Sunbreak

Его поднимают солнечные лучики, бьющие через окно. «Пора вставать», — приказывает какая-то маленькая частичка Макака, которая легко замолкает под весом сладостной лени. Солнце приятно греет мех. Кровать теплит — ткань постели намного мягче того, на чем Макак долгое и долгое время был вынужден спать. Не слишком горячо и не слишком холодно — самое оно, чтобы лишь слегка погрузиться в тепло, из-за которого воин тени оказывается в убаюкивающей полудреме. Единственным видящим глазом он наблюдает, как покрывало напротив тихонько шевелится. Крохотная ручка выныривает из-под одеяла, тупенькие коготочки зарываются в ткань. Пальчики сжимаются в миленький кулачок, и из-под простыни показывается такая же милая мордочка; золотые глазки поворачиваются на него — еще сонные и прикрытые под ленивым теплом, но всё же искрящиеся гораздо большим задором, с которым Макак едва когда-либо просыпался утром. — Хэ-эй. Его звездочка щебечет в ответ. Тоненький писк побуждает Макака немедленно раскрыть уши, чтобы уловить каждую нотку такого драгоценного звука. Глаза его сына зажигаются: трехцветные уши Макака отражаются в его зрачках. Макак наблюдает, как он поднимается на четвереньки, и крошечное голое тельце, покачиваясь и спотыкаясь, словно новорожденный котенок, неуклюже карабкается по телу Макака — наступает на шею, чуть более крепко хватается за пучок меха неподалеку от белого глаза — прежде, чем ребенок заваливается одной половиной на голову Макака, а другой — на подушку. Миниатюрные пальчики наконец добираются до ушей, и тут же раздается счастливый щебет. Макак закатывает глаза и пялится в потолок — его скорее веселит капризное внимание его сына к ушам, чем наоборот. Несмотря на то, что ножка ребенка припечатана прямо к носу, а его звездочка чересчур уж нахальна в изучении трех ярких левых ушей, Макак чувствует, как ему становится всё больше и больше лениво. Он мог бы пролежать так всё время, и это даже невзирая на то, что его дергают за чистенький, опрятный мех на ушах. Хоть они и чувствительны, но пока за шерсть дергает именно его звездочка, он находит это странно-терпимым. Да и случайное подергивание за шерсть ему нравится. «Не хочу вставать». Зубки детеныша принимаются покусывать левое нижнее ушко — за него уже всё решили. Возмущенное чириканье эхом отражается в комнате, когда Макак переворачивается на спину и поднимается. Его сын упрямо цепляется ему за плечо, хвост машет из стороны в сторону, как у котенка, у которого отобрали игрушку. Макак хватает и оттаскивает от себя миниатюрное тельце, усаживая к себе на колени. Прищуренные золотые глаза яростно таращатся на него — ни дать ни взять обиженный маленький принц. Макак любуется этой крохотной сморщенной мордочкой и не чувствует ничего, кроме поразительной легкости, какую до этого никогда не испытывал, а его маленький сын в это время хватает его за предплечья и весь извивается в попытках сбежать… поисследовать. — Что, больше не хочешь спать, а? — вслух рассуждает Макак. В ответ он получает чириканье. Вздыхая и покачивая головой, он встает и берет одежду. При дневном свете штаны и рубашка его поддоспешников выглядят еще хуже — нужно постирать их и хоть откуда-то раздобыть швейный набор, пока они окончательно не испортились. Он мог бы всё сделать и с помощью магии, но он не Великий Мудрец: работа с материей требует от Макака больше усилий и магии. Пока приходится довольствоваться тем, что есть. Включая отсутствие обуви. «Может, у Сяоли что-то найдется», — размышляет Макак, одеваясь и протаскивая звездочку к себе под рубаху. Ребенок не против, только упрямо высовывает голову, обвивает руки вокруг его шеи, и прямо так держится. Макак не боится, что тот упадет: как только малыши-обезьянки найдут хоть что-то, за что могут цепляться, можно забыть о том, чтобы отодрать их от себя. Страшно