Sunbreak

Десять лет прошло с тех пор, как их царь был охвачен волшебным браслетом и отправлен на суд к Небесам. Царство Сунь лишилось царя, но не стойкости. Они думали, что они в безопасности, что их оставили гнить без своего повелителя… что их клыки, благодаря которым они могли противостоять такому ужасающему Войску, теперь были вырваны после победы над сильнейшим из них. Им ничего не оставалось, кроме как ждать и надеяться, что боги даруют их царю хоть толику милосердия, или что Царю Обезьян хитростью удастся сбежать. Их царь всегда был слишком находчив, чтобы долго сидеть взаперти, и, если он еще жив, то есть и надежда, что с магией он выскользнет из любых наложенных богами оков. А до тех пор… Царство Сунь утопает в крови. Уязвимое. Истощенное. В битве против Небес многие пали… только сильнейшие были способны противостоять мощи войска Небесных чертогов, и эта часть выжившей армии была лишь горсткой взрослых демонов, и никого нельзя противопоставить славе и мощи внушающего страх Сунь Укуна. Они беззащитны. С восходом солнца на них нападают охотники, с закатом появляются демоны; многие либо бегут, либо болеют, либо их ловят и убивают разбойники, что стремятся разграбить владения могущественного Царя Обезьян — царство Сунь стремительно теряет в числе. Не важно сколько они ставят ловушек, сколькими чарами они окутывают остров, или сколько молитв совершают старейшины над пленным царем — нет ничего, что остановило бы бойню. Остались только они: горсть бессмертных обезьян, чьи имена вычеркнули из Книги Мертвых, да небольшая группка яогуаев, что цепляются за свой горный дом. Остальное потеряно. Макака, как единственную оставшуюся небесную обезьяну, возвели в лидеры. Ему претит эта роль, он предпочитает ей пост советника, который дал ему Сунь Укун: подальше от политики, но достаточно близко, чтобы царь оставался доволен. Теперь он и центр, и тыл, вынужденный взять в руки бразды. Он изо всех сил исполняет свой долг. Ради своего друга. Своего солнца. Затем в их владения ступает Эрлан и не приносит ничего кроме смерти. Генерал Пэн и маршал Лю сгорают первые. Первая линия обороны острова давно прорвана, когда Макаку доносят о высадке сил на границе Горы. Боги, уязвленные силой Царя Обезьян, спустились в их разрушенный рай, желая лишь одного — потешить свое самолюбие. Его солнце покинуло их, и Макак, будучи полноправным главой, пытается спасти столько обезьян, сколько может, пока сама Гора Цветов и Плодов пылает вокруг. Он посылает их под землю, в пещерные сети за водопадом и ставит многогранную печать на потоки воды, чтобы ни один бог не мог пройти, не ставя на кон волшебство, от которого печать будет становиться только сильнее. Это делает из пещер неприступную крепость. Требуется три часа, чтобы произнести заклинание и привести в порядок печать. В ходе действий генерал Ба и маршал Ма умирают. Остается только одна хоть на что-то способная обезьяна, и Макак, проверив, что вход надежно запечатан, осматривает гору. Он ощущает жар горящих деревьев на своем перламутровом мехе, слышит крики животных, горящих живьем, чувствует запах паленой плоти яогуаев, что не успели спастись. Он уже слышит победное ликованье богов. Он не может сражаться против Эрлан-шеня один. Или, скорее, не должен. Но Макаку не дают выбирать. Он погружается в тени и позволяет себе закричать. Может, он не так силен, как Сунь Укун, но его всё еще стоит бояться. Он — Царская Тень, и раз они боятся Великого Мудреца, Равного Небу, то должны научиться бояться и его отражения. Тени разрастаются по всему острову, забирая мелких богов, которые решили отойти по нужде. Его очень скоро замечают, и стоит ему утащить в тень третьего бога, как его ударяет