой. — Это город Чжанъе¹, кстати, — добавляет она, опуская карту перед Макаком. Он берет карту и провожает взглядом старушку, которая отворачивается, возвращаясь к готовке. Глаза скользят по бумаге… на его удивление, это оказывается картой нынешнего края Китая. Макак изучает ее с интересом. Чжанъе не сложно найти. Это одна из самых больших точек на карте. А вот всё остальное… К его потрясению, здесь столько линий дорог, городов и… еще многих и многих вещей, которых Макак пока не встречал в своей жизни. Он подавляет внутреннее смятение и начинает рассматривать, что угодно, кроме селений. Рельеф помогает. Приятно узнать, что река и озера всё те же. Судя по всему, бой с ним перенесся намного дальше с места их стычки — частично из-за их скорости и возможности обращаться в различных животных, и частично из-за того, что «О, такой Великий Мудрец» хотел увести Макака от своих спутников так далеко, как только возможно. У него получилось: спустя несколько сотен веков Макак, присмотревшись к карте, видит, что дорога, — по которой он, в облике Мудреца, до вмешательства своего бывшего друга шел на Запад вместе с остальными паломниками, — находится в нескольких сотнях километров от его текущего местоположения. Если он, конечно, ничего не путает. Река похожа на ту, которую он видел на своих картах, когда преследовал группу монахов. Что означает… Он смотрит на карту, восточнее точки Чжанъе. Горы, как и обмывающее город пятно океана, выглядят довольно знакомо. Макак следит глазами до края и видит, как зеленое поле плавно стирается до цвета охры, обозначая пустыню. Очень знакомая пустыня, если судить по отметке в виде рогов на центре. Тоска прокатилась вдоль тела от вида фамильного герба. Он проводит поверх него пальцем, острый коготь скребет по бумаге. На карте не обозначено ни одной дороги, которая вела бы в пустыню, — до нее придется добираться пешком. И всё же… «Сестра». …как долго он с ней не видался? Железный Веер, наводящая ужас достойная партия Царю Быков, женщина, которая научила его, как обуздать вокруг себя ве́тры. Макак помнит то время, когда до жилища Быка дошли слухи о том, что Великого Мудреца видели вместе с человеком-монахом, и что было до того, как он отправился следом на поиски. (Не на Гору Цветов и Плодов. Макак не был там с тех самых пор, как пламя Эрлана едва не сожгло его живьем. Он не желал напоминания о своей неудаче, что не смог в одиночку удержать оборону и заступиться за остров.) Он вспоминает. Как его сестра говорила не идти за Царем Обезьян, втолковывала, что ничем хорошим это дело не кончится. Умоляла его передумать, подождать пока Мудрец сам по своей воле не вернется домой. Но Макак не слушал ее и был тогда так же слеп и глух к ее просьбам, как оказался потом слеп и глух к его собственным мольбам тот, кого Макак считал своим истинным другом. Ирония почти сводит с ума. Макак помнит, как был злой и уставший после битвы за Гору Цветов и Плодов. Горечь провала медленно грызла его сквозь года, нагнивала внутри и сочилась из сердца всё время, как он зализывал раны, пребывая в чертогах сестры. А когда Великий Мудрец наконец-то нашелся… Когда Макак наконец-то увидел его… «Я не принял отказа», — думает он про себя, глаза бродят от бумаги к черной, как смоль, шерсти. «А должен был». «Одурачил их вместо этого, его обожаемых спутников, превратился в него самого, настроил их против него, забил их чуть ли не до смерти… Выходит, я и правда получил, что хотел?» Он закрывает глаза. Выдыхает. (Старается не думать о холоде в задворках сознания, что грозится утопить его в глубоких мучениях, в воспоминаниях о сетях оков и криках прóклятых.) Почувствовав, что кто-то ползет по груди, он открывает глаза. Макак смотрит вниз на рубашку и встречается с парой золотистых глаз, которые целятся на него из темноты и сонно и лениво помаргивают, раз их владелец набил живот до отвала. Это заставляет его всерьез задуматься о собственном самочувствии. Звон керамической посуды привлекает его, и он смотрит на Сяоли: пожилая женщина наполняет миску содержимым самой большой кастрюли. Она поворачивается на него, приподняв