представить, сколько меха маленькие обезьянки из него повытаскивали, когда наперекор пришедшим за ними матерям-яогуаям боролись за то, чтобы остаться на его белой шкурке. Он мог бы попросить у Сяоли одежду. Стоило бы. Его обноски будут слишком заметны в толпе — Макак, конечно, видел парочку демонов одетых совсем по старинке, но этого недостаточно, это не дает ему право выделяться среди окружения. К тому же, демоны-обезьяны и так достаточно редки, а после сожжения Горы Цветов и Плодов большинство — помесь с другими представителями яогуаев. Если он будет выделяться, — хоть с ушами, хоть без, — Макак будет заметен не хуже нарыва на пальце. Что значит, молодая золотая обезьянка крайне быстро привлечет к себе много внимания. А этого он позволить не может. Дальше он идет в ванну, быстро приводит себя в порядок, смотрится в зеркало и кривится от вида слепого глаза и шрама, который покрывает ту же половину лица. Уговорить сына сделать дела оказывается так же просто, как и с любым демоном-обезьянкой. Для путешествия понадобится пара пеленок, но уже хорошо, что его дорогая звездочка пока не успела на него облегчиться… пока. У его сына предостаточно времени, чтобы подпортить ту немногую шерсть, что еще есть у Макака. Тихонько, он поблагодарил каждого демона на Горе Цветов и Плодов, которые приставили его к обязанностям няньки, за место Великого Мудреца. Хоть Макак и был лишь тенью в сравнении с ярким светом царя, из них двоих он всегда был самым ответственным. Макак отгоняет от себя мысли до того, как те станут более скверными, наспех моет руки, берет свою звездочку и шагает в гостиную. Сяоли там нет, и он использует свои уши и нос и находит ее на кухне. Старушка хозяйничает. Комната пахнет свежими фруктами, чаем и осевшим запахом от вчерашнего бульона. Сяоли поворачивается на звук, когда он осторожно подходит — растрескавшиеся губы расползаются в мягкой, высокомерной улыбке. — Ты полдня проспал, соня, — говорит она и подходит к диковинной печке. На ней почти кипит чайник. — Это я вижу, — угрюмо отвечает Макак, поглядывая в ближайшее окно. Солнце в облаках высоко, намного выше, чем стоило бы. Это смущает его: он потерял слишком много времени, слишком долго затягивал, до невозможности долго. — И ты не разбудила меня? — спрашивает он, оборачиваясь. Сяоли пожимает плечами: — Тебе нужны силы, — признается она, снимая чайник с печи. — Думаешь, отоспишься в поезде? С такими ушами? — она показывает на свои уши, отставляет чайник в сторону и берет две чашки со стойки. Макак поворачивается на пятках, еще более убежденный в чрезмерной заметности своих ярких ушей. Он сворачивает их, заставляя верхнюю и нижнюю пары за среднюю, чтобы они приняли вид двух нормальных ушей. Сяоли тихо присвистывает. — Ну ты даешь. — Она смотрит на его уши, пытаясь разглядеть кромку, которая делит их на три части. Макаку очень знакома такая игра. Все обезьяны с Горы Цветов и Плодов в свое время играли в нее. — А это удобно? — спрашивает Сяоли, оглядывая его лицо. — Не всегда, — бормочет Макак. Больше всего нужно отвести внимание от ушей… их свет при всём желании нельзя пригасить. Можно усилить, но убрать естественное небесное сияние магии ветра со внутренней части ушей не получится. Неважно. Сейчас есть время проверить. Макак проводит по ушам руками и находит какое-то утешение в том, как легко у него выходит наложить поверх чары. Макаку даже не нужно смотреть на свое отражение, чтобы знать: у него получилось — пусть он и провел пару сотен лет под землей, но он еще помнит, как ощущается слой хорошо практикованного заклинания изменения внешности. Затем, в порыве острой тоски, он прикрывает свой слепой глаз другими, более сложными чарами, скрывая шрам и покрытую белой пеленой глазницу. В ответ из груди раздается мычание. Макак глядит вниз и пересекается с парой широко раскрытых