пылающий жаром клинок, вынуждая покинуть царство теней и выйти на свет. Макак стоит напротив бога один. Создание, окруженное наблюдающими с интересом богами у него за спиной, наблюдает за ним свысока, держа в руках меч. Эрлан-шэнь во плоти, и всё внимание обращено на Макака. Время действовать. Макак делает вдох и опускает зубчатый посох. — Уходи, — просит он мягко и так сдержанно-серьезно, как может. — Сунь Укуна здесь нет… этому острову нечего тебе предложить, — продолжает Макак и опускает плечи так, чтобы казаться настолько жалким и слабым, насколько возможно. Это не трудно. Макак измотан. Жалок, изнурен, утомлен. Несложно создать видимость слабости, когда сил почти не осталось. Бог наклоняет голову ближе. Меч опускается. — В этом месте он держит армию. Макак трясет головой. — У нас нет желания сражаться с тобой, — утверждает он сдержанно, голос колеблется, когда глаза бога вспыхивают от восторга, скрываемым за вуалью спокойствия. — Мы не в состоянии драться с тобой: все, кто здесь есть — не военные, помилуй хоть невиновных. Эрлан молчит, размышляя. Грудь Макака начинает наполняться надеждой… — Здесь нет невиновных. Сердце Макака падает вниз. — Только демоны. Только звери, — холодно продолжает Эрлан. — Как воин Небес, я не могу допустить появления новой угрозы в виде каменной обезьяны. Одного Сунь Укуна достаточно. — Так ты хочешь сжечь всю гору дотла? — не может сдержаться Макак, голос растет от неверия, гнева. Бог качает головой и выпрямляется; его лицо, всегда невозмутимое, всегда собранное, совсем выделяется на фоне крови и пепла, прилипших к клинку. — Тяжелое решение, — провозглашает Эрлан казенно-возвышенным голосом, и Макак, не в силах сдержаться, обнажает клыки: все попытки создать видимость слабости, надавить на жалость, рушатся, когда огонь пылает внутри и заставляет его тени расти. — Но я не могу позволить существовать подобной угрозе. Таков мой священный долг. Макак хочет кричать. За всеми этими слащавыми речами, он видит спрятанную изощренную злобу. И в этот момент Макак понимает, что он не ошибся, что он с самого начала был прав. За этим не стои́т ничего, кроме мелочной мести. Это божество такое же дьявольское отродье, как и яогуаи, коих еще носит земля. Говорить уже не о чем, и Макак, быстро составив план, кидается в бой. Схватка безжалостна. Макак делает всё возможное, чтобы задержать, извести и ранить божество… но третий глаз видит сквозь его ложь, его тени, — ему никогда не ударить небожителя в спину, никогда не вонзить ножи в священную плоть, которую укрывают мерцающие пластины доспехов. Он бьется в неравной борьбе. …но разве не в этом вся суть? Эрлану достаточно одного взмаха меча, чтобы опалить его волнами нестерпимого пламени — пламени, что пожирает тени и вытаскивает из их царства, заставляя выйти на свет. Макак пытается нанести удар снова и снова… посылает теневых клонов напасть со спины, но Эрлану стоит лишь щелкнуть пальцами, чтобы всполохом энергии развеять их прежде, чем они тронут хотя бы волосок на его голове. Бой оканчивается за десять минут. Его магия истощена после наложения печати, его тени рвет на части небесный огонь. В изнеможении Макак спотыкается и давится воздухом, лицо пылает от стыда, когда он слышит, как боги заходятся смехом над его головой. Эрлан же молчит. И лишь наблюдает, как воин тени падает коленями в грязь и остается лежать; посох на расстоянии вытянутой руки, но они слишком дрожат, чтобы достать до него. Макак, где есть, встает на колени, без сил, без магии. Сейчас, когда он стоит на коленях в пепле и грязи, вкус персиков на языке ощущается горьким воспоминанием. Он слышит гогот богов наверху и, сквозь стремящиеся к глазам слезы, проклинает всех из