Sunbreak

День уже подходит к концу, когда происходит кое-что новенькое. Укун сидит на краю небоскреба вместе с Ночжа, мотает ногами и ждет. Его брат терпеливее: скрестил ноги, закрыл глаза — настоящая икона спокойствия в образе небожителя. Постепенно воздух накаляется, и магия под кожей начинает покалывать. Укун задирает вверх голову и морщит нос на знакомые следы магии, которая быстро к ним приближается. Прибыл Эрлан-шэнь. Укун изо всех сил пытается сделать лицо настолько нейтрально-спокойным, насколько возможно, когда бог приземляется на карниз. Всем своим видом Эрлан-шэнь выдает свою ублюдскую натуру, как Укун и запомнил: с ног до головы в парадных доспехах, — без сомнения, зачарованы до самого основания, — с мечом на левом бедре. Он как будто сошел прямиком с древней фрески — совсем не вписывается в пейзаж застроек смертного города. Если бы от одного взгляда на бога не накалялся каждый сантиметр тела Укуна, было бы даже смешно. Прошла уже целая вечность с тех пор, как Эрлан уничтожил бóльшую часть Горы Цветов и Плодов, но Царь Обезьян далеко не всепрощающий благодетель — особенно для сволочей, которые вредят тому, что находится под его защитой и что он считает своим. А Эрлан-шэнь много погубил. Доля вины лежит и на плечах Укуна — он достаточно благоразумен, чтобы это признать… даже если от этого признания его желудок становится раскаленным медным котлом, в котором бурлят горькие и мерзкие клубки чувств. Если бы он не был таким глупым царем, его подданных бы пощадили. Ни его генералы, ни сильнейший демон его владений не скрывались бы во всех концах света, время не уносило бы их всё дальше с каждой падающей песчинкой, они не встречали бы свой закат вдали на чужбине. Среди его народа остались бы не только дети, не был бы низвергнут его королевский двор, Люэр, почти обезумевший от горя и ненависти, не пустился бы в погоню за ним… Укун на долю секунды закрывает глаза и мысленно начинает считать от десяти до нуля при этом ровно и мерно дыша, как и учил его мастер. Краем уха он слышит разговор Эрлана с Ночжа, но их голоса растворяются где-то на заднем плане, а сам Укун сосредоточенно удерживает внутри сердца шипящего, желчного монстра, который так и грозится прорваться наружу. «Прошлое нельзя изменить», — он слышит едва уловимый шепот наставника у себя в голове. Укун почти готов ощутить тепло костерка, уловить стрекот цикад вдалеке, учуять запах свежей росы, как будто они ищут приюта в гроте, пещере, или под деревом — в любом месте, которое бы им ниспослала вселенная. «Но мы способны извлечь из него уроки, не дать утопить себя в своих же грехах и создать лучшее будущее». Огонь в сердце успокаивается. Укун расслабляется. Он вновь открывает глаза… и видит, как Эрлан демонстративно его избегает — внимание воинственного бога полностью обращено на Ночжа. —…а что насчет духов? — вопрошает принц слабым голосом. — Ты их нашел? Эрлан важно кивает. — Местные духи говорят о каком-то ненормальном явлении, — сообщает воинственный бог для Ночжа в большей степени. Укун не против. Чем меньше ему придется сотрясать воздух в сторону обезьяноубийцы, тем лучше. — Пару дней назад за горой, к северо-востоку отсюда была снежная буря. Укун хмурится. Такое не каждый день происходит. — Снежная буря? — Ночжа выглядит так же недоверчиво, как и звучит. — Летом-то? — Всего лишь передаю, что слышал — утверждает Эрлан. Вид у него взволнованный. — Вспышка погоды, длилась она всего один час. В этих краях не числится ни одного дракона, так что это не их работа. — Разве что, это дело рук какого-нибудь всемогущего демона. — Он глядит на Укуна. В ответ Мудрец хлестко машет хвостом. Сложно не понять на что намекает Эрлан. Ночжа это тоже заметил — если судить по тому, как маску преисполненного безграничного терпения бога на секунду перекосило выражение боли. …Эрлан что думает — Укун намерен пропустить подобное хамство мимо ушей? «Ну держись, высокомерный ты гад, игра началась». — Не цепляйся ко мне, — Укун пожимает плечами в притворной небрежности. Краем глаза он видит, как Ночжа безмолвно умоляет его замолчать. От этого он только чуть улыбается. Он мысленно просит прощения у своего бедного братца. — Можешь на меня хоть всех собак вешать, Эрлан, но мы-то оба знаем, что я бы и носа не сунул в снежную бурю. Ты хоть знаешь, какой потом бы была моя чудесная кожа? Эрлан делает такое удивленное выражение лица, которое и удивленным-то назвать не получится. — Я ни в чем тебя не обвинял. Укун фыркает: — Да ну? Решишь в следующий раз открывать рот — практикуйся. Пьяный яогуай¹ и то врет получше. Теперь воин щетинится, глаза искрятся небесной энергией. — Да как ты смеешь… — начинает он громыхать. Укун в ответ скалит клыки. — Брат! — пресекает спор бедный Ночжа. Укун чувствует лишь то, как ему малость скверно: Небесам в самом деле стоило приставить Третьему Принцу Лотоса кого-угодно, кроме Эрлана. — Брось это, братец, — Укун старается вздыхать так сдержанно-драматично, как только способен. — Мы оба знаем, что он так и хочет поссорится. Прямо жаждет реванша, — хмыкает он утонченно, поднимая левую руку и разглядывая на ней когти. Хлоп. Ой, смотрите, еще один клон. Укуна начинает по-настоящему беспокоить растущая плешь на его обожаемой шкурке. Он