золотых глаз. Стоит их взглядам встретиться, как его звездочка трясется, дрожит и ударяется в слезы. Макак не готов к внезапно обдающему его, словно кувалдой по черепу, холоду, когда слышит разбивающий сердце плачь. Его руки и ноги будто ударяет молния, он озирается, смотрит на обезьянку и в мучительном испуге силится понять, почему его сын плачет. Он хочет есть? Хочет ведь? Да как это связано с таким горьким плачем. Может, он ранен? Ему неприятно? От чего он вдруг плачет? «Подожди-ка…» Макак поднимает глаза на единственную близкую живую душу в комнате. «Уши», — произносит Сяоли одними губами, и Макак тотчас понимает, выпрямляет уши и сдирает тщательно уложенные чары долой. Его звездочка почти сразу прекращает рыдать: малыш жалко всхлипывает и мокрыми глазами утыкается в лицо Макака. Кажется, обезьянку совсем не смущает шрам поверх белого глаза… значит, его сын плакал только из-за отсутствия блестящих ушей. От этого Макак, вздыхая, наклоняется и зарывается носом в мягкий шерстистый лоб золотистой макушки. Чувствуя, как пальцы бегают по его черепу, и тянут за разноцветные уши, он закатывает глаза. Что ж. Придется дать сыну привыкнуть к его виду до того, как они покинут убежище. Макак не может позволить себе остаться здесь даже на еще пару дней. Витает что-то такое в воздухе. Ему нужно уйти, и это желание пробирает его до костей. Макак не скажет точнее… но в последний раз, когда он не обращал внимание на свое чутье, он получил посохом в голову. Приходит с опытом. Когда Сяоли подходит, держа в руках кружки, он садится за стол. — Я должен срочно уйти, — говорит он ей. Судя по странному выражению, которое на мгновение принимает лицо Сяоли, она понимает. — Все хорошо, — говорит старушка, устраиваясь напротив него. — Нам всего лишь нужно достать немного одежды, подобрать обувь получше и собрать припасы. — От его настороженного вида она только фыркает: — Не бойся, это недолго. Держи, — она протягивает ему руку с дымящейся чашкой. Макак осторожно принимает ее, уворачиваясь от тоненькой любопытной ручки, которая стремится потрогать за кружку. Пальчики сына едва касаются горячей поверхности прежде, чем тот с тоненьким воплем отпрыгивает — урок усвоен. Макак слегка улыбается. «Глупая звездочка». — Значит, идем? — спрашивает он. Сяоли поднимает бровь и потряхивает головой, после чего поднимается и что-то достает из-под стойки. Она присаживается на место и ставит находку на стол. Это оказывается двумя тарелками свеженарезанных фруктов… включая манго. Макак же вчера съел из холодной коробки почти все фрукты. Он тяжело поглядывает на Сяоли, чувствуя, как по позвоночнику внезапно пробегается леденящая жуть. — Ты что — выходила из?.. Сяоли останавливает его, поднимая вверх палец: — Разумеется нет, — возражает она ему серьезным тоном. Затем поправляется: — Попросила доставить. Чудеса технологий. А теперь живо ешьте, вы оба, — объясняет она ему, а Макак, в очередной раз, сбит с толку. С каких это пор простым гражданам теперь преподносят еду, как дворянам? И снова эта ледяная коробка. Это время для него чересчур чудесатое. И хуже всего эти стальные повозки. Вместо того, чтобы продолжать болтовню, он смещает внимание на тарелку с кусочками фруктов. «Спасибо», — говорит он и вынимает сына из-под рубахи. Детеныш тихонько попискивает, но, когда его нос ловит запах еды, он очень скоро обращает всё внимание к ней. Сяоли прыскает и наполовину прикрывает рот чашкой чая. — Ешь, — командует она, и Макак может и старше ее на несколько сотен лет, но выполняет приказ. . . . Весь следующий час они собираются. Сяоли дает ему одежду: «Из старых вещей моего сына. Они для тебя чуть велики, но походи пока в них, пока мы не купим тебе нормальную одежду», — и что-то, что она зовет рюкзаком. Макак какое-то время тупо пялится на уродливые ремни, но, когда Сяоли показывает