них до единого. Он сломлен. (Но разве не в этом вся суть?) Эрлан приземляется напротив и ногой прижимает посох к земле. От звука ломающегося пополам оружия Макак передергивается. Он низко опускает голову и ненавидит то удовольствие, которое так и сочится из этого бога. — Где остальные? — приказывает Эрлан отвечать. Макак закрывает глаза. — Их нет, — признает он и открывает их, чтобы взглянуть богу в лицо. Вид у Эрлана непроницаемый, сдержанный… только в глазах у него что-то блестит от восторга. — Их больше нет. — Никого? — Макак улавливает удивленный оттенок в этом вопросе. Само его существование разъедает рассудок. — Никого, — без капли лжи утверждает Макак, ведь все оставшиеся яогуаи горы не больше, чем дети. Не осталось ни одного из придворных чинов царства Сунь. Все погибли… только дети остались, достаточно взрослые, чтобы самим заботиться о себе в безопасности подземных чертогов. Легко врать, когда то, о чем говоришь, вовсе не является ложью. — Никого кроме меня не осталось, — отвечает Макак и смолкает, ожидая собственной гибели. И в этом он тоже не врет. Военачальников нет. Командующих нет. Те солдаты, которых оставил Укун, сгорели в огне. Больше нечему угрожать Небесам. Только Макак. Эрлан-шэнь, по-видимому, удовлетворенный, отходит назад. Макак старается не показывать своего облегчения и вместо этого опускает голову ниже, и беззвучно рыдает, чувствуя, как капли слез струйкой бегут по лицу и падают на землю, что запятнана кровью. Усилием воли заставляет себя не стирать их со щек, заставляет показать свою уязвимость, пока стыд всё больше съедает его изнутри. Ведь если нет, то Эрлан не поверит. Если нет, то Эрлан не закончит. Эрлан осматривается: наблюдает за горящими садами, чахнущими цветами, жженой травой. Он поворачивается обратно к Макаку и убирает меч в ножны. Голос возвышается над ревом горящего леса, сдержанный, но всё же тяжелый в своем обещании: — Твой повелитель проведет вечность под горой, сожалея о том, что осмелился посмотреть на Небеса и назваться нам равным. Он смотрит на гору поверх их голов и криво улыбается. — Оставайся здесь, обезьянка, — говорит Эрлан, и Макак скалит зубы, не смея огрызаться в ответ. — Оставайся и жди на этой бесплодной скале. И если когда-нибудь на Укуна снизойдет милосердие… — он с омерзением сплевывает, а Макак воспринимает это выступление с радостью, ведь он был прав, его царю удастся сбежать, его друг вернется к нему… — …я хочу, чтобы ты доложил ему о последствиях его мятежа. Эрлан отходит, молчит, затем вновь глядит на него. — Это его вина, — говорит ему бог. — Твой дом сгорел, бедная тень, и некого в этом винить, помимо него. После этого он легко, словно перышко, поднимается в небо. Утонченный, самый настоящий божественный воин, каким он является в сказках, Эрлан-шэнь не обращает на него ни одного прощального взора. Он один. Макак опускает и прижимает лоб к земле в безмолвной молитве. Если бы Укун остался… Если бы он не посеял вражду между драконами, украв их сокровище… Если бы он не принял на Небесах ту работу… Если бы он извинился, если бы он не съел эти проклятые персики… Его вина, — рычат его тени, гниют в голове, отравляют. — Его вина, это всё его вина! Повесив в принятии голову, он даже не сдерживает внутри душащих его горьких рыданий. Макак сломлен, истекает кровью, ранен в сердце, тело и душу, но уловка работает. Эрлан-шэнь видит его падение, видит Гору Цветов и Плодов, объятую пламенем, и задетое самолюбие божества наконец-то утешено. . . . Последствия так же трудны, как сражение. Четыре военачальника пали. Что оставалось делать солдатам? Уйти. Царства Сунь больше нет. Остались лишь дети и разрушенный рай. — Где наш царь? — Где наш царь? — Макак, куда