нагоняет на лицо побольше выражения невозмутимого хладнокровия, чтобы не дать показать своего волнения публике. Что угодно, лишь бы Эрлан оставался таким же багровым. Вояка, по виду, уже готов проделать клинком пару дырок в Укуне. — Я ничего не жажду, — отрезает Эрлан, тон ровный, сдержанный, однако в конце голос немного ломается, всё больше грубеет, и Укун с упоением нервно трепещет, ведь вот оно — вот! — сейчас он сорвется. В этой игре даже крошка может всё изменить. — Я желаю лишь немедленной кары тому неразумному дураку и глупцу, который причинил вред Небесным чертогам, — более гладко добавляет Эрлан. Укун помаргивает, отрывает взгляд от когтей и, задрав бровь, смотрит на бога. Выражение лица непробиваемое. — Вау, — бросает он сухо. — Как-будто не про меня. — Я думал годы твой дури закончились, — Эрлан отпускает колкость с самой вершины чо́порной любезности, которой, казалось, владеют все небожители. — Или я ошибаюсь? — спрашивает он, склонив голову в притворном смятении. Еще немного и его губы скривятся в ухмылке. Укун подавляет шипение. Ну, сволочь, сам напросился. — Зависит от того, сколько обезьянок ты сжег по дороге. Эрлан заметно щетинится. Укун открыто, даже не пытаясь скрыть, ухмыляется на божество. Он намерен повторять эту шутку снова и снова, до скончания времен и будет прав. О да. Эрлан-шэнь, племянник самого Нефритового Императора, отважный воин Небесных чертогов, способный шагать нога в ногу с самыми влиятельными небожителями и владыками демонов, сжег дотла гору полную детенышей-обезьян. Укун не даст ему позабыть, как он унизил его в том поединке, унизил настолько, что тот не нашел ничего лучше, чем выместить всю свою злобу на стаю едва повинных демонов-обезьян. И он никому не даст забыть, никому, пока всё еще восхваляют этого человека. Укун находит некое удовольствие в том, что Эрлан точно знает от чего он раз за разом поднимает такой разговор. Раз сейчас они с Небом неплохо ладят, а Укун не такой идиот, чтобы всё портить, когда от его народа и так осталось чуть меньше крупицы, это остается его единственным рецептом блюда под названием «месть». — Мы ходим кругами, — ворчит Эрлан, видимо, почувствовав растущий гнев Ночжи. Он больше не вежлив. Каждое слово он острит и выплевывает. — Что-нибудь обнаружил, примат? Укун тяжело дышит: — Обезьяна, — он с презрением поправляет его, хотя знает, что Эрлан плевать хотел, как Укун там себя называет. — …и да, я окружил город клонами, все спрятаны и медитируют — они почуют даже малейший след магии. — Он откидывается, хвост щелкает. — А теперь ждем. Наш самозванец явно пользуется магией смерти — ее нельзя не заметить. Эрлан супится: — Откуда ты знаешь? — Пробежался по горячим следам от горы и прямо сюда, — рассказывает Укун и самодовольно щерится. От такого заявления вид у Эрлана кислее лимона. — Ты его, ожидаемо, пропустил, но не бойся — ничто не проскочит мимо моего обезьяньего носа, — небесная обезьяна с хитрецой улыбается. Эрлан сильнее сжимает рукоятку меча. Усмешка Укуна только растет. «Ну давай, — говорят глаза Эрлану. — Давай, обнажи меч перед Ночжа. Посмотрим, кем ты после этого будешь. Посмотрим, как он после этого будет к тебе относиться». Он с наслаждением смотрит, как ладонь на рукояти меча ослабевает и падает на бок Эрлана. Ха. Как он и думал. Эрлана так легко прочитать: как и все небожители его слишком волнует то, как он выглядит, чтобы позволить проявить свой характер на виду у других. Даже такой темной лошадке, обремененной нормами всякой небесной казенщины, как Эрлану, не удается противостоять этой слабости. Эрлан позволяет себе проявить нрав только когда убедится, что никто важный не смотрит. К несчастью для него и на радость Укуна, Ночжа как раз и есть та фигура, перед которой позволять себе такого лучше не стоит. Так что Укун с упоением наблюдает, как играют желваки у Эрлана, как пылает его третий глаз, и как божество наконец кисло вздыхает, закрывает и открывает глаза, после чего поднимает глаза на Ночжа. — Скажи, если найдешь что-нибудь. С этими словами, бог улетает. Принц и обезьяна взглядом провожают его, затем Укун громко выдыхает, приземляется на спину и устраивает руки под голову, наблюдая за небом. — Пошел ты, Эрлан, — Укун бормочет под нос. Он слышит, как Ночжа глухо рычит: — Не стоило тебе его провоцировать. — Ой, да какая это провокация. — Укун поднимает голову и смотрит на сводного брата с однобокой улыбкой, которая, он знает, больше напоминает оскал демона, чем безмятежность Будды. — Поверь, если бы я его провоцировал, он бы уже налетел на меня. То, как молодое лицо принца, поморщившись, хмурится, просто очаровательно. — И что тогда?.. — Просто не даю ублюдку забыть, вот и всё. Ночжа побежденно вздыхает. Укун принимает это как знак того, что священный воин махнул рукой на попытки его образумить, и вновь смотрит на небо. Он выдыхает и замечает, как дыхание клубится из него прозрачным туманном. От такого он хмурится. Укун и прежде видел подобное, но на фоне поисков подражателя, расстановок клонов и разборок с Эрлан-шенем, этим ублюдком, — это не выглядело чем-то серьезным. Просто очередная странность города. Однако с каких пор он может видеть свое же дыхание? Сейчас лето. Сейчас не должно быть так холодно.