ему обширные внутренности необычной котомки, он подчиняется. Приходится немного помучиться, чтобы засунуть рюкзак под плащ, но у него получается. Он прибирает ключ в рюкзак, не обращая внимания, как подозрительно притих костяной артефакт. Холод еще бегает там, по затылку, но есть в этой хватке какая-то слабость, будто ключ сейчас вовсе… не здесь. Глупость, конечно, но Макак обещает себе не спускать с него глаз. Мало ли на что он способен, так что лучше уж быть наготове. Он возится с длинной, темно-красной рубашкой, данной ему Сяоли, и хмурится, когда пара когтей прокалывают ткань изнутри. В какой-то момент этой сцены, Сяоли наконец-то вздыхает: — Хватит таскать ребенка за пазухой, — высказывает ему она, когда он уговаривает капризную обезьянку повернуться и вцепиться в его, Макака, шерсть. Звездочка выражает своё недовольство возмущенным чириканьем. — Дай ему воздух и свет, ради Будды! — добродушно ворчит Сяоли. Макак трясет головой. — Его не должны видеть, — напоминает он ей таким тоном, чтобы отбить желание задавать лишние вопросы. Сяоли плотно сжимает губы в раздумье: — Тогда сделай то же, что ты делал со своими ушами. Измени внешность этими… — предлагает она и хмурится, пытаясь подобрать слово. — Чарами? — Чарами, — подтверждает Макак, затем так и делает. Он приступает без долгих раздумий. Сначала Макак изменяет цвет его шерстки — он сглатывает комок дурной тошноты, когда окрашивает ее в такой же матовый, угольно-черный, делая похожей на свой. Убрав самую примечательную черту своей звездочки — светло-золотой мех — Макак вносит еще пару правок во внешность ребенка и превращает легкий персиково-оранжевый узор на мордочке малыша в свой кроваво-подобный оранжевый. Наложив эти нелегкие чары, он мысленно отходит назад и смотрит результаты работы, тщательно проверяя паутину магических нитей. Он дергает за них, подтягивает пару раз, подгоняет, убирая все возможные огрехи. Необходимо убедиться, что внешне сын не отличим от своего же, Макака, отца. Теперь, как ни погляди, его звездочка уже совсем не похожа на Царя Обезьян. Макак облегченно вздыхает. Сяоли заглядывает ему под рубашку, чтобы посмотреть на ребенка, и хмыкает: — Неплохо, — говорит она, глядя на звездочку. Макак замечает, что она даже не пытается трогать ребенка. Это помогает его и без того расшатанным нервам. — Выглядит прямо как ты, но милее. Макак не думает, что в нем самом есть что-то милое. Его слишком беспокоит тусклость, от которой не получилось избавиться даже под душем, и то, что свет не отражается от его шкурки. Мрачная, еще и колючая, больше похожая на терновую шкуру оленя, чем на хорошо ухоженную, шелковую, мягкую шерсть демона. Раньше свет заставлял его белую шкурку мерцать, как усыпанную звездами парадную ткань… а сейчас это скорее черная дыра, которая поглощает все вокруг и не оставляет после себя ничего. (В тайне он надеется, что он просто болеет, и от этой проказы можно как-то избавиться.) — …спасибо? Сяоли пожимает плечами. — Давай поторопимся и соберем снаряжение, — говорит она, — потом провожу тебя до станции. . . . Бутылки воды. Пеленки. Сухие пайки. Макак абсолютно потерян, когда Сяоли таскает его от прилавка к прилавку, — от мелькающих ярких красок и света вот-вот заболит единственный видящий глаз. С одеждой сложнее всего. — А ну покажись, — нетерпеливо щелкает Сяоли, когда Макак выходит из примерочной, пытаясь удержать звездочку у себя на бедре и не дать клыкам сына испортить рубашку, которую они еще даже не взяли. — Не, зеленый тебе не к лицу. Макак бросает взгляд в зеркало, корчит гримасу, затем разворачивается и уходит обратно. . . . После беготни, которая, как считает Макак, длилась дольше положенного, он наконец собрал всё, что нужно. Он устраивается на скамейке и полный напряжения ждет, когда Сяоли купит выбранный им билет — до этого она