ушел царь? — Я не знаю! — как-то прокричал он в сердцах. Они не слушают. — Что будешь делать, Макак? — Почему не найдешь его? — Где наш царь?! Каждый день сотни глаз у него на спине, сомневаются в каждом решении, оценивают каждый шаг, вес их вопросов ощущается на плечах тяжелее горы. Пока Гора Цветов и Плодов не распустится вновь, пока Сунь Укун не вернется домой, они уязвимы, вынуждены зарываться в пещеры и прятать припасы в убежище за водопадом. Другим обезьянам не нравится… Макак вынужден каждый день выслушивать их жалобы и напоминать себе, что они еще молоды, едва старше детенышей, их матери и отцы пали в бою, ради того, чтобы они увидели новый рассвет. От этих мыслей не становится проще. Он всё еще единственный взрослый из тех, кто остался. Группа подростков, которым удалось выжить, которые слишком гордые, чтобы провести следующие несколько лет под землей, со временем удирают под ночь. Они отправились в поисках лучшей жизни, Макак понимает, но и любить их за это не может; ему оставалась последняя роль, ненавистная — владелец детского дома и воспоминаний о старых, когда-то полных радости днях. Ему, как и им, хочется, чтобы солнце вернулось домой, если не больше. В конце концов, в небе не может сиять одна лишь луна. Да и тени без света никогда не закончатся. (Это его вина, что нас сожгли, не правда, Люэр?) . . . — Шестиухий Макак. Его прозвище выплевывают с такой ненавистью, что Макак не может дышать. Только с гулко бьющимся сердцем неотрывно смотрит на грозно нависшего бога над ним. Из всех возможных вещей, что могли бы быть, из всех возможных вещей, что могут быть, — это, наверное, его самый худший кошмар. Потому что Макак знает, как работает это божество. Не моргай. Не дыши. Не давай ему ничего, ведь Эрлан-шэнь набросится на всё, что увидит, на всё, что сможет увидеть своим третьим глазом. Макаку остается только смотреть, как бог спускается в железный вагон, не обращая внимания на смертных, что пытаются выбраться, убегая в другие вагоны. — Ты издох вечность назад, — Эрлана говорит четко, хотя Макак слышит сталь в его голосе, и удивление превращается в нечто более мрачное, более злобное. Гневное. Обличающее. — Что это за грязное колдовство? Как удалось вернуться тебе на грешную землю? Макак не говорит ничего. Глаза бога сужаются в немом порицании. — Вот оно что. Тени едва успевают оттащить Макака вниз прежде, чем его голову мечом отсекает от плеч. Макак падает в тени и начинает бежать, сердце колотится, пока он прижимает ближе к груди свой ценный груз и молится Будде о том, чтобы Эрлан не достал до него. Тенью он проносится между ног у Эрлана, опрометью бросается прочь из вагона и падает несколько метров вниз прямо в лес. Поезд остановился на каменном высоком мосту, который, кажется, уходит еще далеко вдаль; тени его кажутся бесконечными, и Макак использует это, как преимущество, сохраняет драгоценную магию, оставаясь в естественно созданном сумраке, и спешит на восток по путям. За собой он слышит крики смертных людей, что не успели уйти от нападения божества. Он слышит, как огонь пожирает свежую плоть, слышит крики горящих в агонии — тех, кто просто стоял на пути, и которые не значат ничего в великой сути вещей. Эрлан пробьет себе путь через них, если будет угодно Небесным чертогам, и самое главное — если будет угодно защитить свою честь. Макак обречен. Он бежит. Кидается из сумрака в сумрак с гулко бьющимся сердцем и чувствует жар горящего меча у себя на спине, который разрезает его тень с легкостью, на которую способен только небесный клинок. Эрлан вырвет его из царства теней, Макак знает это. С этим он знаком лично. Ему не положиться на тени в этом побеге. …но что ему остается делать? — Не