бровь. — Убери карту, — командует она, как если бы Макак был обычным дитем, а вовсе не древним, несколько раз тысячелетним демоном, свеженько выкопанным из подземного мира, — еда стынет. Макак до того устал, чтобы жаловаться, что без лишнего шума делает, как она просит, и та ставит перед ним полную миску бульона с овощами, грибами и кусочками мяса. От вида еды — нормальной еды — он столбенеет. — Спасибо, — говорит он на выдохе, не поднимая глаз от тарелки. Он слышит, как она фыркает, ни насмешливо, ни удивленно, — просто шутливо. Ложку мягко вложили в его ладонь. Макак вздыхает и, взяв в руки так называемую ложку, принимается за еду, пока Сяоли накладывает свою порцию. Во время еды он сосредоточенно размышляет. Если он доберется до дома Железного Веера, можно считать, что и он, и детеныш вне опасности. Даже Великий Мудрец, при всей своей мощи, дважды подумает прежде, чем кидаться в бой с Ню Мо-ваном. Демон-бык может и не так силен, как Царь Обезьян, но связка — Бык, Железный Веер, Макак — будет такой смертоносной, что даже Мудрец сначала помедлит. К тому же, у Макака есть преимущество: он помнит, как неравнодушен его некогда лучший друг к семейству быков. Замогильный смех, полный льда и костей, раздается из недр кармана и звенит в голове. «А ведь и к тебе он был когда-то неравнодушен». Макак не слушает. Пусть в этом и есть доля правды, но он не хочет слишком долго над этим раздумывать. Это лучшее, что приходит на ум. Царь Быков откроет перед ним двери своего дома, Макак в этом уверен. Спасает, что никто пока не знает о том, что Макак снова дышит, или о том, что существует ребенок, который прямо сейчас сопит у него на груди. На его стороне есть удача, небольшая, а все же удача. В чем Макак сейчас и преуспел, так это в шатких надеждах. Сяоли, не спуская с него глаз, ест на другой половине стола. Макак доедает порцию — его желудок почему-то ощущается более легким, чем раньше. — Тебе есть, куда идти? — Да, — признает Макак. — Это будет долгое путешествие. — Понятно, — Сяоли сжимает губы в тонкую нитку. — Пока ты спишь, сбегаю в супермаркет, соберу тебе вещи в дорогу… — Не понимаю, почему ты спрашиваешь, — перебивает Макак, отодвинув вопросы о том, что такое «супер» и что такое «маркет». Он слишком устал, чтобы об этом задумываться. — Ты всё равно никуда не пойдешь. Сяоли смотрит на него, как на болвана. — Тебе так-то нужно снаряжение, мальчик. «Этот мальчик древнее целого города». — В доме нет ничего для ребенка, тем более для ходки на несколько дней, — указывает Сяоли. Макак расстроенно ударяет хвостом ножку стула. Он в тупике. Отправить следить за ней тень в маркет нельзя — будет использовать магию и попадет в неприятности. Он и так уже много потратился на теневые оковы: магии едва оставалось на то, чтобы поддерживать печать глухоты. А ему и детенышу без этой печати никак. Пока они за стенами этого города, печать — единственное, что поглощает шум и избавляет их от агонии. Макак даже слегка перестарался, когда прибыл в селение, правда, быстро исправился после того, как зашла Сяоли: ему не хватило ума не подавлять шум настолько, чтобы можно было заметить человека до того, как тот дойдет до двери. — Придумаю что-нибудь, — помолчав, отвечает он. Сяоли закатывает глаза. — Соберем снаряжение завтра, — говорит она. Не сказать, что ругает, но точно не дает Макаку возможности спорить — совершенно потрясающе получается, учитывая, что она пожилой человек, а он — тот, кто сражался с богами. — Ты не знаешь город, я — знаю. Я могу помочь собрать всё, что тебе нужно и быстро. Макак пораскинул мозгами. Не нравится ему доверять незнакомцу. Вот так взять и страх потерять…? — Идет, — бурчит он, мягче, чем ожидалось. И сразу добавляет: — Но займись этим завтра. Сегодня останешься дома, — приказывает он и сужает на старушку глаза, но ее лицо никак не меняется. — Мы соберем снаряжение, потом я уйду. Сяоли застывает, остановив на полпути ложку. Она смотрит на него потрясенно: — Ты не хочешь остаться подольше? — Не могу, — Макак слегка трясет головой. — Надо идти. Ее лицо чуть мрачнеет. — Всё будет в порядке? — она