добрых десять минут втолковывала, как работают поезда. Чтобы отвлечься, он рассматривает окружение, пока старушка разбирается с людьми за конторкой. Макак не ожидал, что станция будет такой оживленной. Ему приходится тайком подправить сыну заклинание глухоты, однако со своими ушами он ничего не делает — с этого момента он должен держать их востро. Даже если дорога до ближайшей к пустыне станции, которая составляет бо́льшую часть основной территории семейства Быков, обернется в несколько часов, нужно быть наготове. Если он пропустит свою остановку, то уедет в другой, более громадный город, который Сяоли зовет Мегаполисом. А Макаку совсем не хочется оказаться в городе, да еще и в городе больше. Ему даже думать об этом не хочется. Это поселение для него и так довольно большое. Сяоли возвращается достаточно быстро, размахивая разноцветной квадратной бумажкой, которую она предлагает Макаку. — Вот, твой билет. Он берет его, уворачиваясь от любопытной маленькой ручки, выпрыгивающей у него из рубашки, и, поднимаясь, бормочет: «Спасибо». Сяоли оглядывает его своим цепким взглядом, смотрит на его плащ и супится: — Ты всю еду взял… а, ну конечно, ты взял. Гм. Деньги? — Макак показывает ей странный мешочек, который она же ему и дала — кошелек. Сяоли удовлетворенно кивает. — Вроде всё, — замечает она, и есть в ее голосе какой-то легкий тон грусти, который Макак старается не слушать. — Похоже на то, — только соглашается он и поворачивается на железнодорожную станцию. Он чувствует, но… он не идет к зданию. Вместо этого, он глядит назад на Сяоли: она наблюдает за ним с легким прищуром. Попавшись, старушка грустно смеется. — Ну, что ж… — начинает она, взгляд ее скользит от детеныша к лицу Макака. Лицо смягчается. — Было приятно с тобой познакомиться. Надеюсь, ты доберешься туда, куда хочешь, невредимым, сынок. Макак принимает решение за долю секунды. — Люэр. Сяоли моргает: — М? — Мое имя. — Макак усилием воли преодолевает свинцовую тяжесть, которая вдруг легла на язык. Он видит в ее глазах восходящий свет понимания. Может, его имени и не нашлось место в истории, ведь Макак никому не говорил его за пределами Горы Цветов и Плодов, но ему от чего-то становится страшно… и в то же время, это ощущается как никогда правильным. Это меньшее, что он может предложить от себя этой доброй душе. — Люэр Михоу, — говорит он, наблюдая, как ее лицо меняется от удивленного к благородному. — Ох. Хорошо. Спасибо за то, что сказал, — говорит Сяоли с легкой дрожью в ответ, и вес ее слов дает Макаку понять, как она благодарна ему за оказанный ей знак доверия. — Ровных дорог тебе, Люэр, — говорит она более твердо, а затем улыбается. — А теперь вперед, в добрый путь! Макак фыркает. — Я не могу поблагодарить тебя в полной мере за всё. Сяоли трясет головой и отмахивается: — Всего лишь хочу отплатить этому миру хоть каким-то добром, — возражает старушка, гордо выпятив грудь. — И всё-таки это поистине благородно, — замечает Макак и слегка сводит брови на ее скромный отказ, — … и крайне опасно. — Слушай, Люэр… — ох как странно слышать, как кто-то другой говорит его имя. Макак не уверен, но такого не случалось, наверное, уже целую вечность. — Можешь сколько угодно притворяться темной и грозной лошадкой, но в полуголом демоне, который грабит холодильник на пару с дитем, нет ничего жуткого. Глаза Макака недовольно поблескивают. Его задели. Сяоли тем временем продолжает: — Найди время в поезде и придумай имя ребенку, — сообщает она, опуская вгляд ему на рубашку. — Да, — он сглатывает и машет хвостом под плащом. — Придумаю. — Гм, — ворчит Сяоли, бросая взгляд на часы в ближайшей стене. — Не торопись. Сердце подскажет, как лучше назвать. У тебя только одна попытка, в конце концов, — говорит она через какое-то время, когда вновь к нему поворачивается. Макак кивает, дыхание сперло. Дать