беги от своей участи, дух! — обрушивается Эрлан на него, летя за плывущей тенью Макака. Он быстр, но не настолько, насколько, знает Макак, он способен. Бог с ним играется, тянет время, дает потратить жалкие крохи сил и магии, пытаясь избежать неотвратимого приговора. Эрлан берет столько времени, сколько захочет, словно тигр играется с мышкой. От этого унижения лицо Макака начинает гореть. «Как он смеет». — Будь возвращен в мир иной, откуда пришел, ты не заслуживаешь этой свободы! — кричит Эрлан ему вслед, почти что ругает его. Макак не обращает внимания. Пусть он не может сбежать, но он может схитрить. …но в этом случае он не уверен — как. Ему не сбежать, ему не оттянуть время, особенно, когда тянуть нечего… Макак один и он умрет один, как тогда. Нет, напоминает он. Не один. Ребенок… Если он умрет, то ребенок… Свет перед его глазами взрывается. Макак кричит, в то время как тени искривляются и выплевывают его, рука мотается, когда он приземляется и катится несколько раз. Он спешит свернуться в клубок, чтобы сберечь свой ценный груз и вздрагивает от того, как его звездочка чересчур громко кричит от испуга и боли при внезапном толчке. Полный страха, он смотрит наверх, чувствует, как дрожат его ноги. Эрлан приземляется в нескольких шагах от него и с удивлением смотрит на грудь обезьяны. Сердце Макака падает, когда он видит, как лицо небожителя перекашивается из выражения удивленного… в темное, ярость пылает в горящих глазах. За эту долю секунды сердце Макака замирает от осознания, что Эрлан знает. Воинственное божество не ведает равных себе, благодаря третьему глазу: говорят, он способен видеть сквозь любые чары — в этом Макак убедился на собственном опыте. Это значит, что его сын с его ярко-золотистым мехом абсолютно нагой перед воином, а в мире существует только одна обезьяна с подобным окрасом. Макак сглатывает и отступает назад. Он не отводит взгляда от молчаливого бога, даже когда тот стоит и строит догадки. — Так вот она правда, — шепчет Эрлан. Его голос ровный, но теневой воин видит растущую ярость в той манере, как он до белых костяшек сжимает рукоятку меча. — Всё это время мы искали ребенка. Макак пятится. Руками крепко обнимает себя — свою звездочку. Он скалит зубы и машет хвостом, загнанный, он ждет момента, когда снова можно вернуться в тени, но знает — Эрлан снова вырвет его из них своей магией, словно Макак просто дитя. — Это был он, я прав? — Эрлан говорит спокойно, даже бормочет, его голос будто плывет поверх криков до ужаса запуганных смертных, и всё же он звучит так громко, так гулко. — Небесный луч, — винит божество растущим угрожающим голосом. — Это был он? Макак отчаянно мотает головой. — Мы здесь ни при чем, — он пытается лгать, голова кружится, в попытках хоть что-то придумать: обмануть, заклинать — что угодно, лишь бы убраться подальше от воина-бога, что угодно, лишь бы его сын был вне опасности, ведь он знает Эрлана, он знает, на что тот способен. — Мы просто шли по дороге… Эрлан с силой опускает ногу на землю. Она дрожит и мнется у него под ступней, грязь трескается под весом гнева небожителя. Макак затихает, глотка сжимается. Он знает, когда слова уже не работают. — Твоя ложь пустой звук для меня, ходячий мертвец, — обвиняет Эрлан, поднимая меч и приставляя острие к сердцу Макака. — Ты воняешь магией льда… от этого ребенка разит небесной энергией. — Запинка. — Это его ребенок, не так ли. Макак вздрагивает. Лицо Эрлана темнеет от немого согласия. Эрлан протягивает правую руку Макаку, — облаченная в доспех пятерня открывается, словно хочет схватить. Сердце Макака пропускает удар. — Отдай его мне, и я пощажу твою жизнь, — предлагает Эрлан, голос холодный. — Он должен быть