настойчиво спрашивает. — Куда тебе нужно идти? Макак позволяет ухмылке мелькнуть на лице. — Это самое безопасное место на свете. Кажется, его слова совсем успокоили Сяоли. Она выдыхает, отклонившись на стуле. — Ох, вот и хорошо. Слава богу. — Нет, думает Макак, к черту богов, не впутывай их сюда еще больше. — Завтра утром я покажу тебе линию железной дороги до того, как уйдем. Вот она, желтым на карте, они покрывают почти весь Китай, по ним поезда ходят — так, если хочешь куда-то быстро добраться… Макак моргает. — …спасибо, — говорит он, а у самого голова кружится. Поезда. Он не совсем уверен, что они из себя представляют, но, наверное, что-то полезное. Он порасспрашивает обо всем этом завтра, когда отдохнет. — Это… было бы очень кстати. — Обращайся, сынок, — бормочет под нос Сяоли и отправляет в рот полную ложку бульона. Затем она тычет ей прямо в него. — И не благодари меня. Так поступил бы любой порядочный человек, — делает она ему выговор. Макак пучит глаза. — В дом вломился не весть какой демон, а ты просто вошла. — Весть какой, он с ребенком. — Так еще хуже. — Без разницы, когда демон и так полудохлый. Макак поднимает бровь на такое невежество. Сяоли в ответ пожимает плечами. — …кстати, а как его имя? — спрашивает старушка, глядя на рубашку Макака. От чего-то он чувствует себя уж слишком открытым и незащищенным, и гладит детеныша через одежду. Тотчас глаза Сяоли вновь поднимаются наверх, в карих глазах как-будто мелькает догадка. — Ты с этим-то поответственнее — нужно же знать, как своего ребенка зовут. — Я еще думаю, — Макак огрызается. — Подумай-ка лучше над сном, — Сяоли фыркает. — Ты выглядишь как ходячий мертвец, дорогуша. Макак прыскает со смеху. Верно подмечено. На самом деле Сяоли даже не знает, насколько она была близка. Они быстро заканчивают с ужином. Макак пробует помочь с посудой, но Сяоли отмахивается от него и складывает посуду в непонятную коробку под стойкой. Она щелкает наверху пару кнопочек, и Макак вскоре слышит, как знакомо гудит и как звуки бурлящей воды наполняют внутренности того, что Сяоли называет посудомойкой. Он ловит себя на том, что от нечего делать смотрит на ребенка. Детеныш знай себе тихо кемарит у него на груди и невольно держится крохотными пальчиками за его влажный мех. Горло странно сжимает, и он отводит от обезьянки глаза. Сяоли ставит стакан возле раковины. Она поворачивается к нему, смягчая лицо, и молча, жестом зовет за собой. Они вместе проходят по дому, мимо ванны и мимо гостиной, пока Сяоли наконец не останавливается возле двери, открывает. Внутри пахнет немного затхло, но Макак на это едва обращает внимание, его привлекает кое-что более важное — спальня. Он смотрит на Сяоли, старушка совсем легко улыбается. Она знает, как он устал. — Комната моего сына, — шепотом объясняет она и глядит на детеныша, который посапывает у него на груди. На доспехах нет всех частей, поэтому золотую шерстку не сложно заметить на фоне матово-серой ткани и угольно-черного меха Макака. — Он здесь спит, когда приезжает. Чувствуй себя как дома. Макак кивает, шагает в комнату и поворачивается к ней. — Спасибо тебе. Сяоли только отмахивается. — Отдохни как следует, ладно? — говорит она, и ее слова напоминают Макаку, что она совсем не знает, как его звать. Правда, несмотря на это, она ведет себя настолько уверенно, что это ставит в тупик. — Завтра утром будем собирать вещи в дорогу. — Хорошо. — Доброй ночи, Сяоли. — Доброй ночи, детка. Он закрывает дверь. Макак тут же призывает тени и ставит на все окна и двери самые несложные заклинания, которые в случае чего вовремя предупредят его об опасности. Покончив с этим, он поворачивается и смотрит на угол с одинокой кроватью. Он заваливается на нее и, повернувшись спиной к стене, укладывается на боку. Левая рука обнимает грудь, где спрятан детеныш, а другая подтягивает к ним одеяло. Макак аккуратно вынимает ребенка из-под старой рубашки, снимает ее и бросает в сторону. Он попросит утром у Сяоли одежду получше. А пока он полежит под простыней, мех к меху прижимаясь к детенышу и наблюдая, как звездочка глубоко засыпает. «Маленький, — шепчет