имя ребенку кажется таким… …значимым. Его левая рука оборачивается вокруг живота, когтями цепляясь за новую рубашку. Макак сглатывает — впервые в жизни он не знает, что и сказать. Эта женщина так странно-проста в своей честности, храбрости и беззаботности к хаосу, с которым ворвался в ее жизнь Макак. Неужели сейчас все люди такие? Что-то он сомневается. — Спасибо, — повторяет он, чувствуя, как губы дергаются в подобии жалкой улыбки. Сяоли лишь ухмыляется, ее улыбка расправляет на ее лице все морщинки. Макак уже долгое и долгое время не помнит, чтобы ему кто-то так улыбался. Ее радость и грусть в этот миг ощущаются почти неподъемными. С тяжелым сердцем он поворачивается и устремляется в здание станции. . . . Не замечая бледного голубя, который, сидя на вывеске, вдруг, уловив запах нечисти, напряженно встает. . . . На другом конце города пара золотых глаз моментально распахивается. — Клон засек магию смерти. Ночжа подскакивает с обеспокоенным «Где?», держа копье наготове, когда Укун скользит с края небоскреба и живо приземляется на свое облако. Укун чувствует, как губы кривятся в ухмылке. Наконец-то, хоть что-то! — Восток! — зовет Укун, вытягивая руки и улыбаясь, пожалуй, чересчур уж злорадно. — Они пытаются покинуть город, лучше поторопиться! — говорит он своему брату. Ночжа на мгновение закрывает глаза, затем открывает, радужки розовато пылают: — Сообщил Эрлан-шеню, — говорит он Укуну, но ему сейчас всё равно. Он видит цель, для него не существует препятствий! — Выдвигаемся, братец... Земля трясется. Укун застывает, находя глазами Ночжа. Божество глядит так же обалдело, как он. — Какого?.. Мир разражается ревом. Б А Х! Небоскреб за ним дрожит. Окна разбиваются вдребезги. Воют машины, кричат их водители. Укун с разинутыми ртом и глазами застывает на месте, когда весь город заливается гулом автомобильных сигналов и человеческих криков. Что за взрыв? Он видит дым вдалеке... что случилось? Кто-то нападает на город?! Если это демон, то зачем нападать в самый неподходящий момент, с тремя богами под боком? Люди уже давно не воюют, так в чем дело...? Пока Укун безуспешно пытается строить догадки, глаза улавливают нечто, от чего его сердце пропускает удар. ...одна из самых высоких башен города сейчас кренится прямо на горизонте. Не нужно иметь шесть ушей, чтобы слышать в какой хаос под ним погрузились улицы города. Стекла трещат, разбиваются, плач смертных людей нарастает, в то время как фундамент небоскреба стонет, силясь остаться стоять. Зеркальная отделка лопается, стальные крепления, не выдерживая веса здания, противно ревут и скрипят... оно упадет, оно точно упадет. Взрыв произошел, без сомнений, прямо у самого основания. Кровь Укуна стынет в жилах. От одних только последствий!.. Все мысли о том, чтобы поймать подражателя немедленно улетучиваются. Укун низко склоняется к облаку и мчится вперед, едва различая что ему там кричит с трудом догоняющий Ночжа. Укун не ждет: вырывает из гривы копну волос и бросает вперед. — Пошел! — ревет он и энергия, озаряя небо, вспыхивает золотом, когда волосы становятся его подобиями. Никто не ждет: они ныряют на улицу и рвутся внутрь падающего небоскреба, врываются через окна, разбивая в осколки стекло, хватают всех демонов и людей, кто попадется, и мчатся из здания так далеко, как только возможно. Укун рвется за ними, летит к небоскребу, и сердце ухает в пятки, когда замечает, разрушенную левую нижнюю часть небоскреба. Воронка становится больше, повреждения распространяются вдоль по улице. Лед липнет к земле, полу, автомобилям, — к красным пятнам, на которые Укун изо всех сил старается не смотреть, — и ползет вверх по стене небоскреба. Здесь действительно как будто взорвалась бомба... бомба, смердящая стужей и магией смерти, слишком уж схожей с той, что он последний день всё выслеживал. Осознание