отправлен под суд в Небеса. На какую-то жалкую долю секунды Макак соглашается. Но после немедленно отказывается, а всё потому, что Макак — жалкое, дрянное создание. Он демон, демон до мозга костей, и то немногое, что он присвоил себе, останется с ним, даже если он будет вынужден, защищая, драться за это. Эрлан-шэнь не тот, кому можно доверять: вся эта честь небожителя не помешала ему сжечь дотла Гору Цветов и Плодов назло Сунь Укуну. …что же он тогда сделает с ребенком, который выглядит в точности, как Великий Мудрец? Так что Макак трясет головой и с готовностью отходит назад. — Через мой труп. Губы небожителя дергаются. И в этот момент ужас пробирает Макака до самых задворок души, ведь он знает: это ловушка. Это именно то, чего Эрлан и хотел… чего бог ожидал. — Ужасно, что ребенок окажется в этом сражении, — мягко бормочет Эрлан, почти скорбно. Его голос громом гремит у Макака в ушах, потому что вот оно, то, чего бог добивался. — Поистине большая утрата. Глаза Макака распахиваются. Он отпрыгивает влево и взвывает чувствуя, как раскаленный клинок цепляется за край плаща, разрывая ткань. Жар опаляет спину, словно ударили раскаленной до красна стальной плетью. Макак падает, не в силах устоять на ногах, и задыхается, чувствуя, как сгорает спина. Он хочет подняться, сердце и душа обливаются кровью, когда слышит, как его звездочка кричит от ужаса, прижимаясь к нему. Он чувствует, как миниатюрные пальчики пугливо цепляются в кожу, хотят схватиться хотя бы за частичку того, что дарит спокойствие. Стыд и унижение прокатываются по телу и, кажется, приносят гораздо больше вреда, чем ударяющий в спину клинок. Ему не выиграть. Ему не выиграть. Ему не защитить сына. «Меня недостаточно, меня никогда не будет достаточно». Макак пошатывается, ноги под его весом дрожат, и он опускается на четвереньки. Пробует подняться еще раз… …после чего рука Эрлана хватается за его левую щиколотку и с силой сжимает. Макак взвывает, чувствуя, как его кости крошатся, словно трава, под беспощадными пальцами божества. Его дергают, тащат к богу, и Макак когтями цепляется в землю, в свои тени, и кричит от отчаяния: он всего лишь кукла в руках божества. Это не может закончиться так! Он не может позволить этому кончиться так! — Хватит бежать от своей участи, дух, — грохочет Эрлан. Макак смотрит на бога через плечо и силится сдержать слезы боли, когда видит грозную фигуру бога: он больше не держит его раскрошенную лодыжку, теперь он двумя руками берется за меч. Макак наблюдает, затихший от невыносимого ужаса, как клинок поднимают всё выше и выше, словно топор палача. «Он убьет нас обоих». «Сожжет нас, а пепел отнесет Небесам». Идеальное преступление. Его звездочка так мала, так тонка… они даже не разберут кто есть кто. Хитрый ход для Эрлана. Одним махом избавиться не только от недобитого зверя, но и от наследника своего заклятого соперника. Уже видно ликованье в небесных глазах. Меч поднимается, а затем устремляется вниз, в тот момент, когда Макак вливает в тени всю магию, что оставалась. Лязг! Меч останавливается в миллиметрах от лица обезьяны, тени обвивают клинок, едва его сдерживают. Удивление Эрлана спасает Макака и он призывает больше теней, чтобы связать его руки и ноги, закрепляя на месте. Бог ревет… и захлопывается, когда тень змеей обвивает глотку, хватает за подбородок и тянет назад. «Открылся!» — слева от себя Макак призывает тень, которая поднимается от земли, сворачивается и твердеет, превращаясь в иглообразное копье, и метит ее в горло Эрлана. Глаза божества распахиваются, и он дергает тени, рвет путы, вовремя отклоняется вправо и с легкостью избегает копья. Сердце Макака пропускает удар, и он пытается встать… о себе вновь дает