в душе тоненький голос, не похожий на ключ. — Он такой маленький». Макак плотнее свернулся калачиком вокруг мирно спящего малыша. Он смотрит за тем, как невозможно маленькие, словно бы лотос, ушки пощелкивают сквозь сон мальчика и дергаются каждый раз на звук, который находится за пределами комнаты. Макак не сомневается, печать точно работает — мир вокруг мальчика до сих пор приглушен — сам факт того, что ухо ребенка так много улавливает, говорит о том, насколько тонко и чутко он слышит. «Совсем как ты». Хвост Макака, почти как у кошки, глухо стучит по кровати. То, как работает его слух известно только двум людям, помимо Макака. Под всем этим мехом его уши длиннее и тоньше, чем у простых обезьян или демонов-обезьян — звуки он улавливает лучше, чем любой другой зверь. Слух Макака в основном врожденный, данный ему волшебством, но даже без него он может слышать, как за километр бьются сердца, и всё благодаря его особым ушам. У малыша хоть и одна пара, но то, что ему необходима печать глухоты, показывает: для хорошего слуха этого вполне достаточно. Он всё думает об этом и думает, и против воли накатывает волна наваждения. (— Да прекрати же ты! — Ну прости! — Солнечная улыбка на поцелованном солнцем лице, он погружается в воспоминания о белоснежной улыбке. — Но это же правда! Боги, видел бы ты свое лицо! Он помнит, как кричал о бесчинстве, как мотал головой и неуклюже хлопал ушами. — Ты просто ужасен! — Я царь! — хвалебно поправляет Укун, гордо выпятив грудь. — Я прекрасен! Макак вспоминает, как хитро улыбается. — …когда не ужасен! — Эй! — восклицает Укун уязвленно. А потом улыбается той самой по-мальчишески злорадной улыбкой, которая так хорошо украшала лицо Царя Обезьян. Вечно темная, вечно бедовая, от нее Макак примолкает и внимательно наблюдает, внутри становится всё более жутко. — Ага, я понял! Они похожи на эти… — с видом, который несет только гибель, Укун поднимает руки ко лбу и, к ужасу Люэра, его лучший друг начинает выводить круги пальцами, изображая сяжки́. — …у моли на голове! — Это тебе не усики, Укун! — Макак вспоминает, как грозился, кричал на него. Проклятый примат без всякого смущения катался спиной по траве, пинался ногами и вопил хуже любой вопящей мартышки в ответ на попытки обезьяны поменьше его задушить. — Ну прости! — Укун глупо хихикает. — Я не мог не заметить… ай! — вопит он, когда Макак в отместку кусает его за плечо. — Получил?.. — кричит он и ухает, когда золотая обезьяна, извернувшись, переворачивает их и прижимает Макака к земле. Теневой воин смотрит снизу и видит, как тот улыбается: уже ласковей, но всё еще довольно проказно — той самой улыбкой царя со всеми сокровищами и временем, которые только есть в этом мире. — Ну хорошо, хорошо! — смеется Укун, звук будто кристалл отражается у Макака в ушах. Царь наклоняет голову ниже, напротив воина тени — его улыбка становится всё более ласковой, зажигая у другого в груди фейерверки. — Они похожи на крылья у бабочки! Милые и красивые! — хихикает он, щеки румянятся. Макак против воли краснеет и, на фоне и без того красной расцветки у него на лице, становится вовсе багровым. — Хватит врать, чучело! — А я и не вру! — обиженно вздыхает Укун. Он нависает над ним и скользит пальцами по завиткам, и Макак с визгом ежится от прикосновений к слишком чувствительным разноцветным ушам. — Яркие и красивые, совсем как твой мех!) Макак открывает глаза. Смотрит на то, как поднимается и безмятежно падает до невозможности крохотная грудь у детеныша, — маленький спящий зверек, которого властно заслоняет от мира и обвивает черная, жуткого вида рука. В темноте ладонь выглядит, как громадный, зловещий паук, острые когти парят над макушкой младенца, скрывая от внешнего мира. Теневой воин усилием воли закрывает глаза и думает о том, что сейчас перед ним. Не рука, не комната, а только — ребенок. Уши совсем легко и отрывисто дергаются, он поворачивает их так, чтобы отчетливо слушать один единственный звук, самый важный звук. Самый важный звук в его новой жизни. Тудум. Тудум. Тудум. Впервые за долгое и долгое время, Макак без тревоги погружается в сон.