заставляет рычать в безысходности, ведь это и есть его подражатель, но всё произошло прямо здесь, хотя до этого клон учуял его на востоке — это означает только одно. Их двое. И один из них только что сделал свой ход. Они игрались, издевались над ним, рассеивая клонов, а теперь испытывают его, нападая на смертных прямо под носом Укуна. Поразительная наглость! Великий Мудрец бросает взгляд на здание, которое всё еще кренится, и рычит, ведя облако прямо к нему. Укун находит самую прочную часть небоскреба, вгрызается руками прямо в бетон и толкает, не давая зданию всё больше наклониться вперед. Человеческие строения, при всех их причудах, не настолько крепкие, как здания небожителей. Укун не может держать его вечно: точка, за которую он взялся, недостаточно прочная, чтобы выдержать полный вес здания. Поверхность стены на его глазах и под пальцами уже начинает трещать. Он замечает, как Ночжа делает то же, что и он: пытается держать башню, пока клоны Укуна уводят смертных из здания. Этого недостаточно. Здание крошится прямо под пальцами, оно слишком хрупкое, даже руки бессмертных не могут долго держаться. Дрянь. Дрянь. Он чувствует чье-то присутствие неподалеку и поворачивает голову так круто, как может. Трое глаз смотрят на него в упор свысока. Укун никогда не был так рад видеть этого гада. — Ей! — натужно кряхтит он, глядя на парящего бога, который наблюдает за тем, как он обливается потом под зданием. — Ей ты! Какого дьявола ты просто стоишь? Помоги! — рвет Укун глотку, смотря, как Эрлан-шэнь скользит взглядом по нему, к Ночжа, на здание и быстро оценивает положение. К гневу Укуна, божество трясет головой. — Ты уловил магию смерти на востоке, всё верно? — говорит Эрлан-шэнь. Укун сразу понимает, куда тот пойдет, и хочет кричать. Вместо этого он обнажает клыки: — Дружище, на моей спине чертово здание, лучше сделай что-нибудь и!.. Эрлан поворачивается спиной, глаза искрятся чем-то темным и победоносным. — Это помеха! — заявляет Эрлан, и да, это в самом деле отвлекающий маневр, но Укун всё равно пытается не допустить, чтобы несколько сотен смертных душ были расплющены, это важнее всего. — Преступник сделал это, чтобы сбить нас со следа — нужно продолжить преследование! — торжественно заявляет Эрлан, улетая. При виде покидающего их небесного собрата, Ночжа кричит: — Владыка Эрлан, умоляю!.. Эрлан поворачивается, смотря на восток. Гнев и ужас Укуна растет. — Эта кровь лежит у них на руках! — громыхает он и выхватывает из ножен клинок. Укун ненавидит это лицо: праведное, с довольным блеском в глазах, едва скрываемым за официозными речами. Укун клянется, не будь здесь Ночжа, и этот подонок бы наверняка осклабил зубы от удовольствия. Ведь вот оно — вот! — его звездный час. Укун и Ночжа сейчас пытаются не дать зданию раздавить буквально сотню смертных. Они не в состоянии догнать подражателя. Эрлан в состоянии, а сами они неотвратимо отстанут, неспособные помчаться за ним. Идеальная возможность дать вояке присвоить себе все заслуги, и плевать, что это именно Укун весь в мыле почти сутки прочесывал эту брошенную богом дыру вместо города. Столько усилий, и Эрлан приберет всё к рукам. И все эти домыслы только подтверждаются, когда Эрлан пулей выстреливает не куда-либо, а именно в небо, направляясь к востоку. Укун видит, как тот исчезает в синеве небосвода, и не может задушить в себе рев: — Будь ты проклят, ублюдок! Груз на спине вдруг ощутимо давит сильнее, давая напомнить ему о себе. — Братец, держись! — вопит ему Ночжа и взлетает. Укуну остается лишь ждать, в отчаянии наблюдая, как трещина в стене, что он держит, становится всё шире и шире. Ночжа вскидывает копье и вращает им над головой; нити света с вихрем, кружась, вылетают из кончика крутящегося орудия и затвердевают в длинные ленты, которые живут своей жизнью. Вытягиваясь и качаясь, словно