знать щиколотка, которая ноет и крошится под его весом, выстреливая раскаленным до бела огнем прямо в ногу, от чего Макак до крови прикусывает нижнюю губу. Ему ничего не остается кроме как пытаться ползти, с трудом подниматься даже когда нога под ним заворачивается, даже когда пылает спина; сердце заходится, пока Эрлан за ним пытается вырваться. Ругань срывается с губ божества, в то время как сам он мечется, с легкостью разрезая клинком магию Макака на части: — Тебе не сбежать, Шестиухий! Макак с трудом подавляет горький плач от переполняющей его безысходности, когда чувствует, как божество за ним приближается; магия Эрлан-шеня пропитывает воздух, и тот начинает пылать от самой настоящей, истинно божественной мощи, которая настолько ярче и сильнее его собственной, Макака, испорченной магии, что становится ясно: нет места честной борьбе между ними. У Макака никогда не было и единой возможности выбраться. Он умен, он стратег, но даже с такой головой не избежать той участи, что настигает, когда противник оказывается сильнее тебя. И вот, Макак пытается встать еще раз, чтобы умереть хотя бы стоя на ногах, прижимая близко к груди свою звездочку, уже стоит на коленях, и тут что-то с металлическим лязгом ударяется впереди прямо в землю и медленно катится, останавливаясь перед ним. Он чувствует это больше, чем видит: оно гудит, испускает такую непонятную, но такую таинственную и радушную магию. Что-то знакомое. Макак моргает и сквозь слезы, сквозь боль принимает. Его рука опускается на что-то длинное, вытянутое, словно цилиндр, с жесткими краями. Пальцы Макака скользят вдоль чудно́го кольца и хватают его, осознание пронзает его в самое сердце, когда он пускает магию и знакомая, необъятная и спокойная магия приветствует его в ответ. Его. С ревом он поворачивается и ударяет Лампой Теней в живот Эрлан-шеня. Он улавливает удивленный вздох божества, когда сила древнего артефакта вдруг зажигается, после чего вокруг всё темнеет и начинают оживать тени. Столетняя магия пробуждается и мир погружается в мрак, бархатно-черные путы вырываются из пропитанной тенями земли и обворачиваются вокруг ног и рук божества, куда сильнее и туже, чем могла себе позволить слабая магия Макака. Волшебная Лампа оживает, ликует, и она голодна, готова отозваться своему создателю, готова поглощать и жадно проглатывать. Скрепя зубами и терпя боль, Макак держит Лампу строго на месте. Эрлан-шэнь кричит, в ярости дергается, силясь хотя бы сдвинуть клинок. Сердце Макака пропускает удар, когда Лампа не может продолжить делать то, для чего создана: тени окутали бога, но он всё еще слишком сопротивляется, чтобы его поглотил артефакт. Мир омывают серебрёные тени и пурпурный свет, и всё же магия Эрлана упрямо цепляется за свободу в этом круговороте. Лампа не в силах поглотить священного воина... он всё еще слишком силен. Макак продолжает проигрывать. Поверх воплей теней он слышит, как кричит его звездочка, но не смеет двинуться с места. Если он отпустит Лампу, что светится перед грудью Эрлана, магия ослабеет. Если он останется, что-то в конце концов должно получиться. Но... Если он ослабит внимание... Если он даст богу двинуть хоть пальцем... Он... Резкий, звонкий толчок эхом проносится по полю боя. Макак так и замирает с протянутой в воздух рукой, продолжая командовать Лампой, и в застывшей тишине замирает, наблюдая, как красные капли стекают по пальцам и окропляют укрытую тенью землю под ним. Из груди Эрлан-шеня торчит ледяная стрела. Макак поднимает глаза и ловит себя на том, что, не отрывая глаз, смотрит на полный удивление и ужаса взгляд божества, в то время как магия Лампы полностью оживает, и тени устремляются вверх, поглощая священную плоть.