тростник на ветру, они устремляются вниз и обвиваются вокруг здания, скрепляя его. Укун чувствует, что вес уже не так сильно давит, и облегченно выдыхает, отрывая наконец руку от потрескавшейся стены, и вырывает еще пучок из гривы. Клоны сливаются в волны, врываются в здание, хватают оставшихся смертных, и пикируют вниз, уводя обалделых прохожих как можно дальше от улицы. — Укун, можешь починить здание? — Не могу, не без посоха! — шипит Укун, не в первый раз уже виня отсутствие своего оружия. Сейчас, когда он действительно нужен, Укун так не кстати решился попробовать и преподать братцу Ню Мо-вану урок. — Придется осторожно положить его вниз! — рявкает он. Хрясь! Окно рядом с Укуном ломается вдребезги, осыпая его градом осколков, когда вылетает клон с полными руками кричащих людей и докладывает: — Смертные покинули здание, босс! — Ох, слава Будде, — бормочет под нос Укун. Он смотрит наверх: — Ночжа, начинай опускать! Медленно, с болью они приступают. В этом время Укун молча обещает прикончить ублюдка. Пусть только Эрлан попадет ему в руки — он его придушит. Если не повезет и Эрлан убьет самозванца раньше него, что ж... … Укун так и видит, как тот, льстиво скалясь, присваивает себе все заслуги и благодарность Небес. «Чисто сыграл, подонок». . . . Макаку не нравится поезд. Внутри не настолько плотно, как он боялся, но достаточно трудно пробираться через толпу, занимая себе место в углу жестяной будки, которая является частью того, что Макак считает даже хуже железных повозок — цепь железных повозок, крепящихся друг за другом и рождающих самую невыносимую гудящую какофонию, которую Макак когда-либо слышал у себя на веку. Помнится, он наблюдал извержение вулкана. Это каким-то образом хуже. «Главное, что мы движемся», — мрачно размышляет Макак, примостившись у себя в уголке и посматривая на небольшую толпу демонов и людей, которые сидят впереди. Его ценный груз тихонько посапывает у него на груди в полусне — печать глухоты творит чудеса. Во всяком случае, ему сейчас много спокойнее, чем Макаку. Он подбирается ближе к углу стенки на своем месте и подтягивает под себя ноги. Согласно карте Сяоли, в дороге придется провести, как минимум, еще шесть часов, так что у воина тени предостаточно свободного времени. И ни в один из часов он не будет способен заснуть… Поезд под Макаком вздрагивает. От скрежета металла и стальных шестерней отбрасываются чары у него на ушах. Макак хмурится, озирается и замечает, как ровно тем же занимаются и все пассажиры, когда повозка под их ногами вдруг замедляется. Его беспокоит их замешательство. Так не должно быть, ведь так? Поезд отбыл от станции минуты назад… они ведь пока не прибыли до следующей станции? Он напрягает уши, чтобы прислушаться к разговорам вокруг. Среди гула машин сложно вычленить что-то вменяемое. — Почему стоим? — кто-то визжит. Макак жмется к углу, тревожное предчувствие, не связанное с ключом в рюкзаке, растет в его сердце. Рука крепче обхватывает низ живота, напрягаясь вокруг мерно посапывающего легкого груза, прижимает к себе. Макак обещает его защитить. «Нужно убираться отсюда через тени к чертовой матери». Здесь что-то не так. Уши Макака подергиваются. …затем железная стенка слева от него разрывается, как скорлупа от яйца. Мир погружается в хаос. Кто-то кричит. Кто-то плачет. Люди и демоны, как один, то зарываются под сиденья, то встают, то снуют — отчаянно ищут возможность сбежать, а Макак только и может, что оставаться сидеть, оглушенный, он чувствует, как знакомая небесная энергия пробирает его до костей, наполняет каждую клеточку тела чистейшим, первородным, ни с чем не сравнимым, истинным ужасом. Нет. Нет. Нет нет нет… Только не он, кто угодно, но только не он… Эрлан-шэнь приземляется внутри вагона, огненный меч полыхает в руке. Его глаза шарят по пассажирам… и находят Макака.